Buch lesen: "Провидица из Преворста"

Часть первая – Откровения о внутренней жизни человека

1. Вступление

Пусть же эти страницы, содержащие некоторые новые откровения о внутренней жизни и о проникновении мира духов в наш мир, ясно покажут, как эта внутренняя жизнь правит всеми нами – и не только в состоянии магнетического сомнамбулизма, но и наяву. Однако мы никогда не постигаем ее достаточно глубоко, не погружаемся в нее сами и не берем на себя труд разгадать ее многозначительные письмена, ибо нас вечно зовет суета внешнего мира. И так продолжается до тех пор, пока не настанет тот миг (и о, как скоро он наступает для всех!), когда этот внешний мир исчезнет, и тогда наш дух безудержно устремится во внутренние круги и там – увы, слишком поздно! – узрит то, что было ему предначертано.

И теперь, уже в самом начале (более подробно об этом расскажет последующее содержание этих страниц), я хотел бы сказать лишь несколько слов о сущности той внутренней жизни, которую принято называть «магнетическим сном». Не называйте это состояние сном, ибо это, скорее, самое ясное бодрствование, восход внутренней, куда более яркой лучистой звезды, нежели то солнце, что светит нашему глазу извне. Это состояние, дающее больше света, чем можно обрести с помощью понятий, умозаключений, определений и систем в обычной бодрствующей жизни; состояние, имеющее сходство с первозданным состоянием человека, в котором тот вновь обретает древнюю сокровенную связь с природой и становится способным созерцать ее законы и первообразы.

В своей чистейшей, высшей степени магнетического состояния нет ни видения, ни слышания, ни осязания; оно складывается из всех трех, будучи чем-то бо́льшим, нежели все три вместе: это ощущение непосредственной достоверности, взор, проникающий в саму истинную, сокровенную жизнь и природу.

Чем проще, чем ближе к природе человек в своей бодрствующей жизни, впадающий в это состояние, чем больше его дух уже умел сохранять свободу от души и тела, тем глубже, тем истиннее будет в нем и его созерцание.

Но и это состояние имеет свои градации, и, безусловно, на высшей ступени этой внутренней жизни обман более невозможен. Вероятно, это происходит в те мгновения, когда дух высвобождается из оков души и тогда, словно вспышкой молнии, озаряет центр внутреннего существа.

Но несомненно также и то, что это состояние ясновидения никому не следует рекомендовать как некое средство для того, чтобы стать тем, кем человек должен быть пред Богом.

Даже если в древности магнетическое состояние было известно и умышленно вызывалось (с помощью лавра и воскурений) как целебное средство или часто использовалось для религиозных и даже политических целей, оно в любом случае оставалось великой мистерией в святилищах богов. Оно не отдавалось на растерзание рыночной толпе, не подвергалось грубому ощупыванию неверующими, насмешниками и лицемерами. Со спящими обращались по-особому: в отдельных покоях храмов, в торжественной тишине и по большей части спокойной ночью. При пробуждении жрецы сообщали им об открывшихся средствах исцеления и исходе их недугов.

Но при нынешнем устройстве нашей общественной жизни человек в этом состоянии легко превращается в хризалиду, которой выпал несчастный жребий раскрываться в бабочку прямо посреди оравы мальчишек.

Один дует на нее, другой бьет, третий протыкает булавкой, и она, потревоженная в своем развитии, медленно умирает, так и оставшись наполовину куколкой. И это – точный образ несчастной магнетической жизни, феномены которой составляют главный предмет настоящих страниц.

2. Место рождения и ранние годы

В стороне от вюртембергского города Лёвенштайн, в горах, высшую точку которых образует гора Штоксберг, возвышающаяся на 1879 футов над уровнем моря, лежит со всех сторон окруженная лесом и ущельями, в романтическом уединении, маленькая деревня Преворст.

Число ее жителей составляет немногим более трехсот пятидесяти человек. Бóльшая их часть зарабатывает на жизнь заготовкой дров, сбором лесных семян и выжиганием древесного угля.

Как и повсюду в горах, здешний народ крепок, и большинство доживает до глубокой старости, никогда не страдая серьезными болезнями. Болезни жителей долин, такие как малярия, здесь не встречаются вовсе, однако в ранней юности часто случаются нервные припадки, которых никак не ожидаешь от этого крепкого племени. Так, в одном селении под названием Нойхютте, расположенном в тех же горах, что и Преворст, среди детей уже несколько раз вспыхивала эпидемия болезни, похожей на пляску святого Вита, поражая всех детей этого селения одновременно. Подобно магнетически сенситивным людям, они всякий раз заранее предсказывали минуту приступа. Если в предвиденное ими время они находились в поле, то спешили домой и там бились в пароксизмах, которые могли длиться час и более, при этом они ритмично, словно самые искусные танцоры, двигались в самых причудливых позах. После этого они всякий раз пробуждались, как от магнетического сна, и совершенно не помнили произошедшего.

О том, что жители этих гор весьма восприимчивы к магнетическим и сидерическим (астральным) влияниям, свидетельствует тот факт, что среди них, и особенно среди жителей Преворста, весьма распространено искусство исцелять с помощью симпатических сил и восприимчивость к такому исцелению, а также искусство искать водные источники с помощью ореховой лозы.

На этой горной высоте, а именно в деревне Преворст, в 1801 году родилась женщина, в которой с раннего детства проявлялась совершенно особая внутренняя жизнь, феномены которой и составляют предмет нашей книги. Госпожа Фридерика Хауффе – чей отец служил в этих лесных краях егерем (лесничим) – была воспитана просто и безыскусно, к чему уже само по себе располагало уединенное положение этого места. Привыкшая к пронизывающему горному воздуху, к суровым и долгим зимам, никогда не изнеженная ни одеждой, ни мягкой постелью, она росла цветущим, жизнерадостным ребенком. В то время как все ее братья и сестры (при одинаковом воспитании) в детстве страдали от судорог, за ней подобных приступов не замечали.

Зато у нее вскоре развился несомненный дар предчувствия, который особенно ярко проявлялся в вещих снах. Если она принимала что-то слишком близко к сердцу или подвергалась упрекам, которые волновали ее душу, то в ночной тиши она неизменно погружалась во внутренние глубины, где ей являлись поучительные, предостерегающие или предсказывающие образы.

Так, однажды ее отец потерял ценную для него вещь, и вину несправедливо возложили на нее. Глубоко уязвленная в своих чувствах, она ночью во сне увидела точное место, где лежала потерянная вещь. Сидерические влияния также воздействовали на нее с самых ранних лет, и еще ребенком ореховая лоза в ее руках реагировала на воду и металлы. Поскольку в последующие годы в уединенной деревне почти не было возможностей для духовного развития этого ребенка, родители, по просьбе деда, Иоганна Шмидгалля, отдали ее к нему в Лёвенштайн, находившийся всего в полутора часах ходьбы.

Как бы благотворно ни воздействовали простота, ясность и трезвость добрых прародителей на этого легко возбудимого ребенка, как бы ни старались они не знакомить ее слишком рано с духовными и сверхчувственными вещами, это все же произошло, к их великому сожалению. Ибо это свойство было заложено в самой природе этого создания: его так же невозможно было сдержать, как и ее телесный рост, и оно развивалось все больше и больше.

Вскоре старый Шмидгалль заметил, что девочка, когда она гуляла с ним в уединенных местах (и даже если до этого она весело прыгала рядом), в определенных местах вдруг начинала испытывать боль и дрожь от холода, что долгое время оставалось для него загадкой. Все прояснилось, когда девочка стала испытывать те же ощущения в церквях, где были захоронения, или на кладбищах; в таких церквях она никогда не могла стоять на нижнем этаже, а вынуждена была подниматься на хоры.

Но еще бо́льшую тревогу у деда вызвало то, что к этому чувству близости мертвых, металлов и прочего у девочки в определенных местах прибавилось ощущение присутствия духов.

Так, в лёвенштайнском замке была одна комната (заброшенная кухня), в которую она могла только заглядывать, но из-за упомянутого чувства никогда не могла войти. Спустя годы именно в этом месте одна дама к своему величайшему ужасу (причем она совершенно ничего не знала о тех ощущениях ребенка) увидела дух женщины.

К еще большему огорчению прародителей, это чувство близости незримых для других духовных влияний вскоре переросло в настоящее ви́дение, и первое явление духа предстало девочке в самом доме ее деда и бабки. Около полуночи в коридоре она увидела высокую темную фигуру, которая со вздохом прошла мимо нее, остановилась в конце коридора и посмотрела на нее – этот образ отчетливо врезался ей в память до самых зрелых лет. Уже этот первый вид духа не вызвал в ней (как это часто случалось с ней и позже при подобных явлениях) никакого страха; она спокойно смотрела на призрак, а затем пошла к деду и сказала, что там, снаружи, стоит странный человек и что он тоже должен пойти и посмотреть на него. Но дед, напуганный этим видением девочки (ведь и у него когда-то было точно такое же видение на том же самом месте, хотя он никогда об этом не рассказывал), с тех пор больше не выпускал ее ночью из комнаты и старался лишить ее всякой веры в реальность произошедшего.

Этот серьезный, несчастливый дар, однако, не нарушал детской жизни девочки; она радовалась жизни больше, чем любая из ее подруг. Лишь необычайная раздражимость ее глазных нервов (без какого-либо воспаления), проявлявшаяся у нее в течение года и бывшая, возможно, лишь подготовкой ее глаз к зрению вещей, уже невидимых для обычного зрения – развитием духовного ока в плотском, – на долгое время заперла ее тогда в одиночестве комнаты. Продолжительные болезни родителей позже снова вернули ее в уединенный Преворст, где из-за печали и ночных бдений у постели больных ее эмоциональная жизнь годами оставалась в напряжении, а предчувствия во снах и то самое чутье к скрытым духовным вещам продолжали существовать.

Повзрослевшей мы снова находим ее в родительском доме в Оберстенфельде, который тем временем стал официальной резиденцией ее отца. В период с семнадцати до девятнадцати лет, когда юной девушке из внешнего мира навстречу шло лишь то, что пробуждало радость, казалось, что ее внутренний мир закрывается еще больше; от других девушек своего круга она отличалась лишь более одухотворенным существом, что особенно выражалось в ее глазах, да большей живостью, при этом никогда не нарушая приличий и правил хорошего тона. В этом возрасте она никогда не впадала в столь обычную сентиментальность и, как можно утверждать, никогда не впадала в меланхолию из-за обманутой любви (как бы ни пыталась утверждать всегда готовая на сплетни ложь, ибо у нее вообще никогда не было любовных связей).

По желанию родителей и родственников, на девятнадцатом году жизни она обручилась с господином Х., принадлежавшим к семье ее дядюшки – брак, которого она, учитывая порядочность этого человека и перспективу надежного обеспечения, должна была желать.

Было ли это предчувствием предстоящих ей долгих лет страданий из-за болезни, или какие-то иные чувства скрывала она в глубине души (хотя с уверенностью можно сказать лишь одно: это не были чувства к какому-то другому возлюбленному), но в то же время она погрузилась в необъяснимую для ее родных меланхолию. Днями напролет она плакала под крышей родительского дома, куда укрывалась от всех, в течение пяти недель не могла спать, и таким образом внезапно вновь пробудила в себе преобладающую эмоциональную жизнь своего детства.

В день ее торжественной помолвки состоялись похороны весьма почтенного соборного проповедника Т. из Оберстенфельда, человека за шестьдесят, чьи проповеди, учения и личное общение (он был олицетворением самой добродетели) оказали большое влияние на ее жизнь. В день его погребения она вместе с другими пошла провожать дорогие останки на кладбище. Если до этого момента у нее на сердце было так тяжело, то на его могиле ей вдруг стало совершенно легко и светло. В самой глубине ее существа внезапно пробудилась некая особая жизнь; она стала совершенно спокойной, но почти не могла оторваться от этой могилы. Наконец она ушла. Слезы больше не лились, она была весела, но с того мгновения стала равнодушна ко всему, что происходило в миру; и здесь берет начало отсчет времени – еще не болезни, но ее самой настоящей, сокровенной внутренней жизни.

3. Уход во внутренний мир

На границе Вюртемберга и Бадена лежит городок Кюрнбах, часть которого принадлежит Бадену, а часть – Гессену. Окруженный горами, он расположен в довольно мрачной низине и по своим геогностическим и атмосферным условиям представляет собой полную противоположность Преворсту и Оберстенфельду.

Люди, одаренные электрометрической чувствительностью, часто исцеляются лишь благодаря смене места жительства, тогда как другие, с подобной же предрасположенностью, при переезде в новые места нередко впадают в болезни, причину которых врачи назвать не в силах.

Насколько нервная жизнь с такой чувствительностью к сидерическим и невесомым влияниям, какая пробудилась в госпоже Х. (и с непостижимой широтой которой читателю еще только предстоит познакомиться позже), могла подвергнуться отчасти враждебному воздействию из-за переезда в место, во всех отношениях столь отличное от прежних (а Кюрнбах после замужества госпожи Х. 27 августа 1821 года стал местом ее новой, супружеской жизни), вычислить, конечно, невозможно. Позднее выяснилось, что чем ниже госпожа Х. спускалась с горных высот, тем больше она была подвержена судорогам; на высотах же ее магнетическое состояние усиливалось.

Но с этого времени в ее жизнь, вероятно, враждебно вторглись и психические влияния. Уже ранее перестав жить для внешнего мира, но теперь, будучи женой человека, занимающегося ремеслом, и отчетливо осознавая многочисленные призывы извне, она была вынуждена совершать над собой насилие, чтобы принимать участие в этой внешней жизни. Ей приходилось скрывать свое внутреннее существо (свою истинную родину) и выставлять напоказ внешнее, которое этому внутреннему совершенно противоречило. И это притворство, это принуждение должно было даваться ей тем тяжелее и в конце концов перерасти в телесное страдание, поскольку она уже находилась в состоянии, которое в большей степени принадлежит внутреннему миру, где всякое внешнее притворство дается с огромным трудом. Так (чтобы пояснить это одним примером), сомнамбулы, погруженные в свою внутреннюю жизнь, не способны обращаться к другому человеку, будь он хоть королем, иначе как на «ты», а если им это запретить, предпочтут хранить молчание.

Но с того самого часа, когда она стояла на той могиле, она, как и всякий человек, обращенный к внутренней жизни, уже больше пребывала в том состоянии, в которое каждый, вероятно, попадает после исчезновения внешнего мира, после смерти, и в котором по самой его природе никакое притворство более невозможно.

В течение семи месяцев казалось, что госпожа Х. живет обычной жизнью, но всякий раз, когда внешние обстоятельства позволяли, она спасалась бегством в уединение, чтобы иметь возможность побыть самой собой. Однако дольше скрывать свое внутреннее состояние и ради видимости изображать внешнее, которого не было, она не могла: тело не выдержало такого принуждения, и дух спасся бегством во внутренние круги.

4. Проявление магнетического состояния

Это было 13 февраля 1822 года, когда госпожа Х. увидела в ночном сне сильное беспокойство и разрушение в своем доме. Ей казалось, что она должна лечь в постель, но там, в погребальном саване, лежал труп того дорогого ей покойного, на чьей могиле пробудилась ее внутренняя жизнь. Снаружи, в другой комнате, она слышала голос своего отца и двух врачей, из которых ей был знаком лишь один; они совещались о постигшей ее тяжелой болезни. Она крикнула им: «Оставьте меня в покое с этим мертвецом, он исцелит меня, ни один врач меня не исцелит!» Тут ей показалось, что ее хотят оторвать от мертвого тела, но его могильный холод был для нее целительным чувством, и она выздоровела только благодаря ему. Она громко произнесла во сне: «Как хорошо мне рядом с этим покойным, теперь я стану совершенно здоровой». (Но в то время она еще не была больна).

Когда муж услышал, как она говорит во сне, он разбудил ее. На следующее утро ее охватила лихорадка, которая свирепствовала с величайшей силой на протяжении двух недель, и за которой последовала семилетняя магнетическая жизнь (с немногими, вероятно, лишь кажущимися интервалами). Поскольку мои собственные наблюдения охватывают лишь шестой и седьмой годы из этого периода, о предшествующих годах я могу дать лишь поверхностный очерк на основе того, что услышал из уст самой госпожи Х., ее мужа и других родственников. После этой лихорадки, 27 февраля, в час ночи, у нее внезапно начался сильнейший грудной спазм. Ее растирали и терли щетками до двенадцати часов, пока спина не закровоточила. Она лежала без сознания, как мертвая, и местный хирург пустил ей кровь. Подобные судороги продолжались еще три дня, и ей снова сделали кровопускание.

На второй день к ней без приглашения пришла одна крестьянка из селения, села рядом, сказала, что не нужно звать врача, это ничем не поможет, и положила ей руку на лоб. В то же мгновение у больной начался самый ужасный спазм, а лоб стал холодным и словно омертвевшим. Всю ночь напролет она кричала в беспамятстве; эта женщина подействовала на нее словно некая демоническая сила, и всякий раз, когда та возвращалась, у госпожи Х. случались страшнейшие приступы. На третий день послали за врачом в Бреттен. К тому времени она уже вступила в магнетический круг, ибо когда он появился, она, хотя никогда прежде его не видела, сказала ему: «Если ты врач, то должен мне помочь!» Тот, верно распознав болезнь, возложил руку ей на голову. Тут обнаружилось, что теперь она видит и слышит только его одного, а других присутствующих (до тех пор, пока он не покинул комнату) не воспринимает.

От этого возложения руки она успокоилась и проспала несколько часов. Ей были прописаны лекарства для приема внутрь и ванна. Но ночью вновь начались грудные спазмы, и теперь на протяжении восемнадцати недель они повторялись по меньшей мере дважды в день, а чаще всего по пять-шесть раз.

Казалось, к этому врачу обращались слишком редко. За это время ей тридцать два раза пускали кровь и ставили пиявки на желудок, шею и живот. В самом начале этих приступов ночью, когда она не спала, ей явилась ее бабушка из Лёвенштайна. Она встала перед ее кроватью и молча смотрела на нее. Через три дня госпожа Х. узнала о смерти этой женщины, которая наступила в ту самую ночь. С тех пор она часто, словно во сне, говорила о ее присутствии, а позже признала ее своим духом-хранителем. В то же самое время ей во сне привиделась некая машина, и было сказано, что ее изготовление и применение – условие ее выздоровления. Она даже нарисовала ее на бумаге, но ее предчувствию не придали значения.

Когда все медицинские средства (и даже симпатия, которую также испробовали) не помогли, врач поручил хирургу при сильнейших судорогах лишь возлагать на нее руку, а если это не поможет, делать несколько магнетических пассов. После этого судороги всякий раз ослабевали. Люди, не умевшие судить о состоянии этой женщины, уже тогда начали делать самые низкие выводы из того обстоятельства, что в страхе перед сильными приступами она часто громко звала этого хирурга, и из того, что только он мог унять ее судороги. До нее доходили эти слухи, но она переносила их спокойно, осознавая свою невиновность, равно как и позже всё множившиеся сплетни внешнего мира о ней – особенно со стороны ее собственного пола – не задевали ее внутреннего мира.

Когда однажды грудной спазм продолжался слишком долго, служанка целый час дышала ей на подложечную впадину, отчего ей стало необычайно легко и хорошо.

Вполне вероятно, что если бы в то время было начато регулярное магнетическое лечение (поскольку она уже глубоко погрузилась в магнетические круги), это избавило бы ее от многих страданий. Ее превосходный врач также предлагал это, но он находился слишком далеко, а муж никак не мог решиться увезти ее из дома.

Зато начатое врачом гомеопатическое лечение, казалось, по крайней мере на некоторое время, вызвало в ней благоприятную перестройку нервной системы; для этого были выбраны белладонна, нукс вомика и т. д. в известных, крайне малых дозах.

Случилось так, что в мае она снова смогла покидать постель, а позже наступила ее первая беременность, от которой ожидали ее полного выздоровления.

В течение этого первого периода болезни исполнился и тот сон, который она видела в самом его начале. Ее отец действительно появился с двумя упомянутыми врачами (из которых она по голосу узнала лишь одного) и совещался с ними о ее болезни в прихожей, в то время как она лежала в судорогах в другой комнате.

Хотя грудные спазмы не прекращались и теперь, и казалось, что она постоянно пребывает в более магнетическом состоянии, в июне она все же совершила поездку к родителям в Оберстенфельд и приняла двадцать восемь ванн на курорте в Лёвенштайне. Благодаря им она значительно окрепла, хотя и там грудные спазмы ее не оставляли.

В августе она вернулась домой, и 18 февраля 1823 года из-за сильных грудных спазмов ей пришлось вызывать искусственные роды.

Случились разрывы, сильные кровотечения, родильная горячка и всевозможные страдания, так что она была очень близка к смерти. Двадцать две недели она оставалась в лихорадочном состоянии, а когда оно пошло на спад, вновь начались сильнейшие судороги.

Та женщина, которая однажды уже оказала на нее столь дурное влияние, пришла снова, принесла молоко для ребенка и не позволила отговорить себя от того, чтобы самой покормить его. Тотчас же младенец забился в сильнейших судорогах, и с тех пор у него периодически наблюдались конвульсивные движения правой ноги и правой руки. В августе в Оберстенфельде, куда мать отправилась, немного оправившись, ребенок умер в страшных конвульсиях. После того как она снова в течение нескольких недель пользовалась ваннами в Лёвенштайне, в сентябре она вернулась домой, но оставалась очень слабой и часто погружалась в глубочайшую меланхолию.

В феврале 1824 года к ней в гости пришли подруги, все веселились и танцевали, но она оставалась грустной. Когда все успокоились, она обратилась к молитве. Один близкий ей человек вдруг начал смеяться над этим. Это так потрясло ее, что она тотчас же стала холодной и окоченелой, как мертвец. Долгое время ее дыхания не было слышно, наконец, оно стало хриплым. Ей поставили горчичники, наложили повязки на ноги и шею; она вернулась к жизни, но лишь для новых долгих страданий. Она постоянно лежала как во сне.

Однажды она целых три дня говорила исключительно стихами, а в другой раз три дня подряд не видела ничего, кроме огненной массы, которая пробегала по всему ее телу, словно по тонким нитям. Затем в течение трех дней у нее было такое ощущение, будто на голову ей капает одна за другой капли холодной воды, и здесь же ей впервые явился вне ее собственный образ. Он сидел в белых одеждах перед ней на стуле, в то время как она лежала в постели. Она долго смотрела на этот образ, хотела закричать, но не могла. Наконец она позвала мужа, и видение исчезло.

Ее чувствительность теперь настолько обострилась, что она все чувствовала и слышала на огромных расстояниях; к сидерическим влияниям она стала столь восприимчива, что чувствовала каждый железный гвоздь в стенах комнаты, и все их пришлось удалить.

Теперь она не выносила света, и ее приходилось оберегать от любых его источников.

С марта по июнь она находилась под наблюдением врача фон Б–н. Страх смерти чередовался с судорогами. Ей нужно было постоянно держать руки, она жила словно только за счет нервных эманаций других людей, и если те были слабыми, это лишь усугубляло ее слабость. Врач прописал наложение рук в дополнение к приему лекарств, однако теперь она время от времени впадала в магнетический сон и в этом состоянии сама делала себе предписания.

Одним из главных ее страданий было постоянное болезненное ощущение, будто у нее в голове камень. Ей самой это казалось чувством судорожно сжавшегося мозга, движение которого она болезненно ощущала при каждом вздохе. Это чувство мешало ей в любом сне, который вообще длился лишь до тех пор, пока на ее лбу лежала чья-то рука. Тогда был предпринят опыт с минеральным магнитом. Им провели ей по лбу, отчего ее голова и лицо вдруг совершенно искривились, а рот перекосило, как у разбитого параличом.

Эти приступы продолжались два дня, после чего прошли сами собой. Благодаря упомянутым предписаниям и наложению рук ее тем временем удалось привести в такое состояние, что она снова смогла переносить свет; но когда наступали ее регулы, которые всегда были регулярными, судороги и слабость усиливались.

В это время она чувствовала, что каждый вечер в семь часов, на протяжении семи дней, ее магнетизирует дух, которого видела только она. Это происходило тремя пальцами, которые дух раздвигал подобно лучам. Магнетические пассы чаще всего доходили лишь до подложечной впадины. В этом духовном облике она узнала свою бабушку. Непостижимым, но подтвержденным многими почтенными свидетелями фактом является то, что в это время предметы, долгое прикосновение к которым было для нее вредно, словно бы отнимались у нее невидимой рукой. Люди видели, как такие предметы (например, очень часто серебряную ложку) брали из ее руки и клали на тарелку на изрядном от нее расстоянии, причем они не падали, как брошенные, а двигались по воздуху совершенно медленно, словно их несла невидимая рука туда, где им надлежало быть.

Погрузившись благодаря этому духовному магнетизированию в еще более глубокий сон, она заявила, что поддержать ее жизнь можно только посредством магнетизма.

Примерно в это же время она также впервые стала видеть позади каждого человека, на которого смотрела, другого, тоже в человеческом облике, но словно парящего в преображенном виде. Так, позади своей младшей сестры она всегда видела умершего брата Генриха, а позади одной подруги она увидела духовный облик старой женщины, которую однажды в детстве видела в Лёвенштайне. Главным образом по распоряжению ее дядюшек из Лёвенштайна в июне 1824 года она была подвергнута регулярному магнетическому лечению, за которое взялся доктор Б. в Б–н.

Поначалу улучшений не было, казалось, она не может выносить магнетизера, и по ее требованию ему часто приходилось покидать комнату. Манипуляции длились с девяти до десяти часов утра, а также обычно с пяти до шести вечера – так она сама предписала себе во сне. Постепенно она стала лучше переносить магнетизера; она сама делала себе предписания, и силы возвращались к ней. Однако она по-прежнему оставалась в магнетическом состоянии, в котором в августе того же года вновь принимала ванны в Лёвенштайне, от которых она настолько окрепла, что каждый день могла ходить из дома деда в долину к купальням и обратно. Теперь она вновь принялась за легкие женские дела и становилась все крепче и здоровее; однако каждые семь дней, а под конец каждые семь недель, она все еще впадала в магнетический сон.

После этого она некоторое время пребывала в состоянии полубодрствования, но гуляла той зимой под снегом и дождем, предпочитая оставаться на холоде. Она все еще находилась в О. у родителей, муж часто навещал ее, и, даже с подачи врачей, вновь возникло ошибочное мнение, будто радости материнства вероятнее всего вернут ее к обычной жизни. Хотя теперь она уже не находилась в бросающемся в глаза магнетическом состоянии, она, безусловно, все еще пребывала в состоянии полусна и необычайно обостренной чувственной жизни, так как все духовное оказывало на нее особенно сильное влияние. Вещие сны, прорицания, предвидения в стеклянных и хрустальных зеркалах свидетельствовали о ее возбужденной внутренней жизни. Так, в стакане воды, стоявшем на столе, она заранее видела людей, которые входили в комнату лишь полчаса спустя. Однажды в этом стакане она увидела экипаж с двумя людьми, ехавший по дороге со стороны Б. (которую из дома не было видно). Она в мельчайших подробностях описала вид экипажа, сидящих в нем людей, масть лошадей и так далее, а через полчаса этот самый экипаж с теми же людьми и упряжкой проехал мимо дома.

Примерно в это же время у нее впервые проявился феномен так называемого «второго зрения» (ясновидения). Когда однажды утром в присутствии врача она вышла из комнаты, то увидела на площадке перед лестницей гроб, в котором лежал мертвым ее дед по отцовской линии. Она не могла идти дальше, потому что гроб преграждал ей путь. Она вернулась и сказала родителям и врачу, чтобы они вышли и посмотрели на гроб, который там стоит. Они вышли, но ничего не увидели, и теперь она тоже его не видела. На следующее утро гроб с покойником снова стоял перед ее кроватью.

Спустя шесть недель этот самый дед, который еще за несколько дней до смерти был совершенно здоров, скончался.

Дар видеть духов, которым госпожа Х. обладала с ранней юности, тем временем развивался в ней все сильнее. Две весьма примечательные истории из этого периода читатель найдет во второй части этой книги.