Мы с Хелен в легком смущении поднялись с постели. Эмма шагнула ко мне и бесцеремонно вложила ковш с пивом в мои ладони.
– Я думала здесь, как говорят русские, дым коромыслом, я знаю, что такое коромысло, герр майор, на нем ведра с пивом голые русские девушки своим парням в баню носят. Нет, теперь вижу, здесь у вас, ребята, все не по-людски. Ужас какой-то! Ученые посиделки с разговорами, как на конференции в Берлинской государственной библиотеке на Унтер-ден-Линден. Расстегните хоть одну пуговицу, герр майор. Чего вы зажались? И будет хорошо, если вы не забудете о пуговицах на платье вашей подруги.
Замечательная хозяйка подняла мои руки с ковшом так, что его бронзовый край коснулся моих губ.
– Эх, вы! Ладно, пей, мой рыцарь, мой спаситель, для тебя я нацедила отборное пиво. Такого ты в жизни не пробовал!
Я из вежливости сделал глоток. Пиво в самом деле было превосходным.
В голове зашумело. Я, кажется, покачнулся.
Эмма захохотала, как безумная, увидев мою реакцию, и вдруг повернулась к Хелен.
– Такого парня разговорами кормишь. Я бы на твоем месте давно бы все с себя скинула, а на плечо коромысло надела. Спустись вниз за спичками на полчаса! Я должна отблагодарить его по-людски. Так всегда благодарили в «Веселой наковальне». Я быстро! Ему будет хорошо, не волнуйся.
Хелен зарделась, как алая заря. Она с деланым участием посмотрела в мои слегка захмелевшие добрые глаза.
– Я всего лишь временный гид по миру берлинских развлечений и не властна над герром Шаталовым. Пусть сегодня у него будет еще одно приключение!
Хелен порывисто наклонила голову и выбежала из комнаты. Я бросился за ней, но Эмма преградила дорогу своей внушительной грудью. Два упругих шара, вывалившись из расстегнутой блузки, уперлись мне в живот.
– Оставь холодную селедку в покое, герр! Бр-р-р. Поверь, у нас в пивной лет семьсот знают, кто такие русские, как они гуляют и как ведут дела. Если бы ты знал, красавчик, что вытворяли на лавках внизу мои прабабки с русскими купцами, ты бы не дергался, как глупый карась на крючке. Нас с тобой, в отличие от них, ждет мягкая постель, но все остальное будет ровно то же самое. Прошу! Сейчас я покажу тебе пенистое пиво фонтанов Петергофа. Тебя, парень, ждет каскад!
– Послушай, Эмма! Ты, елки зеленые, прекрасная фея, однако думаю, что есть пределы даже для твоих сногсшибательных возможностей.
«Ёлки зеленые» у меня в сердцах вырвалось по-русски.
– Ты чего, русский? Какие, к шутам, «ел-ки зе-ле-ны»? Будь так добр, переведи на немецкий язык!
– Ёж в задницу, короче!
– Да? Брось! Зачем тебе еж? Иди сюда, дурачок.
Эмма, кажется, окончательно захмелела и воспринимала все на полном серьезе. Она никак не могла взять в толк, что я отказываюсь от близости с ней.
Сдвинуть с дороги монолитное тело хозяйки было совершенно невозможно. Она стояла как изваяние, искусно вырезанное из огромной дубовой колоды.
– Возьми ковш, Эмма!
Я сунул ковш ей в ладони, но она не удержала его. Ковш опрокинулся.
Янтарное пиво хлынуло на великолепную грудь. Блузка, намокнув, мгновенно стала прозрачной и облепила тело хозяйки, еще больше выпятив аппетитные прелести.
Пользуясь моментом, я прорвался к двери. Эмма, кажется, даже не заметила, что ковш опрокинулся на нее и устроил ей щедрый пивной душ.
Она повисла на мне.
– Куда же ты, дорогой мой русский человек?
Я выволок сдуревшую Эмму на себе из комнаты и потащил по галерее, сам не зная куда. Я искал Хелен, но ее нигде не было.
Внизу, в зале, свет был приглушен, веселье закончилось. Поверх перил было хорошо видно, кто, где и как лежал, погрузившись в сладкий сон.
Апофеозом, судя по всему, стал вынос в центр зала огромного дубового чана. В нем спокойно могли поместиться по окружности, наверное, человек пятнадцать, то есть почти вся сегодняшняя честная компания.
В чане завлекательно плескалось пиво, но все валялись на столах и скамейках в совершенно никаком виде. Закончить вечеринку веселой пивной помывкой, видимо, просто не хватило сил.
Вдруг из боковой двери выглянул спортивного вида коротко подстриженный рыжий парень с внушительным носом-картошкой, скошенным подбородком и колючими, близко посаженными глазками. Парень был одет в новенький с иголочки серенький костюмчик, в руке он держал откупоренную бутылку шампанского.
Увидев нас, юркий паренек широко улыбнулся, вышел из комнаты и преградил дорогу.
– Куда ты тащишь нашу Эмму?
Я не успел ему ответить. Эмма, как будто дремавшая у меня на спине, вдруг резко подняла голову.
– Чего надо? Все берлинские убийцы собрались в моей пивной? Как бы не так! Хватить вынюхивать. Не мешайте отдыхать. Проваливайте!
– Отдыхать ли?
– О, парень, ты, кажется, сама проницательность. Верно, не отдыхать. Он хочет меня изнасиловать. Давай, герр Шаталов, вперед, прямо по галерее и направо, там спряталась просторная софа в уютном темном углу.
Я попытался протащить Эмму мимо парня. Мне сейчас хотелось только одного – оставить шаловливую хозяйку где-нибудь в тепленьком месте, чтобы она сразу уснула, а затем быстрее найти Хелен и убраться отсюда.
Вдруг парень взял меня за плечо и заглянул в глаза. Его чувственный крупный влажный от вина рот расплылся в широкой белозубой улыбке.
– Изнасиловать?
– Да-да, изнасиловать! – задиристо сказала Эмма. – Что завидно стало, сосунок?.. Можешь подсмотреть из-за угла. Разрешаю. Сегодня я добрая!
Парень ухмыльнулся и махнул кому-то бутылкой. Из комнаты выскочили два парня в похожих по покрою серых костюмчиках, один был худой, как жердь, и неестественно глазастый, словно он страдал базедовой болезнью, второй по комплекции и росту был похож на пивной бочонок.
Я не успел опомниться, как вместе с Эммой оказался в той комнатке, из которой выскочили мужчины, так ловко они нас туда втащили. Удивительно, но ярко освещенная комната была практически пуста.
Здесь стояли лишь основательный старинный кофейный столик и два рассохшихся венских стула, на полу валялись бутылочная пробка, а также проволока, которая совсем недавно удерживала ее в бутылке, и блестящие обертки от шоколадных конфет. У стены темнели горшки с сухими ростками, которые, по всей видимости, когда-то были цветами.
– Эмма, сейчас ты напишешь заявление, что герр Шаталов грязно покушался на твою женскую честь.
– Пошли вы в задницу, ребята!
– Ты забыла, кого у тебя нашли в подвале? – с интонацией профессионального артиста в голосе сказал худой глазастый офицер. – Дорогая, будь умницей. Вот, посмотри, у тебя царапины на шее!
– Царапины? Брось! Мадлен сегодня ногтями шаркнула по коже. Она вдрызг пьяная! Можешь спуститься вниз и убедиться.
– Нет, Эмма, не вводи следствие в заблуждение, это следы ногтей герра Шаталова.
– Ребята, правду вам говорю, но вижу, что вам нужна неправда. Скажите, пожалуйста, зачем?
– Милая Эмма, герр Шаталов – враг Германии. Он совершил диверсию. По дипломатическим соображениям мы не стали привлекать его к ответственности, потому что не желаем объявлять миру, что сталинский сокол нарушил узы дружеских советско-германских отношений и совершил враждебный Германии акт. Однако же сама понимаешь, так просто спустить дело на тормозах мы не можем. Герр Шаталов должен ответить. Из диверсанта мы сделаем его обыкновенным уголовником. Изнасилование – унизительная статья, как раз для него!
– Ребята, вы меня знаете, я в таких делах не участвую.
– Эмма, не шути. Ты думаешь, что следствие поверило тебе насчет Карла Рунштейна? Он почти два года скрывался в твоем подвале, а ты не знала. Как же! Между прочим, он убил офицера рейха под окнами твоей пивной, но траура по поводу столь печального события что-то не наблюдается. Твоя пивная стоит на ушах. Почему, интересно?
– Что вы за люди? Не знала я ничего, шут вас дери! Не знала, впервые слышу от вас, что он еще кого-то убил.
– Оставьте Эмму в покое, ребята. Вы прекрасно знаете, что я никого не пытался изнасиловать, а убийство офицера, совершенное Рунштейном, не имеет ни к ней, ни к ее пивной никакого отношения.
– Помолчите, герр Шаталов! Эмма, так как, ты расскажешь во всех подробностях следствию, как герр Шаталов пытался тебя изнасиловать?
– Не знаю, ребята. Вы меня смутили так, словно мне вновь пятнадцать!
– Нет, Эмма, до этого момента все было цветочками. Вот когда свое веское обвинительное слово скажет пустая бутылка из-под шампанского…
– Бутылка? Вы что, спятили, ублюдки?
– Нет, Эмма, похоже, что спятила ты. От всего того, что мы сейчас с тобой сделаем, нам капнет один лишь прибыток. А что получишь в итоге ты? Что для тебя герр Шаталов? Скажи еще, что ты, старая пивная корова, в него влюбилась! Так ты дошутишься до того, что врач-гинеколог станет твоим лучшим другом, причем не в твоей берлинской клинике, а в женском концлагере под Равенсбрюком.
– Эмма, напиши заявление. Пусть они отстанут от тебя, наконец!
– Я не могу, дорогой мой герр Валерий. Я перестану себя уважать. Пусть они засунут проклятую бутылку себе в задницу. Я ничего писать и подписывать не буду! На, закури лучше.
– Я не курю.
– От таких не отказываются. Смотри!
Худой понюхал пахучую белоснежную сигарету, которую со смехом протянула ему Эмма, и в его слегка раскосых темных глазах загорелся огонек интереса. Эмма услужливо достала из своего потайного кармашка мой подарок – зажигалку.
Офицер небрежно сунул сигарету в рот. Эмма поднесла зажигалку к сигаретному кончику и нажала на крышку, прикрывавшую фитиль.
Зажигалка звонко клацнула, словно миниатюрный пистолет затвором. Синеватым огоньком послушно вспыхнуло пламя. Худой закурил и вдруг сильно закашлялся.
Эмма расхохоталась.
– С непривычки гланды скрутило?
– Я… курил… раньше, но… бросил.
Худой перестал наконец кашлять, снова затянулся и с наслаждением выпустил из ноздрей дым. Кажется, он распробовал отменный табак.
Мы с Эммой тревожно переглянулись. Похоже, что зажигалка не подействовала.
Вдруг совершенно неожиданно худой взорвался оглушительным хохотом. Смех был настолько внезапным и сильным, что напарник худого офицера вздрогнул от неожиданности всем своим плотным бочкообразным телом, расширил глаза и цепко схватил развеселившегося компаньона за узкое плечо.
– Клаус, что с тобой?
– Ты посмотри на себя, Курт. Эй, Курт, бочонок, ты же круглый идиот!
– Клаус!
– Курт, тысяча свиней, посмотри, посмотри на себя в зеркало, ты же крыса, натуральная жирная крыса! Чего носиком шевелишь? Перестань, у меня сейчас будет истерика!
Курт, кажется, все понял. Он страшно изменился в лице, отшвырнул от себя Клауса, повернулся к Эмме и замахнулся на нее своей ладонью-лопатой так, словно решил одним ударом необычно большой руки снести ей голову с плеч.
– Какой газ, гадина, ты закачала в свою зажигалку?
Я успел подставить руку. Удар пришелся по предплечью. Он оказался настолько сильным, что я едва не вскрикнул от пронзительной боли. В первое мгновение мне показалось, что рука серьезно повреждена, возможно, сломана.
Курт резко развернулся ко мне.
– Или, может, сигарета? Гашиш? Шутить над офицерами рейха? Вам будет очень плохо!
Я хотел ответить ему, что не я, а они, офицеры рейха, устроили форменный балаган. Сказал же, что готов оговорить себя, готов сделать все, что они просят, лишь бы для несчастной Эммы все закончилось. Так в чем дело? Что их по-прежнему не устраивает?
Я не успел произнести ни слова. В следующий миг ладонь-лопата Курта так хлестнула мне по щеке, что моя голова, мотнувшись в сторону, в самом деле, кажется, едва не сорвалась с шейных позвонков.
Ах так, ребята?! Похоже, даже моему ангельскому терпению наступил конец.
Я подставил под удар вторую щеку, как будто желая убедиться, что засранец Курт встал на тот самый путь, который ведет очень далеко. Толстощекий Курт бросил на меня испепеляющий взгляд и снова ударил в лицо той же рукой, на этот раз наотмашь.
В последнюю секунду я подставил подсечку, и второй удар не получился. Правда, подсечка тоже не удалась.
Плотный Курт угадал мое движение, ухватился за меня и устоял на ногах, однако я знал, что делать, и в следующий миг четко, как учили, бросил его через бедро. Курт, распластав в воздухе руки, как крылья, с силой влетел головой в стену, едва не пробив ее насквозь, затем мгновенно обмяк, рухнул на пол и затих.
Клаус продолжал жизнерадостно хохотать. Давясь от смеха, он указал пальцем на пузатое тело Курта, безжизненно замершее на полу животом вверх.
В глазах Клауса дико заплясали озорные мальчишеские смешинки.
– Крыса сдохла, крыса сдохла! А носик, Курт, все равно шевелится…
Похоже, Клаус впал в полное безумие. Продолжая дико хохотать, он вывалился из комнаты.
Бедняга Курт упал крайне неудачно. Мало того что он врезался в стену, по пути он задел своим жирным виском острый угол добротного кофейного столика.
Кровь алыми фонтанчиками брызнула во все стороны. Вся комната оказалась забрызгана так, словно здесь полчаса резали и никак не могли зарезать свинью.
Позже выяснилось, что Курт всего лишь повредил вену на виске, его медный череп остался в целости и сохранности, но в тот момент нам с Эммой показалось, что у Курта пробита височная кость и его мозги, перемешавшись с кровью, брызнули во все стороны.
Мы отчаянно пытались привести Курта в чувство, но безуспешно. Его тело как будто онемело от мороза. Ужасное впечатление!
Эмма то изрыгала площадные ругательства, то ревела белугой. Все было бесполезно. Курт не подавал признаков жизни.
В конце концов она распахнула окно комнаты и приказала мне прыгать вниз. Милая Эмма так искренне хотела мне помочь!
Я забрался на подоконник. Оставалось лишь шагнуть вниз, за край оконного слива.
Вдруг в комнату ворвались крепкие коротко подстриженные мужчины в строгих темных костюмах во главе с тем рыжим парнем-спортсменом в сером костюмчике, который, преградив нам путь на галерее, заварил всю кашу. Парень, как потом рассказала Эмма, недолго думая, схватил один из горшков с землей, которые теснились в углу у стены, и с силой бросил мне в спину.
Прыгать с верхнего этажа пивной мне было не впервой. Я сделал шаг, но в этот миг сильнейший удар в позвоночник отразился вспышкой в глазах и, как показалось, в самой глубине мозга.
Позже от Эммы я узнал, что объемистый глиняный горшок угодил мне в спину точно между лопаток. В тот момент я ничего не понял, просто потерял сознание и опрокинулся обратно в комнату.
Когда очнулся, сознание оставалось сумеречным. Мужчины, как я теперь понял, гестаповцы, грубо подхватили меня под мышки и, не обращая внимания на яростные стенания Эммы, поволокли к выходу. Дальше все было, как во сне.
Помню, что меня тащили по галерее, затем стащили вниз по ступенькам лестницы в зал. Здесь я немного пришел в себя, хотя в глазах по-прежнему стоял кровавый туман.
Меня энергично поставили на ноги, затем повели к выходу из пивной. Все летчики, опьянев, по-прежнему спали там, где каждого одолел друг Морфей, – кто под столом, кто на столе, кто на лавке, кто под лавкой, кто в углу зала.
Неожиданно раздался громкий женский окрик:
– Ребята, а я не хотела бы, чтобы гестаповские крысы вот так вот, ни с того ни с сего, волокли к себе в подвал заслуженного летчика!
Пилоты люфтваффе знали голос своей Королевы, они узнали бы его в десятимиллионном хоре женских голосов. Летчики мгновенно пробудились, вскочили на ноги и встревоженно протерли свои отяжелевшие от пива веки, которые еще миг назад, как казалось, ничто в мире не могло открыть.
Я не буду описывать подробно, что происходило в следующие несколько минут. Драка есть драка, она всегда жестока и неприглядна.
Однако та памятная драка в пивной могла бы, наверное, войти в анналы батального искусства. Бросание скамеек и опрокидывание столов происходило настолько живописно, что если бы не клацанье зубов и истошные крики, сцена вполне потянула бы на масштабную битву светлых и темных сил, исподволь тлеющий конфликт между которыми внезапно вылился в грандиозное сражение, причем полем битвы стала берлинская пивная, где, как в зеркалах ее бара, вдруг отразились истинный облик и истинные цели противоборствующих сил.
Короче говоря, гестаповским парням пришлось туго. Зря они стали упираться и не отдали меня летчикам сразу.
Позже мне рассказывали, что гестаповцев выносили из пивной, как бревна, и складывали в грузовик штабелями, чтобы отвезти в госпиталь. Просто удивительно, что никто из них не погиб, все выжили, хотя многие остались без зубов.
Я едва стоял на ногах, но, насколько помню, порывался вступить в сражение. Хелен вовремя увела меня из зала и вывела на задний двор через черный ход.
В уютном внутреннем дворике она усадила меня в машину, я не разобрал какую, заметил лишь, что автомобиль был с открытым верхом, но не «хорьх», и повезла прочь. Я с облегчением откинулся на спинку мягкого удобного сиденья, обитого пахучей кожей.
Однако не все гестаповцы участвовали в драке. Те, кто не участвовал, заметили наш отъезд и бросились в погоню.
Я на всю жизнь запомнил бешеную автомобильную гонку по ночному Берлину. Гестаповцы прочно сели нам на хвост на трех мощных автомашинах.
Казалось, что даже свет их автомобильных фар источал невероятную досаду и дикую ярость. Честно говоря, я не представляю, что они с нами сделали бы, если бы бешеная погоня в ту лунную ночь им удалась.
Поначалу я подумал, что гонка закончится так же быстро, как началась. Преследователи буквально висели у нас на хвосте, и, кажется, не было никаких шансов. Плохо же я знал навыки водителя, которыми владела Хелен!
Виртуозное мастерство шофера, помноженное на великолепное знание города, произвели магическое действие. Гестаповцы висели у нас на хвосте, но взять никак не могли.
Они, конечно, могли применить оружие, но почему-то не решались. Вскоре я узнал почему.
Когда стало понятно, что так просто от преследования не уйти, Хелен завернула под арку в переулок, а из него в другой переулок.
Вдруг машина вильнула вправо и нырнула в какую-то узкую нишу.
– Здесь аптека тетушки моей давней приятельницы, в этой нише разгружаются автомобили, они привозят лекарства.
Мастерски загнав машину в нишу, она выключила свет фар, габаритные огни и заглушила двигатель. Расчет оказался верным.
Гестаповцы проскочили мимо и помчались дальше по переулку. Когда шум от двигателей стих, мы тихонько выехали и поехали в обратном направлении.
Я не могу сказать вполне определенно, как гестаповцам удалось сориентироваться и распознать наше местоположение. Наверное, кто-то позвонил, а информацию им передали по рации. Короче говоря, когда мы выехали на центральную улицу, они снова сели нам на хвост, словно у них кругом были глаза и уши.
Хелен лихо вела машину, но наши не на шутку разъярившиеся преследователи не отставали. Они что-то громко кричали нам вдогонку.
Сквозь надсадный рев моторов, из которых водители выжимали, кажется, все лошадиные силы до самой последней капли, слова были плохо слышны и почти неразличимы, однако без слов все и так было понятно. Они требовали остановиться, пока не поздно. А вот когда будет поздно, тогда…
Хелен, как богиня, презирающая напрасные потуги смертных, хладнокровно гнала машину в темноту берлинских улиц и переулков. Меня все время не покидало чувство, что она действует по плану и совершенно не отчаивается. Именно по этой причине сравнение с богиней было как нельзя более уместным.
Ее очередной план я понял, когда мы въехали на какую-то стройку, предварительно оторвавшись от преследователей на несколько сот метров. Стройка была огорожена, но Хелен нашла широкую щель между дощатой оградой, ювелирно точно провела сквозь нее машину, и мы осторожно двинулись вперед, шурша шинами по гравию. Вскоре над нами поплыли какие-то бетонные балки.
– Здесь люфтваффе строит гостиницу для пилотов. Я знаю, где-то здесь есть интересный участочек.
В самом деле участочек оказался занятным. В свете фар я увидел, что гравий вдруг прервался и автомобиль, качнувшись вверх и вниз, медленно двинулся по каким-то деревянным щитам.
– Эстакада. Она недостроена. Ты поможешь мне, Валерий?
– Конечно!
Я, как всегда, старался выглядеть бодрячком, хотя совершенно не представлял, чем могу пригодиться Хелен. Моя голова по-прежнему сильно кружилась.
Машина резко остановилась, повинуясь твердой руке моей девушки. Мы вышли, я едва не упал, но не подал вида. Преодолевая головокружение, передвигая совершенно негнущиеся ноги, я все же сумел помочь Хелен вытащить из пазов щит, по которому мы только что проехали. Затем мы сели в машину и поехали дальше.
Сзади раздался шум автомобильных двигателей. Наши преследователи разгадали маневр Хелен и тоже забрались на стройку. В следующий миг раздался звук удара металла по бетону, и мотор заглох.
Хелен засмеялась своим неподражаемым переливчатым смехом.
– Наша ловушка сработала.
Я понял, что машина наших преследователей провалилась колесом в проем недостроенной эстакады. В следующую минуту мы благополучно выехали с территории стройки и помчались дальше. Погоня, кажется, отстала.
– Куда теперь, Хелен?
– Ко мне, милый. Я восстановлю твои силы. Обещаю!
Столько искренней нежности и любви было в ее словах, что я ощутил необыкновенный подъем и прилив сил. Позвоночник болел, но сознание полностью вернулось ко мне, а голова, кажется, совершенно перестала кружиться. Я вновь был готов сдвинуть горы с моей ненаглядной Хелен!
Однако в самом деле у гестапо везде были глаза и уши. Невероятно, но две оставшиеся невредимыми машины снова сели нам на хвост. Мне стало не по себе, однако Хелен по-прежнему не унывала. Надо было видеть, как она носилась по ночным улицам Берлина!
Преследователи периодически срывались с хвоста, но довольно скоро вновь нагоняли нас. Как видно, они ориентировались на ночных берлинских улицах не хуже Хелен.
Когда ей в очередной раз удалось сбросить погоню, она вырулила на набережную Шпрее. Мы помчались по набережной, оставив наших преследователей далеко позади. Вдруг закованная в камень река сделала крутой изгиб вправо перед арочным кирпичным мостом.
Дорога тоже круто поворачивала вправо, она шла вровень с началом моста, но под крайнюю его арку еще правее у дороги имелся съезд – неширокая мостовая, выложенная булыжником. Хелен уверенно направила машину туда.
Мы въехали под арку, здесь снова начался асфальт, в свете фар он так сливался с гладью реки, что я не сразу различил небольшую грузовую пристань. Похоже, сюда, под арку, въезжали пикапы, чтобы перегружать малогабаритные грузы с борта речных судов.
Дальше все произошло очень быстро. Не выключая мотор, свет фар и габаритные огни, Хелен поставила рычаг переключения скоростей в нейтральное положение, выскочила из машины, вытащила меня и буквально заставила помочь скатить машину с края платформы в реку. Она именно заставила, поскольку я все еще плохо соображал после удара в спину и никак не мог понять, зачем надо губить такой шикарный автомобиль.
– Тебе не жалко? – сказал я, когда автомашина сорвалась с края платформы и с шумом черным дельфином нырнула в темную речную воду.
– Валера, как можно жалеть автомобиль ублюдков? На этом автомобиле приехали лбы, которые пытали Эмму и тебя. Пусть подвальные крысы знают, как задевать летчиков!
Вот когда я понял, почему наши преследователи не желали портить автомобиль, но Хелен все же его им испортила. Опасно иметь дело с женщиной!
Сзади раздался надсадный рев моторов. Автомашины стремительно приближались. Еще миг, и свет фар выхватит нас из темноты.
Хелен схватила меня за руку и потянула в реку, вслед за автомобилем. Рассуждать было некогда, и я повиновался беспрекословно.
Мы рухнули в темную речную воду с края пристани. В следующее мгновение Хелен снова потянула меня за руку, и мы заплыли под платформу.
Оказывается, там, под платформой, для нужд технического обслуживания была оборудована довольно просторная ниша. Мы вылезли из воды и, сев в низкой нише на корточки, затаили дыхание.
Я не переставал удивляться. Откуда Хелен все знает?
У наших преследователей, кажется, наконец проявился изъян. Они, похоже, были не очень хорошо знакомы с участком набережной под мостом, который выбрала Хелен.
Издали они успели заметить, что наша машина съехала с основной дороги и вильнула вправо. Они тоже съехали с дороги и сломя голову, кавалькадой ринулись под кирпичную арку моста.
В следующий миг раздался отчаянный визг тормозов – водитель слишком поздно заметил край грузовой платформы. Головной автомобиль наших преследователей оторвался от края пристани, пролетел в воздухе несколько метров, словно желая взлететь, и, не взлетев, грузным бегемотом рухнул в воду.
Второй автомобиль успел затормозить. Гестаповцы выскочили из него и, столпившись у края пристани, бестолково загалдели, словно речные галки, неожиданно потерявшие верную добычу.
Хелен потянула меня в черную глубину ниши, здесь были железные ступени, сваренные из арматуры. Они вели обратно наверх.
Мы поднялись по ним. Хелен указала мне круглый люк. Я без труда сдвинул его. Мы выбрались через отверстие и снова оказались на грузовой платформе.
Пока гестаповцы продолжали растерянно галдеть, пытаясь разглядеть сквозь черноту реки, что стало с их товарищами, мы с Хелен запрыгнули в машину, благо, что она тоже была с открытым верхом, поэтому двери открывать не потребовалось, а двигатель, на наше счастье, водитель не заглушил. Хелен дала задний ход, и мы задом стремительно выехали на основную дорогу.
Гестаповский галдеж прекратился так же внезапно, как начался. Судя по всему, наши преследователи просто онемели от изумления, увидев, как кто-то дерзко уехал на их автомобиле.
Гонка прекратилась. Как я предположил, причина была в том, что гестаповцы остались без автомобильной рации.
Через четверть часа мы без приключений въехали во двор массивного серого многоквартирного берлинского дома, где жила Хелен. Если до этого мига мы, вымокшие до нитки, дрожали от холода, то теперь нас властно охватила страстная дрожь в предвкушении долгожданной сладкой близости. То, что у нас сейчас все состоится, никаких сомнений больше не было.
Забыв обо всем, мы оставили машину внизу и целовались в подъезде. Таких сладких поцелуев у меня в жизни не было.
Я знал, что ночь сегодня моя и Хелен наконец моя. Никаких дурных предчувствий не было совершенно, лишь одно ощущение непередаваемой радости.
Каково же было наше изумление, когда на лестничной площадке перед самой дверью квартиры нас совершенно неожиданно окружили строгие мужчины в штатском. Мне коротко объявили, что я арестован за попытку изнасилования немецкой гражданки, надели наручники и увезли.
Der kostenlose Auszug ist beendet.