Buch lesen: "Замок", Seite 5

Пятая глава

Совещание со старостой, к удивлению самого К., не вызывало у него тревоги. Он находил объяснение в том, что, исходя из первого опыта, контакты с графскими властями давались ему без особого труда. С одной стороны, это было связано с тем, что отношения с ним, очевидно, регулировались каким-то однажды установленным и выгодным для него регламентом, а с другой стороны, с поразительной слаженностью здешней службы, чье присутствие особенно полно чувствовалось там, куда она, по идее, не могла дотянуться. Пока он задумывался только о таких вещах, К. был недалек от того, чтобы считать свое положение вполне удовлетворительным, хотя во время приступов благодушия не забывал напоминать себе, что в них-то как раз и таится опасность.

Прямые контакты с инстанциями не вызывали больших затруднений, так как власти, даже самые организованные, имели своей задачей охранять от имени далеких, скрытых от глаз правителей такие же далекие, скрытые от глаз побуждения, в то время как К. вел борьбу за нечто осязаемое и близкое – за себя самого и, по крайней мере, в самом начале и по своей воле первым пошел в атаку. Причем в этой борьбе за себя он был не одинок, ему, очевидно, помогали другие, неведомые силы, на существование которых указывали ответные выпады властей. Заранее уступая в мелочах – а с чем-то другим К. пока не сталкивался, – власти лишали его возможности одерживать легкие победы и получать связанное с этим удовольствие, закладывающее основу уверенности для будущих, более серьезных схваток. Вместо этого власти дозволяли К. – правда, только в пределах деревни – делать то, что вздумается, потакали ему, подтачивали его силы уступчивостью, вообще избегали какой бы то ни было борьбы, выталкивая его в совершенно непредсказуемую, тусклую, чужую жизнь. Если не глядеть в оба, вполне могло получиться, что однажды, несмотря на любезность властей и полное соблюдение чересчур легких служебных обязательств, он поддастся на обман мнимого благоволения и настолько потеряет осторожность в этой другой жизни, что сорвется, и властям с той же мягкостью и приветливостью, почти против собственного желания, но в силу какого-нибудь неизвестного ему общественного уложения придется вмешаться и устранить его с дороги. Да и что есть эта здешняя, другая жизнь? К. ни в одном другом месте не доводилось видеть, чтобы служба и жизнь настолько плотно переплетались, что казалось, будто они поменялись местами. Что, например, значила чисто формальная власть Кламма над К. в служебных делах в сравнении с той реальной властью, которую Кламм имел над К. в спальне? Вот и получалось, что легкомысленность и некоторая расслабленность были уместны исключительно в прямых отношениях с властями, в то время как во всем остальном требовалось действовать с величайшей осторожностью и на каждом шагу оглядываться по сторонам.

Сперва визит к старосте полностью подтвердил мнение К. о местных властях. Староста, приветливый, гладко выбритый толстяк, страдал от сильнейшего приступа подагры и принял К., лежа в постели.

– Вот, значит, каков наш господин землемер, – сказал он и попытался приподняться, чтобы приветствовать гостя, но так и не смог. Виновато указав на свои ноги, он снова откинулся на подушки. Тихая женщина, в сумраке комнаты с маленькими окнами и вдобавок задернутыми шторами похожая на тень, принесла для К. стул и поставила его рядом с кроватью.

– Присаживайтесь, господин землемер, – предложил староста. – Расскажите, с чем пожаловали.

К. зачитал письмо Кламма и прибавил кое-какие соображения от себя. К нему вернулось чувство невероятной легкости общения с властями. Они брали на себя любые трудности, на них можно было все свалить, а самому оставаться свободным и ни за что не отвечать. Староста как будто тоже это почувствовал и настороженно заворочался в кровати. Наконец он произнес:

– Как вы, очевидно, заметили, господин землемер, я уже обо всем знаю. Я до сих пор ничего не предпринимал, во-первых, потому что болел, а во-вторых, потому что вы долго не приходили, и я решил, что вы сами отказались от этого дела. Но раз уж вы любезно нанесли мне визит, то я, конечно, должен открыть вам всю неприятную правду. Вас, как вы правильно говорите, вызвали как землемера, вот только землемер нам, увы, не нужен. Для него здесь не найдется даже самой завалящей работы. Границы наших маленьких угодий давно размечены, все тщательно учтено. Владельцы сменяются редко, а мелкие межевые распри мы улаживаем своими силами. Что у нас делать землемеру?

К. был в глубине души убежден, что услышит нечто в этом духе, хотя прежде о таком обороте вещей не задумывался. Именно поэтому он сразу нашелся с ответом:

– Я крайне удивлен. Это опрокидывает все мои расчеты. Смею лишь надеяться, что здесь закралось какое-то недоразумение.

– К сожалению, нет. Все обстоит так, как я сказал.

– Как такое возможно! Неужели я проделал долгий путь сюда, чтобы меня сейчас же отправили обратно?

– Это вопрос другого рода, и решать его не мне, а вот как возникло данное якобы недоразумение, я могу объяснить. В таком большом учреждении, как графская канцелярия, иногда случается, что один отдел не знает о распоряжении, отданном другим отделом, и наоборот. И хотя надзор свыше невероятно точен, он по своей природе запаздывает, и всегда может возникнуть небольшая путаница. Правда, это касается лишь пустяков вроде вашего случая. Я пока не слышал ни об одном промахе в больших делах, хотя, конечно, и мелочи бывают неприятны. Как это получилось с вами, я могу рассказать, не делая из этого великой служебной тайны, – я еще не до конца превратился в чиновника, ведь я крестьянин и крестьянином останусь. Давным-давно – на тот день я проработал старостой всего несколько месяцев – пришло распоряжение, даже не знаю, из какого отдела, которое в свойственной господам категоричной манере заявляло о необходимости вызова землемера и поручало общине приготовить все нужные для его работы чертежи и планы. Распоряжение, разумеется, не могло иметь в виду лично вас, оно было отдано много лет назад, я бы о нем и не вспомнил, если бы не заболел. Когда лежишь в постели, времени хватает на раздумья о самых смехотворных вещах.

– Мицци! – неожиданно прервав рассказ, позвал он жену, все еще вертевшуюся в комнате. – Посмотри, пожалуйста, в шкафу, может, найдешь там указ. – И объяснил: – Я его получил, когда только-только начинал службу и пока еще не выбрасывал ни одной бумажки.

Женщина немедленно открыла шкаф, К. и староста наблюдали за ее действиями. Шкаф был набит бумагами. Из него вывалились наружу две огромные папки, скрепленные веревкой для вязки хвороста. Женщина испуганно отпрянула.

– Внизу посмотри, внизу, – сказал староста, руководя действиями жены с кровати.

Женщина послушно стала выбрасывать из шкафа охапки документов, чтобы добраться до самых нижних. Бумаги быстро заполнили полкомнаты.

– Работы было проделано много, – кивал в такт своим словам староста. – Здесь лишь малая ее доля. Основную массу документов я держу в сарае, к тому же наибольшая часть потерялась. Кто уследит за всем этим добром! В сарае до сих пор лежит очень много бумаг. Ты найдешь указ, в конце концов? – прикрикнул он на жену. – Ищи папку, на которой подчеркнуто синим слово «землемер».

– Здесь слишком темно, – пожаловалась жена. – Пойду принесу свечу.

Она вышла из комнаты, ступая прямо по бумагам.

– Супруга для меня большое подспорье в трудной канцелярской работе, – вздохнул староста, – которой я вдобавок вынужден заниматься на общественных началах. Для письменных дел у меня есть еще один помощник – учитель, и все равно совершенно невозможно управиться в срок, остается слишком много хвостов – все то, что лежит вон там. – Он указал на еще один шкаф. – А я вдобавок заболел и окончательно утонул в бумагах.

Староста утомленно, но с гордым видом откинулся на подушки.

– Разрешите мне помочь вашей супруге искать, – обратился К., когда жена старосты вернулась со свечой, опустилась на колени и возобновила поиски указа.

Староста с улыбкой покачал головой.

– Как я уже сказал, у меня от вас нет служебных тайн, но позволить вам самому разбирать бумаги – это уж слишком даже для меня.

В комнате наступила тишина, нарушаемая только шорохом бумаг. Староста, видимо, задремал. Едва слышный стук в дверь заставил К. обернуться. Стучали его помощники – кто же еще. По крайней мере, они приобрели кое-какие манеры, не стали врываться в комнату без стука и сначала прошептали в приоткрытую дверь:

– На улице слишком холодно.

– Кто это? – всполошился староста.

– Мои помощники. Ума не приложу, где им лучше меня ждать. На улице слишком холодно, а здесь они будут нам надоедать.

– Мне они не мешают, – приветливо сказал староста. – Пусть заходят. К тому же я их знаю – старые знакомые.

– Они надоедают мне, – честно признался К. Он посмотрел на помощников, потом на старосту и снова на помощников – все трое улыбались одинаковым образом, как близнецы. – Но раз уж явились, то помогите хозяйке дома найти папку, на которой синим подчеркнуто слово «землемер».

Староста не возражал. То, что не позволялось К., очевидно, было позволено помощникам. Они немедленно набросились на бумаги, однако скорее рылись в них, сваливая их в кучу, нежели искали. Пока один читал по слогам название, другой вырывал у него папку из рук. Женщина попросту стояла на коленях перед пустым шкафом и, похоже, совсем перестала искать, во всяком случае свеча находилась от нее очень далеко.

– Говорите, помощники, – произнес староста с самодовольной улыбкой, как будто все вокруг происходило согласно его указанию, но никто об этом не подозревал, – вам надоедают, а между тем это ведь ваши люди.

– Нет, они только здесь ко мне прибились, – холодно ответил К.

– Что значит «прибились»? Они вам выделены, вы хотите сказать.

– Ну, или выделены. С таким же успехом они могли свалиться мне как снег на голову – настолько непродуманным было их выделение.

– У нас ничего не делается непродуманно, – поправил его староста. Он даже забыл о болях в ноге и, выпрямившись, сел на кровати.

– Ничего? А как же мой вызов?

– Ах, ваш вызов тоже тщательно взвешивался, однако планы спутали сторонние обстоятельства. Документы это ясно покажут.

– Эти документы вовек не найдутся.

– Не найдутся? Мицци, нельзя ли побыстрее? Впрочем, я могу рассказать всю историю и без документов. На тот указ, о котором я говорил, мы ответили: спасибо, землемер нам не нужен. Видимо, наш ответ не попал в отдел, издавший указ – назовем его отдел А, – а по ошибке попал в отдел Б. Таким образом отдел А остался без ответа, но и отдел Б не получил ответ целиком. По-видимому, часть документов либо застряла где-то у нас, либо потерялась по дороге, только не в отделе – за это я ручаюсь. Как бы то ни было, в отдел Б поступила одна пустая папка, в реестре которой значился отсутствующий на самом деле документ о вызове землемера. Отдел А тем временем ждал от нас ответа. Хотя у них имелись пометки насчет вызова землемера, референт, как нередко случается, причем случается даже при тщательном соблюдении всех процедур, рассчитывал на наш ответ, чтобы потом или вызвать землемера, или вступить с нами в дальнейшую переписку. Из-за этого он запустил отчетность и позабыл обо всем деле. В отделе Б пустая папка попала к референту, славящемуся свой дотошностью. Сордини его зовут, он итальянец, даже мне, человеку посвященному, невдомек, почему работника с такими способностями не продвигают наверх с пустячной должности. Этот Сордини, как и полагается, вернул нам папку, чтобы мы вложили в нее недостающие документы. Вот только после первого письма из отдела А успело пройти несколько месяцев, а то и лет. Понятное дело: если документ поступает по правильным каналам, то он попадает в отдел самое позднее через день и в тот же день обрабатывается, однако если он попадает не туда, куда положено – а в четко отлаженной организации найти ложный путь еще надо постараться, – то может путешествовать очень долго. Получив запрос от Сордини, мы не смогли точно припомнить связанное с ним дело, в то время мы работали вдвоем – я и Мицци, учителя нам еще не выделили, – копий за исключением самых важных документов мы не сохраняли и потому смогли ответить очень неопределенно, мол, мы ничего не слышали о вызове и в землемере не нуждаемся. Вам еще не наскучила эта история? – вдруг прервал свой рассказ староста, словно, увлекшись разговором, зашел слишком далеко или, по крайней мере, решил, что допустил вольность.

– Нет. Она меня забавляет.

– Я рассказываю ее вам не ради забавы.

– Она забавна тем, что позволяет заглянуть в до смешного запутанный механизм, от которого подчас зависит жизнь человека.

– Вы пока еще никуда не заглянули, – с серьезным видом произнес староста. – Послушайте, что было дальше. Наш ответ, разумеется, не удовлетворил Сордини. Я восхищаюсь этим человеком, хотя он для меня как чирей на шее. Он никому не доверяет, даже самому надежному человеку, на кого полагался бесчисленное количество раз; в очередном деле все равно ему не поверит, будто знать его не знает или, вернее, знает, но подозревает в нем прохвоста. Вообще-то правильно, чиновник таким и должен быть. К сожалению, мой характер не позволяет следовать этому принципу, вы сами видите, как я выкладываю вам, незнакомцу, все как на духу – так уж я устроен. А вот Сордини наш ответ сразу не понравился. Началась обширная переписка. Сордини спрашивал, отчего я возомнил, что землемер нам не нужен. Я, опираясь на изумительную память Мицци, отвечал, что эта идея первоначально возникла в служебном порядке (о том, что ее высказал другой отдел, мы, естественно, давно позабыли). Сордини спросил, почему я только сейчас упоминаю о служебной записке. Я ответил: потому что я только сейчас о ней вспомнил. Сордини: чрезвычайно странно. Я: для такого затянутого дела это вполне естественно. Сордини: странно потому, что записки, о которой я ему говорю, нигде нет. Я: разумеется, нет, она утеряна вместе с другими документами из папки. Сордини: должна же сохраниться хотя бы пометка о получении записки. Тут я запнулся – ведь нельзя утверждать, что ошибку допустил отдел Сордини, да я и сам в это не верил. Вы, господин землемер, должно быть, мысленно упрекаете Сордини, что, получив мои объяснения, он мог бы, по крайней мере, навести справки в других отделах. Но как раз такого упрека он не заслуживает, и я не хочу, чтобы вы даже мысленно бросали тень на этого человека. Власти в своей деятельности не допускают возможности ошибки в принципе. Этот принцип оправдан превосходной организацией всего дела, он необходим для быстроты исполнения указаний. Поэтому Сордини не мог посылать запросы в другие отделы, да они бы ему и не ответили, ибо сразу бы заподозрили, что кто-то пытается вынюхивать, не допущена ли ошибка.

– Позвольте, господин староста, перебить вас одним вопросом. Кажется, вы прежде упоминали некое контрольное ведомство? По вашему описанию местное хозяйство так велико, что от мысли об отсутствии контроля кружится голова.

– Вы чересчур строги. Но даже усиленная тысячекратно ваша строгость не сравнится со строгостью администрации по отношению к себе самой. Такой вопрос способен задать только совершенно посторонний человек. Есть ли у нас контрольные ведомства? Все ведомства – контрольные. Конечно, они не предназначены, грубо говоря, для выискивания промахов, потому как промахов здесь не бывает, а если ошибка даже происходит, как в вашем случае, кто может, положа руку на сердце, сказать, что это была именно ошибка?

– Это что-то новенькое! – воскликнул К.

– А по мне все это очень старо. Я, как и вы, убежден, что вкралась ошибка, Сордини от отчаяния тяжело заболел, первая контрольная инстанция, которой мы обязаны обнаружением ошибки, тоже признает, что она имела место. Но кто возьмется утверждать, что вторая контрольная инстанция рассудит точно так же, а после нее третья и все последующие?

– Возможно. В такие рассуждения я предпочел бы не вдаваться. К тому же я впервые слышу о каких-то контрольных инстанциях и пока еще в них не разбираюсь. Мне кажется, необходимо разграничивать две вещи: во-первых, то, что происходит в самих органах власти и что они могут рассматривать в служебном порядке, а во-вторых, мою личность, меня самого как человека, стоящего отдельно от органов власти, кому угрожает произвол властей, причем настолько нелепый, что серьезность опасности до сих пор не укладывается у меня в голове. В отношении первого, вероятно, справедливо то, о чем вы, господин староста, рассказываете с таким поразительным, невероятным знанием дела, однако я хотел бы теперь услышать хоть слово о себе.

– К вам я еще вернусь; для того чтобы вы все поняли, требуется определенное вступление. Заговорив о контрольных инстанциях, я уже поторопился. Поэтому давайте вернемся к разногласиям с Сордини. Короче, мне пришлось постепенно идти на попятный. Стоит Сордини захватить перед кем-либо хотя бы небольшое преимущество, считайте, что он уже победил, его внимательность, энергичность, присутствие духа возрастают, объект атаки его грозный лик приводит в ужас, а врагов пострадавшего – в восторг. Последнему я сам бывал свидетелем, поэтому и могу судить с такой уверенностью. Впрочем, я ни разу не видел Сордини лично; он не может к нам спуститься, завален работой, в его кабинете, говорят, даже стен не видно из-за гор перевязанных папок с бумагами, причем только тех, что находятся у него в производстве, а так как из связок постоянно приходится доставать папки и возвращать их на место, причем в страшной спешке, горы бумаг то и дело обваливаются, и шум бумажных лавин стал отличать кабинет Сордини от всех других. Ничего не поделаешь, Сордини – прилежный работник и проявляет одинаковое усердие что в малых, что в больших делах.

– Вы, господин староста, по-прежнему называете мое дело маленьким, а между тем им занято множество чиновников, и даже если оно поначалу было маленьким, то стараниями бюрократов вроде господина Сордини давно превратилось в большое – к сожалению, совершенно против моей воли, ибо мое честолюбие не ласкают горы папок с документами обо мне и их обрушение, а ласкают спокойные занятия скромной работой землемера за небольшим чертежным столом.

– Нет, ваше дело – одно из самых мелких среди мельчайших дел. Степень важности дела не определяется объемом затраченного труда. Если вы по-прежнему так считаете, вы все еще далеки от понимания принципов работы органов власти. Даже если важность дела определялась бы количеством затраченного труда, ваше было бы одним из самых мелких. Простейшие дела без так называемых ошибок требуют куда большей и основательной работы. Вы, впрочем, ничего пока не знаете о том, сколько труда потребовало ваше дело, – об этом я сейчас и расскажу. Поначалу Сордини меня не трогал, однако приезжали его чиновники, в трактире целыми днями под протокол шли допросы видных членов общины. Большинство встали на мою сторону, и лишь некоторые упирались. Вопрос межевания волнует всех крестьян, они сразу склонны подозревать какой-нибудь тайный сговор, несправедливость, вдобавок у них нашелся вожак, и по их мнению, Сордини считал, что, если бы я вынес вопрос на заседание совета общины, не все бы выступили против вызова землемера. Таким образом абсолютно ясное дело – отсутствие всякой нужды в приглашении землемера – периодически ставилось под сомнение. Больше всех отличился некий Брунсвик; вы его не знаете, он, возможно, не так плох, просто дурак и фантазер. Зять Лаземана.

– Кожевника? – спросил К. и дал описание бородача, которого видел у Лаземана.

– Он самый, – подтвердил староста.

– Я и жену его знаю, – наудачу добавил К.

– Возможно, – буркнул староста и замолчал.

– Красивая, но немного бледная и хворая. Она ведь из замка? – как бы невзначай спросил К.

Староста посмотрел на часы, налил в ложечку лекарство и торопливо проглотил.

– Видимо, в замке вы знакомы только с работой администрации? – спросил К. в лоб.

– Да, – ответил староста с насмешливой и в то же время благодушной улыбкой. – И там нет ничего важнее. А что касается Брунсвика… Если бы его можно было выгнать из общины, все бы только обрадовались, причем Лаземан не в последнюю очередь. Однако на тот момент Брунсвик приобрел некоторый вес, оратор из него никакой, зато он умеет орать, а некоторым и этого достаточно. В итоге мне пришлось вынести вопрос на решение совета общины – кстати других успехов за Брунсвиком не числится. Естественно, подавляющее большинство членов совета ни о каком землемере не пожелало слышать. После собрания прошел целый год, да только за все это время спокойствие так и не наступило – по большей части из-за дотошности Сордини, который пытался тщательно разобраться в побудительных мотивах как большинства, так и оппозиции, в том числе из-за глупости и тщеславия Брунсвика, имеющего личные связи с администрацией, которую он постоянно будоражил все новыми плодами своей фантазии. Сордини, однако, на уловки Брунсвика не поддался, да и как Брунсвик мог обмануть Сордини? Но чтобы не поддаться на обман, ему приходилось собирать все новые сведения; едва он заканчивал, Брунсвик придумывал что-нибудь новое, очень уж он прыткий – как все дураки. А теперь настало время рассказать об одной особенности нашего административного аппарата. Когда какой-нибудь вопрос рассматривается очень уж долго, случается, что еще до окончания его рассмотрения откуда-то – откуда именно, потом невозможно установить – приходит мгновенное, непредсказуемое решение, обычно правильное, но все же ставящее в деле произвольную точку. Невольно кажется, что служебный аппарат как бы не выдерживает многолетнего напряжения, нагнетаемого, в сущности, пустяковым делом, и решает его закрыть. Чуда в этом, разумеется, никакого нет, где-то какой-нибудь чиновник подписывает бумагу или принимает неписаное решение, но ни у нас, ни в аппарате потом невозможно установить, кто именно это сделал и по какой причине. Ответа добиваются – гораздо позже – контрольные органы. Тем не менее нам ничего не сообщают, да это никого больше и не интересует. Притом решения эти, как я уже сказал, как правило, превосходны, смущает лишь то, что о них, как водится, узнают слишком поздно, из-за чего продолжают идти жаркие дебаты, хотя вопрос давно решен. Принималось ли такое решение по вашему делу, я не в курсе, многое говорит за и многое – против. Но если оно было принято, то вы получили бы вызов, проделали бы дальний путь, на что ушло бы много времени, а между тем Сордини по-прежнему до изнеможения работал бы над вашим делом, Брунсвик мутил бы воду, и оба продолжали бы мучить меня. В точности я знаю только одно: контрольный орган все же установил, что отдел А много лет назад отправил в общину запрос о вызове землемера, но ответа так и не получил. Меня недавно об этом расспросили, вопрос полностью прояснился, отдел А был удовлетворен моим ответом, что вызывать землемера нет нужды, а Сордини понял, что вопрос не по его части и что – хотя и не по своей вине – он проделал много бесполезной, изматывающей нервы работы. Не навались на нас со всех сторон новая работа, не будь ваше дело совсем мелочным – можно сказать, самым мелочным среди всех мелочных дел, все мы, даже Сордини, вздохнули бы с облегчением. Один Брунсвик ворчал бы, но его уже никто не принимал бы всерьез. А теперь представьте себе, господин землемер, мое разочарование, когда после счастливого разрешения вопроса вдруг появляетесь вы, и возникает видимость, что всю эту канитель необходимо начинать сначала. Надеюсь, вы понимаете, что я полон решимости сделать все от меня зависящее, чтобы ни в коем случае этого не допустить?

– Разумеется. А еще лучше я понимаю, что здесь ужасно обращаются не только со мной, но и с законностью. Я вполне способен себя защитить.

– И как вы собираетесь это делать?

– Я лучше промолчу.

– Не хочу навязываться, и все же примите во внимание: в моем лице вы имеете если не друга – в конце концов, мы совершенно незнакомы, – то в некотором роде делового партнера. Я только одного не допущу – чтобы вас приняли в роли землемера. В остальном можете полагаться на меня в рамках моих полномочий, которые, признаться, не так уж велики.

– Вы рассуждаете, примут ли меня землемером. Между тем я уже принят. Вот письмо Кламма.

– Письмо Кламма! Подпись Кламма – похоже, что она настоящая – придает письму ценность и достоинство, но в остальном… Не решаюсь высказываться в одиночку… Мицци! – позвал староста. – Что вы там делаете?

Оставленные без присмотра помощники К. и жена старосты, так и не обнаружив нужную папку, хотели сложить все бумаги обратно в шкаф, но папки рассыпа́лись и не помещались в шкафу. И тут помощникам пришла в голову мысль, которую они бросились исполнять. Они положили шкаф на пол, набили его бумагами, сверху усадили Мицци и давили на дверцы, чтобы их закрыть.

– Значит, папка не нашлась, – констатировал староста. – А жаль. Впрочем, историю я вам и так рассказал, документы нам уже ни к чему. Хотя они наверняка найдутся, скорее всего, лежат у учителя, у него тоже скопилось много бумаг. Принеси-ка свечу, Мицци, и прочитай мне письмо.

Мицци присела на край кровати и прижалась к сильному, энергичному мужу, который ее обнял, отчего показалась еще более серенькой и невзрачной. Свеча выхватывала лишь ее маленькое лицо, чье ясные строгие черты смягчали прожитые годы. Едва заглянув в письмо, женщина всплеснула руками.

– От Кламма! – воскликнула она. Муж и жена вместе прочитали письмо, немного пошептались и, наконец, под крики «ура!» – помощники наконец сумели закрыть дверцы шкафа, чем заслужили одобрительный взгляд супруги, – староста сказал:

– Мицци полностью со мной согласна; тогда, пожалуй, и я не побоюсь высказаться. Данное письмо не служебное, а личное. Об этом говорит само обращение «многоуважаемый сударь». Кроме того, в нем ни словом не упоминается, что вы приняты землемером, речь идет о господской службе в целом, причем письмо не накладывает никаких обязательств, а лишь говорит, что вы приняты «как вам известно», то есть бремя доказательства того, что вы приняты, возложено на вас самих. Наконец, в служебном отношении вашим непосредственным начальником назначен я, староста, который должен сообщить вам дальнейшие подробности, что я по большей части уже сделал. Человеку, умеющему читать официальные письма и тем более отличать их от неофициальных, здесь все ясно как на ладони. То, что вы, посторонний, этого не поняли, меня не удивляет. В общем, письмо господина Кламма означает, что он намерен лично позаботиться о вас в том случае, если вас примут на графскую службу.

– Вы так подробно истолковали письмо, господин староста, что нетронутой осталась лишь подпись на чистом листе бумаги. Вы не замечаете, что тем самым принижаете имя Кламма, к кому якобы испытываете большое уважение?

– Вы заблуждаетесь. Я не умаляю значения письма и вовсе не принижаю его своим толкованием – наоборот. Личное письмо Кламма, разумеется, имеет намного большее значение, чем служебная корреспонденция, только не то, которое вы ему придаете.

– Вы знакомы со Шварцером?

– Нет. А ты, Мицци? Она тоже не знакома. Нет, мы его не знаем.

– Странно, ведь он сын младшего кастеляна.

– Дорогой мой господин землемер, откуда мне знать всех сыновей всех младших кастелянов?

– Хорошо, тогда вам придется поверить мне на слово. С этим Шварцером у меня случилась неприятная стычка непосредственно в день моего приезда. После чего он по телефону навел справки у младшего кастеляна по имени Фриц и получил подтверждение, что я принят на работу землемером. Как вы это объясните, господин староста?

– Очень просто. Вы прежде никогда не имели контактов с местными властями. Все эти контакты – одна видимость, вы же из-за незнания наших порядков считаете их реальными. А что касается телефона… Смотрите, у меня его нет, хотя я достаточно часто имею дело с властями. В трактирах и пивных телефон может пригодиться, как и музыкальный автомат, но не более того. Вам у нас уже приходилось звонить? Да? Ну, тогда вы меня, вероятно, понимаете. В замке телефон работает безупречно; мне говорили, что там все постоянно друг другу звонят, и это, разумеется, ускоряет работу. До нас непрерывные телефонные разговоры доходят в виде шума и пения, вы, конечно, их и сами слышали. Шум и пение, которое мы слышим в телефонной трубке, единственное настоящее, чему можно верить, все остальное – иллюзия. Никакой постоянной телефонной связи с замком нет, нет и коммутатора, связывающего между собой абонентов. Когда отсюда кто-то делает звонок в замок, там звонят все аппараты низших отделов разом или, вернее, звонили бы, если бы – я это точно знаю – звонки почти на всех из них не были отключены. Время от времени утомившийся чиновник, желая немного развлечься, снова включает звонок, особенно часто это случается вечером или ночью, и тогда нам отвечают, но такой ответ не более чем розыгрыш. И это вполне понятно. Кто имеет право вторгаться в сумасшедший темп работ со звонками о своих мелочных личных заботах? Я даже не представляю, на каком основании посторонний человек может считать, что, звоня, например, Сордини, он получит ответ действительно от Сордини. Скорее всего, ему ответит какой-нибудь мелкий регистратор из совершенно другого отдела. В редких случаях, конечно, может произойти обратное – звонят регистратору, а отвечает Сордини. Лучше всего бежать от телефона подальше – еще до того, как послышатся первые звуки.

– Мне это, конечно, представлялось иначе, и подробностей я не мог знать. Ничего особенного от разговоров по телефону я не ожидаю и всегда понимал, что истинное значение имеет только то, чего можно добиться непосредственно в замке.

– Нет, истинное значение, – возразил староста, подхватив выражение К., – ответы по телефону все-таки имеют, а как же иначе? Разве может справка, которую из замка дает чиновник, совсем не иметь никакого значения? Я уже говорил об этом в связи с письмом Кламма – все эти выражения не имеют официального значения. Если вы им таковое приписываете, вы заблуждаетесь. В то же время их личное значение как в дружелюбном, так и во враждебном смысле, напротив, очень велико и намного превосходит любое официальное значение.

– Ладно, если признать, что все так и обстоит, значит, у меня в замке полно хороших друзей. Выходит, что еще много лет назад идея одного из отделов пригласить землемера была дружелюбным жестом по отношению ко мне, но впоследствии одно начало цепляться за другое, и в итоге меня – не к добру – заманили сюда, и теперь мне же грозят выдворением.