Промучившись весь остаток предыдущего дня и вторую бессонную ночь, Лялька поняла, что к исповеди и причастию не готова, зато готова пожертвовать маршрутом остальной паломнической поездки, чтобы неделю остаться именно в этом монастыре, подумать, поразмышлять… Вдруг получится почувствовать эту самую готовность? А потом через неделю присоединиться к своим спутницам и благополучно вернуться в далекий Славногорск. Отец Амвросий ее желанию внимал серьезно. И все же в глубине его глаз ей почудилась легкая добрая смешинка. Такая гремучая смесь сострадания к ее иступленному фанатизму и готовности к самобичеванию. Но все бренно, все проходит… И ты ли выбрал декорации и действо под названием «жизнь»?
Неделя в монастыре превратилась в год, пожалуй, один из самых содержательных в ее жизни. Причем не из-за внешних событий, а из-за каких-то глубинных сущностных вещей, смысл которых открывался ей постепенно в размеренном укладе монастырской жизни, в незатейливом послушании, в котором довольно быстро оказалась востребована ее ранняя комсомольская организаторская хватка, и, главное в постоянном общении с отцом Амвросием. По любым вопросам.
Зато в это время у Любаси, продолжавшей присмотр за цветочками и квартирой Ляльки, происходили бурные события с яркими эмоциями, страстями, заоблачными взлетами и катапультирующими падениями. О, как же ей не хватало своей задушевной подруги! Сколько ошибок она могла бы не совершить, будь Лялька рядом. Девятый вал внезапной, безумной и, как водится, абсолютно парадоксальной любви обрушился на бедную Любасю, когда она была к этому совершенно не готова. Как будто к влюбленности или любви можно заранее подготовиться!
В то время она еще работала в школе, преподавала английский. Педагогическая нагрузка чуть меньше ставки. Все ее время занимала воспитательная работа, она была организатором. В перестроечное время борьба за выживаемость традиционно по-российски не жирующих учителей привела к катастрофическим изменениям в педагогической среде: наиболее активная часть рванула, наступив на горло собственной песне, в бизнес, точнее челночный бизнес, в сомнительные, но приносящие несопоставимые с учительским довольствием фирмы и фирмочки. В Любасиной школе директрисе удалось каким-то немыслимым образом сохранять хорошо отработанную в советской педагогике модель воспитательного процесса. С учебным она справиться была невольна: учебники, методики менялись головокружительно, создавая у «генетических» педагогов устойчивое представление, что кто-то на самом верху и впрямь задался целью ликвидировать то, несомненно, лучшее, что было десятилетиями накоплено, апробировано и давало зримые результаты. Можно оспаривать идеологические подходы в преподавании предметов общественно-политического цикла, но математику, физику, химию, биологию в советской школе давали в хорошем объеме и разумной последовательности. Можно ставить под сомнение выбор для обязательного изучения каких- то произведений советской литературы… Собственно, ничего абсолютно идеального в мире и не существует. Но грамотность, навыки устной и письменной речи, знание основ естествознания и точных наук в общем массовом разливе советская методическая модель выдавала на достойном уровне. Как Агафье Тихоновне (так старорежимно звали Любасину директрису) удалось в годы полного разброда и шатания сохранить школу в ее гуманисти- чески-воспитательной роли, одному Богу ведомо. Складывалось впечатление, что Агафья решила – началась война за души ее учеников. Проигрывать она не собиралась! Бред с учебными программами и постоянно меняющимися учебниками пыталась снивелировать (ее статус заслуженного учителя немало этому способствовал), а вот воспитательную, внеклассную работу она только усилила. Поняла: в борьбе за выживаемость не до своих чад стало многим родителям. А плодить беспризорность в отведенном околотке Агафья не могла. И любасина школа стала работать чуть ли не в восемнадцатичасовом режиме. Кружки, студии, спортивные секции, факультативные занятия… Каждый день происходили какие-то события. В орбиту школьной жизни вовлекли всех вменяемых родителей.
Агафья Тихоновна увидела в новом хаосе перемен и какие-то бесспорные плюсы. Она поняла задолго до введения безумного ЕГЭ: нужно внедрять в учебный процесс производственные принципы контроля качества. Негоже, когда учитель преподает, он же, единственный, и контролирует результат на выходе в виде усвоенных учениками знаний. Исключила соблазн в последние дни перед концом четверти нарисовать или дорисовать в угоду заинтересованным родителям оценки в журнал любимому чаду. Используя платные услуги, лицемерно не пряталась от реальности репетиторства. И, наконец, внедрила систему, в которой дети с разным уровнем способностей могли, не испытывая комплексов неполноценности и ненависти к самому процессу обучения, получить знания в рамках стандарта школьной программы или даже выше: классы одной параллели формировались с учетом индивидуальных возможностей детей. И, если ты способнее в точных науках, обладаешь лучшей памятью, это не значит, что как человек, ты лучше качеством. Люди разные. И все это – в рамках педантично организованного учебного процесса. В ожесточающемся внешнем мире комфортность ученика в школе стала для нее важнейшей из задач. Агафья Тихоновна основала свою реальную территорию здравого смысла. И Любася была правой рукой директрисы, асом в организации внеклассной воспитательной работы. Выкладываться по полной у нее была и личные мотивы – в школе учился, да что там учился, практически жил ее сын Вовочка. Воспитывала она его одна, родила от безумной любви к канадскому инженеру. Он появился в Славногорске для наладки оборудования по розливу минеральной и просто питьевой воды. Словом, того, что впоследствии оказалось в собственности майиного шефа. Уезжать из страны в любасины планы не входило. Да и не могла она оставить здесь одну маму, энергичную моложавую женщину, которая и помогала растить Вовку-«канадца». К моменту начала лялькиного паломничества «канадец» успешно учился на втором курсе губернского вуза, был достаточно самостоятельным, умудрялся сам зарабатывать на жизнь, обожал мать и бабушку, наезжал в гости по праздникам и в телефонном режиме контролировал настроение и общий ход событий их напряженной, но в целом благополучной жизни.
Губернская администрация (надо отдать ей должное) в трудное перестроечное время пыталась поддержать учительство. Зимой, когда наполняемость приморских курортных здравниц была нулевой, в одном из пансионатов, расположенных на крутом морском берегу, организовала курсы повышения квалификации для педагогов, совместив их со всяческими оздоровительными процедурами. И все это совершенно бесплатно! Может, и была корысть кого-то распределяющего бюджетные потоки, как это повелось в нашем Отечестве в последние десятилетия, но педагоги этому обстоятельству были безмерно рады. Это – о возможности совместить полезное с приятным – профессионально обновиться, подлечиться и немного отдохнуть.
Агафья увидела в феврале, что Любася дошла до кондиции усталой лошади и отправила ее на пару недель в такую поездку. Хладное, суровое море, продуваемый ветрами бульвар, практически обезлюдевший курортный городок, вполне приличный пансионат. Ну, не пять звезд… Но вполне сносная еда, чистенький но- мерочек и полная смена обстановки. В первой половине дня нечто, напоминающее курсы повышения квалификации, а во второй – процедуры по желанию и жизненным показаниям. На такие глупости Любася размениваться не стала. У нее – своя стратегия реабилитации – отключающие мозг дамские романы и детективы, прогулки, морской воздух и здоровый сон. Словом, сменила фишку. Это было ее излюбленное выражение. Кстати, стала свидетелем довольно редкого явления: по непонятным причинам огромное количество перелетных птиц из числа водоплавающих – лебеди, гуси, утки, селезни – остались на зимовку в прибрежных водах. Это было красивое, необычное, просто потрясающее зрелище! Любася поначалу после завтрака прихватывала с собой пару кусочков хлеба, чтобы покормить пернатых. Но очень быстро поняла, что парой кусочков не обойдешься – птицы голодны. Заходила в продовольственный, скупала буханки хлеба и какие-то крупы. Ее примеру последовали сердобольные малобюджетные коллеги, так что в те две недели птиц прикармливали.
В поездку она ехала с единственной установкой – отдохнуть, эмоционально обнулиться, поэтому все мероприятия первой половины дня пропускала через себя, как свозь сито. Тянуть на себя одеяло и активничать в ее жизненные планы не входило. Того, что затеяла в школе Агафья Тихоновна, хватило бы не на один день обмена опытом с региональными коллегами. Они были только на подступах к тому, что Агафья внедрила давно, выйдя на тропу войны с повседневными парадоксами реальности. Первая неделя прошла в безмятежном спокойствии, вежливом, но довольно отстраненном общении с коллегами, пробежками по морозному свозняковому бульвару, последующим испитием горячего чая и глинтвейна с местными винами – дегустационный зал был рядом с пансионатом.
Послеобеденный сон позволял до глубокой ночи погрузиться в чтение очередного головокружительного любовного романа либо напряженно от страницы к странице отслеживать ходы расследования идущих по пятам преступников современных Пуаро и мисс Марпл.
Пансионат был полупустым. А точнее был скорее пуст, чем заселен. В отсеке с любасиным номером, казалось, она проживает одна – только редкое хлопание открывамых и закрываемых дверей обнаруживало присутствие иных постояльцев. Прекрасное чувство – ты наслаждаешься уединением, но где-то поблизости есть не докучающие соседи! А ей нужно было именно такое ощущение реальности – оно врачевало и восстанавливало. И вдруг поутру она проснулась от весьма характерных звуков, долетавших (ну, и звукоизоляция!) из номера где-то рядом. Накануне допоздна дочитывала бурный любовный роман с сексуальными сценами на грани откровенного физиологизма, достаточно изобретательного и эротичного, чтобы вызвать и в ней самой какое-то подзабытое томление в части тела, откуда поднимается Кундалини. Спросонья предположила, что это – звуковой ряд снившегося ей сладкого эротического сна. Звуки были реальны и не допускали двойственности: за стеной брутально занимались сексом. В иных ситуациях вы никогда не услышите этих неповторимых соло женского сладострастия. Ей стало реально неудобно, будто она подглядывает за кем-то в замочную скважину. Быстро поднялась, отправилась в ванную – разбудили ее вовремя – завтрак через пятнадцать минут, а на занятия опаздывать просто неприлично.
За завтраком выяснилось: постояльцев в пансионате поприбавилось – накануне заехала многочисленная группа на семинар по не вполне традиционному чему- то. Прослушав за омлетом комментарии коллег, поняла, что некий региональный центр занимается оздоровлением и социальной реабилитацией соотечественников, изрядно ошарашенных социальными катаклизмами последних десятилетий. Использует современные психологические технологии с крутым замесом восточной и народной медицины. Здесь они проводят трехдневный семинар своих региональных представителей. Мужчин в прибывшей команде было несравненно больше. Любася подивилась, как моментально изменилась атмосфера в уже привычном за неделю зале: и ее «педагогини» как-то приосанились, и общий тембр щебета при совместном массовом поедания пищи, стал иным. Вот оно – магическое слово «полярность»!
Потом публика разбрелась по разным конференц-залам. День пошел по довольно привычному руслу. Любася была не в себе. Все же нужно раньше отходить ко сну. Ну, дочитала бы сегодня роман. Да, захватил в момент чтения. Но память уже почти ничем не обременял. А тут еще такое пробуждение, как нынче утром! Потерла виски, открыла сумочку. Где-то должен быть цитрамон. Копеечный препарат, который лучше всего помогает при головной боли. Болеть не собиралась, забыла дома и, конечно, ничего не нашла. Спросила у соседки – темпалгин, спаз- малгон, но-шпа… Все есть, кроме того, что нужно. Во время кофе-брейка решила подойти к администратору на ресепшен: в постсоветском пансионате должна быть аптечка, обращаться к медперсоналу совсем не хотелось. Еще и погода подкузьмила: началось резкое потепление. Февральские окна?
– Девушка. У вас есть аптечка? Не найдется ли пара таблеток цитрамона? Схожу в обед в аптеку и обещаю вернуть.
– Зачем нам цитрамон? – услышала неожиданно приятный мужской голос, подкупивший еще и этим местоимением «нам».
Повернула голову, и поняла, что пропала. Вот так в одну секунду! Перед ней стоял не красавец, не Аполлон – седые виски, прямые волосы, зачесанные наверх, довольно аккуратная стрижки. Для Любаси это было почему-то важно: кого- то волнует обувь, кто-то смотрит на руки, для кого-то губы говорят все… Для нее были важны ухоженные волосы и лучше стильная, но пойдет и просто аккуратная стрижка. Голова ее устроила. Глаза тоже. Сине-серый оттенок радужной оболочки и взгляд такой бегло-сканирующий. Нет, не бегающий, а спокойно считывающий. Ботинки, темно-синие джинсы и мягкий черный свитер, удивительно хорошо оттенивший и седину, и цвет глаз.
– Голова болит – погода меняется.
– Дайте руку. Да не бойтесь, не откушу же я ее. Нажму на точки, может быть неприятно, потерпите, зато обойдетесь без таблеток.
Он мастерски повертел ладонь правой, потом левой руки, нажал на какие-то точки. Было ощутимо. А потом на одну нажал так, что она вскрикнула от боли и решительно отдернула руку. Разозлилась.
– Ну, вот и все. Но вам надо проверить почки.
Удивительно – голова не болела, заболело сердце: поняла, ей хочется прикосновения этих рук. А он развернулся на обращение «Аполлон», кивнул ей, в смысле: «Увидимся!» и пошел, как-то, как показалось Любасе, неестественно прямо держа спину. Кофе-пауза закончилась. Стоит ли говорить, что Любася просто тупо физически существовала в пространстве. С давнего бурного романа с канадцем ее так не поражал ни один мужчина! Нет, она не была святой! Что-то и кто-то мелькал в ее личной женской судьбе, временами оказываясь и в спальной. Но все было не то и не так. Да и ритм выживания, Вовка, Агафья и ее мама, параллельно с работой сутками, опять же практически женская среда в среде педагогической романтическим отношениям не способствовали. А этот не Аполлон, к которому обратились, используя, по иронии судьбы, именно это имя собственное, вдруг ни с чего ворвался в ее внутренний мир!
За обедом, где встречались все постояльцы пансионата, он сидел рядом с довольно статной, пожалуй, лет на пять старше женщиной, приятной внешности, не красавицей, явно главной в той, непедагогической тусовке. Была она внешне демократична, мягка и предельно корректна. Но Любасю не проведешь – заметила комплекс императрицы. Это когда в даме (а в наше время появилось много руководящих дам) прочитывается: да, я смогла, да, я достигла, да, я – здесь самая главная, и этот мужчина – мой, сколько бы вы не пялили на него глаза! Я отвоевала его у остального мира! И он – сертификат моей женской ипостаси!
А он взорвал ее изнутри тотально – душу, сердце, мозг…? Кто разберет? Причем, практически ничего для этого не сделал. Появилось ощущение, будто он все время рядом. А он и был рядом: в коридоре она нос к носу столкнулась с «императрицей», выходившей из соседнего номера.
Вечером после ужина тихой мышью пробралась к себе, запечаталась в номере, включила фоном без дела простаивавший до этого телек и вцепилась в свои спасительные книжки с надеждой выдавить образ. От греха подальше, лучше от этого отказаться сразу. В коридоре ближе к ночи раздавались громкие голоса. Делала вид, что погружена в чтиво, но голос Аполлона узнала. Правда, ей почудилось, был он хорошо под «шафе». Засыпала сложно, ругала себя на чем свет стоит. Что за легкомыслие – ничего ведь не знает о человеке, даже придумать что-то в традиционной ее манере затруднительно. Есть только звуковая память о сладострастном соло «императрицы» и минутное прикосновение к рукам, приятный тембр голоса, не раздражающая манера одеваться и, о да, аккуратная прическа «врачевателя».
На следующий день пробуждение было не столь оригинальным, как накануне. Мельком взглянула за завтраком в сторону своих соседей по номеру, отметила поколебавшуюся безмятежность «императрицы», некую «помятость» лица Аполлона и почти зримую трещину их общего энергетического поля. Эти двое накануне, находясь рядом, производили гораздо более органичное впечатление. Или это Любасе только казалось.
Столкнулись они с Аполлоном у моря, где она со своими «педагогинями» кормила птиц. Участники второй группы тоже включились в дело спасения пернатых. Да и к слову сказать, финансово они выглядели более состоятельными в сравнении с любасиными коллегами.
Было скользко. Растаявший накануне снег ночью приморозило. Нужно было смотреть под ноги. Поэтому Аполлона она заметила в самый последний момент, когда посмотрела вверх у последнего пролета лестницы. Оказывается, он тоже здесь. К морю не спустился, с высоты набережной следил за процессом. Уклониться было невозможно. «Императрицы» не было.
– Как голова? – в вопросе почудились неожиданно радостные нотки.
– Спасибо, в норме.
– Вы что, мать Тереза всего этого пернатого поголовья?
– Почему я? Вон сколько народу пришло птиц покормить.
– На ваше появление они реагировали иначе, даже и не получив еще и корочки сухой. Птиц не обманешь. Это потом они начинают за больший кусок драться.
И он, опираясь на трость (раньше она ее почему-то не замечала, видела только неестественно прямую спину), развернулся, чтобы вместе с Любасей дойти до пансионата.
– А вы что раненому участнику боевых действий на гололеде даже руку не предложите? – он явно резвился. Лю- басе показалось, что с тростью он вполне уверенно справляется с ситуацией.
– Отчего ж? – включилась в игру. Ну, не вести же себя, как стыдливая горничная? – Места боевых действий, как понимаю, не афишируются, составляя предмет государственной тайны.
– А вы не далеки от истины, – последовал ответ, и сказано это было так просто, без надрыва, словно и не было любасиной иронии. – Пережил серьезную травму позвоночника. – И ей стало стыдно за свое неуместное кокетство. Почувствовала, как краснеет и почти готова неожиданно для себя разрыдаться. Хорошо, что ветрено, можно отвернуть голову, спрятав набежавшие слезы.
– Простите, я не хотела вас обидеть.
– Хорошо, только за это вместе выпьем кофе в баре. Продрог я.
Так вместе рука об руку они дошли до пансионата и сразу же завернули в бар. Еще чашка кофе не испита, заглянул приятного вида мужчина, лет пятидесяти.
– Аполлон, тебя потеряли, с ног сбились.
– Иду, – он поднялся, как ей показалась, с какой-то обреченностью. – Но я не прощаюсь.
Ну, что за удивительное чувство – влюбленность! Все во внешнем мире на прежних местах, на востоке, как обычно всходит солнце, на западе оно клонится к горизонту, чтобы спрятаться за морем, на набережной дует по-прежнему пронизывающий февральский ветер, и в мире преобладают бело-серые краски неожиданно холодной зимы… Все так, и все совершенно иначе! Потому что в душе распускаются во всей своей красе лепестки бутона сердечной чакры. Словно неведомый некто взял и распахнул запертое сердце, и оно до этого слепое, как недавно родившийся котенок, вдруг прозрело и услышало дивный оркестр жизни. Ты любишь всех и всеми любим! И ничего не произошло, и ничего тебе не сулят, и нет надежд… Но тебя уже захлестнула эта безмерная радость полноты жизни. О, если бы можно было прожить всю жизнь на таком подъеме! Кажется, Господь тебя поцеловал в макушку.
После ужина она опять сбежала из зоны досягаемости и забаррикадировалась в своем номере. Ей не хотелось читать, она не прислушивалась к голосам в коридоре, удачно ткнула в пульт телевизора и выставила фоном что-то спокойное, музыкальное, не перекрывающее звучание ее личного, внутреннего оркестра. Она просто наслаждалась своим, таким давно забытым чувством влюбленности.
Проснулась раньше обычного, с ощущением, что улыбается безо всякой причины. А, может быть, она улыбалась и во сне? Быстро покончила с утренними процедурами, навела марафет, потеплее оделась и решила до завтрака прогуляться к морю. Тихонечко прикрыла дверь и на цыпочках нырнула к лифту. Казалось, постояльцы пансионата наслаждаются самыми сладкими утренними снами. Только откуда-то издалека доносятся гастрономические запахи предстоящего завтрака. Каково же было ее изумление, когда внизу, в лобби-баре у самого выхода она увидела единственного в столь ранний час посетителя. И это был он!
– К пернатым? Рано! Не с пустыми же руками – магазин еще закрыт. Приглашаю на кофе. Да и вообще, пора познакомиться.
– Вы – Аполлон.
– Ну, без иронии, есть во мне греческая кровь, вот и назвали в честь прапредка.
– Любовь Ильинична, – по-учительски представилась она. – Подруги зовут меня Любася.
– Что будем пить, Любася? Чай, кофе?
– Нет, тогда уж лучше горячий шоколад.
– А куда вы испарились вчера после ужина?
– А что вы делаете здесь в такую рань? – ответила она ему вопросом на вопрос.
– Я вас жду. Где вы живете? В каком номере?
– Не представляете, ровно по соседству.
Он посмотрел на нее своим сканирующим взглядом, как-то грустно ухмыльнулся, отвел глаза. Почему-то ей стало ужасно жалко этого крепкого, ладно скроенного, но, словно проглотившего шест, человека.
Она выпорхнула из номера на таком подъеме, так купалась в любви к миру… Ведь не будь его, не отвалилась бы ей нынче, да уже со вчерашнего дня, такая безмерная запредельная теплая и тихая внутренняя радость! Ей просто физически захотелось сделать что-то хорошее, сказать ему какие-то нужные слова. Ну, чтобы и ему стало так же тепло и уютно.
– Мне кажется, что у вас есть какие- то проблемы. Какая-то глупая фраза получилась! Почти по-американски: «Вы хотите об этом поговорить?» Я не к тому, чтобы вы мне, незнакомому человеку, вываливали их. Да и что я могу? Я к тому, что людям свойственно иногда видеть какие-то явления своей жизни, как обстоятельства, непреодолимой силы. А между тем, есть только одно непоправимое – смерть. Все остальное – одолимо.
– Такое впечатление, что нам нужно поменяться конференц-залами: мне к педагогам, а вам – к нашим. Слушайте, ну почему мне с вами общаться так легко, словно знакомы тысячу лет. С чего отвешен вам такой кредит доверия? Будто кто-то сверху говорит: «Это – человек твоей группы крови».
– Может, как случайному попутчику в купе?
– А давайте дружить? Это как-то по- детски звучит, но мне почему-то страшно не хочется вас потерять. Тем более, что у нас сегодня последний день, финал, прощальный ужин. – Последнее он произнес уже с неким сарказмом.
– Ну, давайте. А что для этого надо?
– Для начала не потеряться. Давайте обменяемся номерами мобильников. Мы же географически близко, раз вы здесь.
– Я из Славногорска.
– Ну, я-то в нашей губернской столице в основном, хотя по большей части в разъездах. В Славногорске, правда, давно не был. Вы ведь не замужем?
– Почему вы так решили? – Любасю даже задел этот вопрос. – У меня мама и взрослый сын.
– Да вы не обижайтесь – понимать некие вещи – это моя работа. И опыт житейский, наконец. Вас же не ошарашит, что у меня в прошлом пять браков, шестеро детей… и еще… Словом, не хочу начинать.
– Вам многое удалось, – сказала почему-то уязвленная Любася. —
Вам же нет пятидесяти… Вы еще многое успеете.
– Ну, вот, а так все хорошо начиналось! Ну, не реагируйте так банально! Я же испытываю к вам доверие с готовностью духовно обнажиться. Это редко случается.
В баре появилась парочка «нетрадициалов» (так «педагогини» между собой обозвали участников параллельного мероприятия).
– Аполлон, Виктория Яковлевна интересовалась вами. Она пошла на завтрак.
– Иду, – и в голосе опять нотки обреченности, искусно завуалированные под деловитость. – Обещайте не потеряться. Я сброшу вам мой личный электронный адрес. – И он двинулся в сторону ресторана.
Любася сидела совершенно ошарашенная. Внутренний градус безмятежной радости заметно понизился. Но она ни за что не отказалась бы от этого человека – ее к нему тянуло. Была ли это сексуальность? Да она не думала об этом! В нем было что-то родное. Понятнее объяснить она бы не смогла. И надо ли? Да и вообще – он завтра уезжает! И как жить дальше?
Der kostenlose Auszug ist beendet.