Улюлюйцы, как известно, растут из самой Земли. А всякие дела альковные нужны только, чтобы пробудить первозданную силу, свежую, как огурец, и несгибаемую, словно кабачок. Но не о том речь.
Древность улюлюйцев нашла своё отображение в обычаях. Учёные-копчёные, которые не знают про нас ничего, называют некоторые традиции улюлюйцев «аграрными».
Вот взять 1 сентября. Никакого отношения к школе этот праздник не имеет. В Улюлюйске это всегда были проводы лета-кормилицы и встреча осени-художницы. По сути, это была Масленица, только без снега и блинов. Называлась она Гусленица, ведь верили улюлюйцы, что с этого дня гусь собирает пожитки и летит на постой в места более тёплые.
Главное событие, конечно, еда. Здесь улюлюйцы дорывались до всего, что вырастили, и устраивали ярмарку карательной кулинарии. Пироги с арбузом и сыром, яблочные супы с лапшой, мелкие пирожки с семечками и орехами в меду, да всякие курники с грибами и травами.
Хороводов не водили. А просто выставляли столы посреди поля и смотрели, как Солнце уходит в закат. И тут затягивали длинную протяжную песню про грядущие холода и необходимость есть мочёное, а не свежее с грядки.
Известный поэт Пастух Пегасов даже оставил несколько строк-пародий про ту песню.
Что такое осень? Это гуси.
Клин гусей, летящий на Минводы.
Осень не отменит даже Губернатор.
В бочках мокнут яблоки-арбузы.
С наступлением тьмы разжигали костры и продолжали пировать, чтобы встретить рассвет того самого 1 сентября. И только после этого уходили отсыпаться. Смирением тут и не пахнет, это встреча, которой ждали.
А в Улюлюйске его праздновали, кстати? Нет. Улюлюйцы любят праздник и вообще люди широкой культурной подвижности. И давно включили в свои календари День освобождения от Британской империи, индийские священные омывания и День археолога. Но вот с Хеллоуином не задалось.
В Улюлюйске очень любили святки. В этот день можно было нарядиться кем угодно, кроме Губернатора, дышать из-под маски вином и вести себя словно дитя неразумное, но отягощённое средствами.
Вот только жандармскому начальнику Спирину это не нравилось. Потому как под маской легко совершать грабления и ворования. Вся полиция в эти дни в усиленном режиме работала, и Спирин потом неделю отлёживался, вот как напрягался.
И потому, когда в Улюлюйске обосновались американцы, которые строили у нас железную дорогу, на время Хеллоуина им запрещали всякие маски и гримы. Драться, бить стекла и фонари, с гармошкой гонять на извозчиках – можно. Маскарад – нельзя. А без него Хеллоуин не праздник, а так, заурядная суббота.
Впрочем, и американцы недолго продержались. Что-то у них там не заладилось со шпалами и насыпями, потому они плюнули на всё и укатили в свои ССША крутить хвосты крокодилам в Луизиане.
Впрочем, если традиция не устоялась, это не значит, что не праздновали. И тут вспоминается мещанин Шушков, который увлекался огородничеством. В Улюлюйске это была норма жизни, потому как грань между городом и деревней была размыта. Но Шушков оказался огородником учёным и выписывал все журналы, которые рассказывали, как пахать и сеять. И в 1912 году он вырастил тыквы размером с тележное колесо. Как их есть, было непонятно, но Шушков нашёл выход.
Шушков написал письмо в губернаторскую канцелярию и предложил устроить праздник Хеллоуин для католической и лютеранской общин Улюлюйска. Расчёт мещанина был непонятен по двум причинам. Первая и самая главная: после Французской революции именно Губернатор возглавил всяческие Liberté, Égalité, Fraternité. И потому никто никогда не был обижен в плане налогов, инакомыслия и прочих излишеств.
А во-вторых, оба сообщества плотно дружили, встречались на поле для крикета, устраивали совместные ужины и дружеские боксёрские поединки.
Но Шушков оказался человеком деятельным и пообещал лично украсить зал для торжества, но попросил в помощь театральных декораторов. И губернаторская канцелярия дала добро.
В конце октября представители католиков и лютеран собрались в большом зале и получили приветственную чарку вина из огромной шушковской тыквы. А дальше был лабиринт ужасов. Шушков, конечно, постарался. Тут были вурдалаки, ведьмы, конституционная монархия, гробы на небольших колёсах, паутина. Гости проходили по лабиринту и всё больше улыбались. Боялись, конечно, но как-то приятно.
Но в конце их ждали огромные деревянные ворота. К ним был прибит листок. Гости напряглись, а когда подошли ближе, вместо известных тезисов увидели там предложение купить у Шушкова урожай тыквы.
Символизм ворот и прибитых листков оскорбил обе стороны. Кивнув друг другу, гости стали ломать стены лабиринта и покинули хеллоуинский бал. Направились они в сторону ресторана «Гусиный ход», где и оставили немало денег.
Что касается Шушкова, то его поступок не оставили без внимания. Мещанина выселили из Улюлюйска и отправили поднимать сельское хозяйство в пустынных областях края. Раз с тыквами справился, значит, и дыни вырастит.
Но и там Шушков умудрился порушить вековую дружбу улюлюйских народов. Правда, времена наступили уже другие, и он удачно осел в интендантской службе, где продолжал свои эксперименты с различными культурами. И не только сельскохозяйственными.
Очень странную запись встретил в веснописи за 1893 год. Там день, когда выпадает первый снег, называют «ножевым». И нет, к проникающим ранениям отношение этот день не имеет.
Не то чтобы улюлюйцы сильно любили зиму. Они воспринимали её как неизбежность, но старались найти и что-то хорошее и пережить ненавистное время. И логика была такой: первый снег – холода – лёд – коньки.
А вот коньки наши предки любили горячо. Как только Улюлюйка вставала, сотни граждан выходили на лёд и начинали выписывать петли, монограммы и приветствия Губернатору. Некоторые даже умудрялись по замёрзшим рекам навещать родню в деревне. И, разумеется, появлялись коньковые пограничники, потому что Ербохомохль совсем рядом.
Так при чём тут «ножевой»? Коньки надо заточить и как следует отполировать. И для бродячих точильщиков начинались золотые и банкнотные недели. Они заселялись в лучшие трактиры, где и принимали клиентов. К наступлению оттепели точильщики съезжали во фраках, которые успешно пропивали к зиме.
Обычай этот странный, но красивый. В определенный день в дом Губернатора вызывали особого мужичка. Там его встречал лично сам и произносил ритуальную формулу: «Ну, ты сам знаешь». После чего мужичку выдавали полштофа анисовой и печатный пряник.
Мужичок этот непростой, кстати. Его звали «ёлкин муж», и звание это передавалось от отца к сыну или к мужу старшей дочери.
В кортеже жандармов на губернаторских санях мужичка везли в лес, где и начиналось волшебство. Ёлкин муж степенно ступал на снег, разминал руки в красных рукавицах и кричал: «Ну, я прибыл». Откусывал пряник и шёл обнимать ёлки.
Одну, вторую, третью, пока не устанет. А искал он ёлку особую, достойную стоять на главной площади. Весь перемажется в коре, снегу наберет полные валенки, но обязательно сыщет ту, от которой не сможет отлипнуть.
Тогда он кричал: «Невеста», и к нему спешили лесорубы. Сам же ёлкин муж степенно возвращался к саням, где выпивал немного анисовой и велел везти его в баню, ведь негоже жениться грязным.
Было подозрение, что ёлкин муж всё выдумывал про сватовство и просто так себе на пряник зарабатывал раз в год. Но и ёлки он выбирать умел, тут никто не спорил. Так что, если и врал мужичок, то на радость всем. Как лицедей театральный или художник в газете.
В Улюлюйске было два новых года ещё до того, как пришли большевики и начали жить лучше и веселей.
Ещё в начале своего пути специально перелопатил два пуда веснописей, чтобы составить таблицу или формулу соответствий дат. Но мои предшественники этим не особо заморачивались и могли писать год по любой системе счисления. И только с 1919 года начинается хоть что-то вменяемое.
Дело в том, что вся Русь вела счисление от сотворения мира. А Улюлюйск – от сотворения Улюлюйска. И если в Нижнем Новгороде или Пскове был 5029 год, то у наших предков – 7513. Таким образом получалось, что вначале был Улюлюйск, а только потом появился мир.
На этот парадокс обратили внимание ещё во времена первых Романовых, и случился небольшой скандал. Получалось, что раз Улюлюйск раньше всего мира, то именно он породил Романовых и Ербохомохоль. С первым можно было мириться, со вторым – нет.
И только в петровские времена удалось хоть как-то синхронизировать календари и длину бород с остальной Россией. Так появились Самый Новый год (петровский) и просто Новый год (улюлюйский). Дата у него плавающая, связанная с особым календарным складом.
Потом случился 17-й год и подарил Улюлюйску ещё два новых года. Я же говорил, что Улюлюйск – место радости. Это ещё наши предки знали.
Улюлюйцы готовы любое событие превратить в массовое гуляние. Но есть праздники, которые не прижились. Например, День избавления от гнид.
В 1919 году английские интервенты решили захватить Улюлюйск. Двигались они через поганые земли Ербохомохля, разумеется. Но англичанка решила применить хитрость и вначале подавить наш гордый Улюлюйск биологически. Для этого с аэропланов и дирижаблей стали забрасывать города мешками со вшами. Даже требюше под это дело построили и атаковали приграничье.
Улюлюйцы зачесались и погрустнели. Но тут появился комиссар Пинский. Годы Первой мировой сделали из обычного студента-ботаника мощного врача, который мог бы стать украшением любого Генштаба.
Пинский здраво рассудил, что раз у бритишей есть биологическое оружие, должно быть и противоядие на случай, если порвётся мешок со вшами. И расположен склад со всем этим добром явно у границы.
Тогда Пинский собрал отряд пластунов и нарядил их в медвежьи шкуры, любовно реквизированные из барских усадеб. Обратившись в медведей, пинские спокойно перешли границу и скоро нашли склад.
Тут и проявился истинный гений. Пинский знал, что скоро должен пойти мощный атмосферный фронт, который в Улюлюйске зовут «враждебные вихри». Он дождался первых дуновений этого фронта и вместе с бойцами взорвал склад.
Ветер поднял облако дуста и понёс его в Улюлюйск и окрестности. Так всего за пару дней наш край избавился от паразитов. Англичанка расстроилась и ушла.
Пинского потом сделали комиссаром здравоохранения и даже ввели тот самый «День освобождения от гнид». Но праздник как-то не прижился, и помнят о нём только старики да веснописцы всякие.
В западных областях Улюлюйского края был интересный обычай – «изгнание инолешего». Считалось, что летом леший Ербохомохля приезжает на огромной подводе, чтобы собрать все шишки-желуди, выловить лягушек, чтобы они пели на его свадьбе, да заодно прихватить рыб с икрой. Приезжает он на огромной телеге с ларями и бочками, да при этом постоянно курит.
Выбирали солнечный осенний день, рано вставали и надевали лучшее. А потом брались за руки и цепью шли по лесу. У кого были свободные руки, размахивали палками. Все пели довольно непристойные песни про то, что вот у нашего лешего лягушки поют соловьями, шишки с голову, а икры в рыбах больше, чем звёзд на небе. О некоторых, скажем так, интимных подробностях жизни лешего дети узнавали как раз из этих песен.
Во время такого похода находили много интересного: шалаши лихих людей, запретные делянки с хмелем и винокурнями, пропавших грибников, красивые коряги. А в полдень цепь разрывали и шли обратно, громко улюлюкали и пели совсем уж дикие песни про жизнь инолешего. Привести я их не могу.
Надо ли говорить, что западные области губернии были самыми тихими и безопасными? Капитан-урядник даже просил денег у Губернатора, чтобы перенести традицию в другие волости, но ему не дали.
Тогда насильно одну деревню переселили на юг. Но они там по лесам не ходили. Может, вода не та, может, люди из другого теста. А может, они не успели развести в лесу винокурни, невидимых начальственному глазу.
Однажды в Улюлюйске остановился сборный отряд фольклористов из двух столиц. Ну, как остановился. Их сняли с поезда Таллин – Хабаровск: одна половина отравилась беляшами, а вторую – просто за компанию. Тогда-то они и провели исследование улюлюйского фольклора, аналогов которому, разумеется, нет.
Так, учёные записали удивительный обряд – Противомасленица. Или, как говорили улюлюйцы, «ни комара, ни мухи, ни порухи». Традиционно его отмечали 31 августа.
В этот день улюлюйцы работали до обеда, а после собирались большими группами и приносили горшок, набитый комарами и мухами, которых набили за лето. Все смотрели, одобрительно гыкали и рассказывали, как были добыты трофеи.
А после разводили огромный костёр, куда и скидывали высохшие трупики. Под гармонь и залихватские танцы, разумеется.
Через губу столичные заметили, что «улюлюйцы из любой ерунды делают праздник». Так, может, потому улюлюец в целом счастливей многих?
Не совсем праздник, но традиция, хоть и мимолетная. Однажды я разбирал подшивку «Улюлюйского моряка» и встретил фельетон, где встречается фраза «из кармана его торчала котлета». Контекст был издевательский, сейчас так говорят про катальцев на электросамокатах.
И если бы статья была из 90-х, я бы понял. Но выпуск был от 1955. И тогда выражения «котлета денег» ещё не было.
За помощью я обратился к сторожу нашей консерватории. Он когда-то работал переписчиком партитур и в 1955 году как раз мог быть героем того фельетона.
Сторож утёр сентиментальную слезу и рассказал, что году в 1954-м в столовых появилось удивительное блюдо на стыке американского гамбургера и улюлюйского хлебосольства. Название было вроде «Дары закромов».
Стоили «Дары» почти 10 дореформенных рублей (то есть рубль) и состояли из улюлюйской булки (чуть меньше и ниже, чем «Городская»), двух котлет и горчицы. Иногда могли добавить ядреные маринованные огурцы, а летом-осенью – свежие. Любители ещё крошили туда «Дружбу».
Есть такой бутерброд было жалко. Потому франтоватые молодые люди делали хитрую упаковку из газеты. Её надо было свернуть кульком, но одну котлету не закрывать. Бутер убирали в карман широченных брюк так, чтобы прохожим эта самая свободная котлета была видна. Отсюда и выражение собственно.
Блюдо продержалось в меню столовых пару лет и потом исчезло. А жаль, конечно, сейчас бы имело успех. Хоть положить в карман его уже не выйдет, поскольку штаны стали уже, и карманы мельче.
В телеграме Нектора есть даже историческая реконструкция того обычая. Ссылка на канал в конце книги.
Вот я и рассказал про самое главное, что нужно знать об Улюлюйске: про Губернатора и нашу мудрую историческую школу. Теперь можно и в анекдоты окунуться.
Впереди вас ждут истории нашего края, рассказы о разных мистических сущностях и отдельные биографии выдающихся улюлюйцев.
Ещё при Цезарях в Улюлюйск прибыл небольшой торговый караван в сопровождении отряда легионеров. Торговцы привезли вино, керамику и оливковое масло. Ну а чем ещё удивить варваров, что мажут волосы бобровым салом? Заодно дадим им дороги и римское право, так они думали.
Но купцы были неприятно удивлены: их встречали каменные пирсы, многоэтажная контора портоуправления и маяк, выкрашенный в пурпур. Сами улюлюйцы ходили в вышитых льняных рубахах и шерстяных костюмах тончайшей работы. Латинского они не знали, но понимали сердцем (именно так и написано в веснописи).
Показали купцы виноградное вино с травами, а улююйцы им в ответ крыжовниковое да ежевичное.
Достали горшки и амфоры, а в ответ получили глиняные борщеварки с функцией подогрева чесночного хлеба.
Масло доставать даже не стали, когда им предъявили улюлюйский купаж подсолнечного и горчичного.
Купцы расстроились, заперлись на кораблях и стали с горя свой товар пить и другим закусывать. А через пару дней отбыли в грусти и печали. По пути от горя выбросили товар и потом в Риме рассказывали, как их ограбили скифские пираты. Да, прямо на лошадках своих корабли брали на абордаж. Страшно.
А вот легионеры остались. Привольно же. Никакой децимации и полбяной похлёбки. Земли полно – строй дом, расти хлеб и капусту. От тех легионеров ведёт начало одна из княжеских ветвей.
Римское право легионеры насаждать не стали, потому что улюлюйцы судили справедливостью сердца, а не скучными буквами и положениями. Но вот как делать дороги, напрочь забыли.
Но это ничего, такое бывает. Если уж 20-й атомный век не смог, то куда уж римлянам.
В отличие от всей остальной Руси, Рюриковичи в Улюлюйске сразу не прижились. Ругвар, третий помощник точильщика мечей Рюрика, выиграл в кости у Синеуса город, которым и был Улюлюйск. Подумал он тогда, что, может, всласть править и угнетать.
Когда же Ругвар к нам добрался, то обнаружил крепкие каменные дома, крепкие моральные устои и не менее крепкий квас с хреном и гонобобелем. Последний, к слову, смягчал нравы, устои и кожу для выделки.
Но Ругвар этого уже не узнал, потому что, спускаясь с коня, сломал шею. Но напоследок успел нашептать, как его хоронить по варяжскому обычаю: со связанными руками и в горящей лодке.
Следующий воевода Улюлюйска из Рюриковичей Гвидослав решил уподобиться Начальству и завещал похоронить его также по-варяжски. Но улюлюйцы поняли решение слишком буквально, схватили Гвидослава и повязали. После чего положили в лодку, подожгли и отправили вниз по течению.
Гвидослав же воеводой был не зря. Он ловко раскачал лодку шатаниями вбок, и та перевернулась. Под водой воевода разрезал веревки острой раковиной речной мидии, а после вышел в тине и злобе к улюлюйцам.
Там он выхватил из рук проходящей бабы коромысло и пошел наводить репрессии на всех, кто принимал участие в его похоронах.
Так улюлюйцы получили свою княжескую ветвь и уяснили, что, если раскачать лодку, то вылезет из неё чудище и нанесет побои различной степени тяжести.
Но бунтарский дух не уняли, а просто запомнили на будущее. Вдруг пригодится.
Многие вражины, особенно те, что кормятся ербохомохольскими коврижками, говорят, что улюлюйцы слишком поздно вошли в семью цивилизаций. Мол, немытые, нечёсаные улюлюйцы молились колесу, когда Колумб уже вкушал кукурузу и какао.
Уже одно выражение «семья цивилизаций» показывает, насколько узколобы ербохомохольцы, потому что не понимают: колесо бывает разное. Но это действительно так.
Археология и многочисленные записи показывают, что в кедровых лесах Улюлюйского края стояло огромное каменное колесо. Его украшали дикий виноград, ежевика и хмель. Откуда оно взялось, так и непонятно, но раз предки оставили, значит, надо. В день солнцестояния осеннего улюлюйцы отправлялись к нему за урожаем и готовили потом специальное пиво, которым славили Природу и Князя. Но собирать дикие плоды – задача непростая, и потому улюлюйцы растрёпывали причёски и рвали зипуны.
Традиция прекратилась только при Первом Губернаторе, который предложил выращивать хмель с ежевикой в городских садах и палисадниках.
Производители зипунов недовольно крякнули, но подчинились. И вот они, производители, скорей всего, и придумывают всякие легенды про дикость улюлюйцев. Или просто транслируют вражеские идеи в массы.
Ербохомохоль – место поганое. Так говорят Губернаторы, это несут воспитатели детских садов. Но история всегда сложней, и веснописи эту сложность свято хранят.
Дело в том, что однажды Улюлюйск и Ербохомохль выступили единым фронтом против. Да, звучит как «горящая вода» или «трусливый улюлюец», но факт.
В 1369 году наши страны в очередной раз что-то не поделили. Может, мост через реку, а может, и целую деревню. Вышли два отряда: наш могучий и плюгавый их. Смотрели друг на друга, сжимали в руках дреколья и вилы, скрежетали зубами.
И тут, как пишут веснописи, раздался грозный звон. Откуда-то с запада на поле битвы вылетели псы-рыцари, шакалы-рыцари и даже пара волков-рыцарей. Хотели они наши земли покорить и установить свои порядки вместе с католичеством.
На удивление, их и наш воевода как-то очень быстро нашли общий язык, нарисовали на земле схему и раскидали отряды. И после двойного сигнала сборная Улюлюйска-Ербохомохля как следует накидала гостям на воротники. Итоговый счёт: пять десятков раненых с наших сторон и три сотни пленённых с их. Разгромная победа.
Кстати, когда с рыцарей снимали доспехи, ибо трофей, выяснилось, что под ними были не только псы, но и псицы и даже одна волчица.
Вечером оба боевых отряда собрались отметить это дело, и казалось, что готова воссиять звезда вечной дружбы, но не срослось. Воеводы не поделили будущие награды и перессорились в шатре.
Der kostenlose Auszug ist beendet.