Buch lesen: "Наследие Восьмерых. Зов ярости"
ОТ АВТОРА
Это тёмная история.
В мире Икера нет мягких углов: здесь продают людей, здесь детей бьют плетью, здесь женщины выживают в борделях, а море не прощает ошибок. В тексте есть грубые слова, сцены насилия, смерти и жестокости – не для того, чтобы шокировать или «смаковать» боль, а чтобы честно показать ту реальность, в которой живут герои книги.
Я не разделяю убеждений своих персонажей и не оправдываю их поступки. Напротив, мне важно, чтобы читатель видел их выбор во всей сложности, без лакировки и розовых фильтров.
Если вы ищете лёгкую сказку, где добро всегда красиво и безопасно побеждает зло, – эта книга, возможно, не для вас. Если же вам интересно тёмное фэнтези о море, богах, цене силы и людях, которым приходится делать невозможный выбор, – добро пожаловать на палубу «Белой Вороны».
Приятного чтения!
Ваша,
Талиа Шим
“Отец хотел власти.
Сын хотел свободы.
А море хотело, чтобы оба утонули.”
ПРОЛОГ
Эта история древняя. Древнее, чем первый всплеск света над бездонными морями. Древнее, чем память земли, хранящей следы многих эпох. Она древняя – как сами боги, что выковали мир, и как люди, что посмели восстать против своих создателей.
Когда-то их было восемь.
Уго явился из первого удара молнии, что рассек первозданный хаос. Его ярость рождала бури и разжигала вулканы. Он мог превратить горы в пепел, высушить океаны до трескающегося дна, одним взглядом обратить города в пыль. Но за немыслимое могущество Уго заплатил рассудком. В его громе не было мысли – лишь слепая разрушительная сила. Говорят, даже самые лютые звери были человечнее этого бога.
Аста поднялась из холодной тени луны, несущей покой и молчание. В её глазах, как в бездонных колодцах, отражалась Истина – неумолимая и неподкупная. Но справедливость Асты была лишена милосердия: каждое её решение обнажало сердце, вымораживая из него тепло, пока оно не становилось глыбой чистого льда. Так она и правила – судья, что без колебаний карала невинное дитя, если того требовал холодный, бездушный баланс мироздания.
Дарён был рождён на перекрёстке всех ветров. Он видел вероятности, варианты судеб, разветвления причин и следствий, как другие видят узоры паутины в утренних лучах. Взмахом руки он мог направить целый род к славе или забвению. Но власть над шансом обернулась рабством случайности. Его собственная существование стало чередой абсурдных совпадений: настоящее никогда не принадлежало ему, ускользая в паутине «что если».
Акари вспыхнула из сияния звезды, павшей в бездну времени. Её взор пронзал грядущие века: она видела тысячу дорог, что расходились от каждого мига. Но платой за дар прорицания стала слепота к настоящему. Акари знала, что принесёт завтрашний рассвет, но не различала выражения лиц перед собой сегодня. Она была зряча в будущем и слепа в настоящем.
Рахим возник из тихого плача первого дождя. Его прикосновение затягивало самые страшные раны, его голос унимал душевную боль, растворяя отчаяние. Но каждое исцеление, дарованное другому, оставляло на его собственной плоти шрам-отголосок. Чем больше он спасал, тем слабее становился, и однажды его божественный свет, казалось, должен был угаснуть окончательно, истощённый бесконечным состраданием.
Милита родилась из первого вздоха сердца мира. Её прикосновение рождало любовь – ослепительную и всепоглощающую, или же творческий огонь, возносящий смертного до высот безумного гения. Но сама она вечно жаждала ответного чувства, и её сила оборачивалась тщеславием, похотью, ненасытным голодом. Она желала быть любимой и желанной сильнее всего на свете, и эта жажда пожирала её изнутри.
Хоки вышел из той тишины, что царит между биениями вечности. Он был хранителем памяти мира: всех имён, всех тайн, всех обещаний и предательств. Он мог стереть прошлое, как пыль с каменной плиты, или вернуть его – ярче свежего сновидения. Но за каждую изменённую или взятую память Хоки терял частицу собственной. Он бродил сквозь века, помня судьбы империй, но забывая, каким был в начале и зачем всё началось.
Тия явилась в миг, когда свет впервые встретился с тьмой, и оба, сражённые чудом встречи, уступили дорогу друг другу. Она – та, кто дарует жизнь одним прикосновением и забирает её другим, удерживая хрупкое равновесие бытия. Но каждая возвращённая ею жизнь обжигала её душу убывающим теплом, а каждое принятое ею умирание оставляло в сердце ледяной осколок, медленно обращая богиню в бледную тень самой себя.
Великая Восьмёрка, выкованная из стихий и первородной мощи Хаоса и Порядка. Они подняли континенты с морского дна, вздыбили к небу горные хребты, расплескали реки по лику земли. Они создали страны и города, правя каждый своей державой. Но главное – они создали людей.
И говорят, люди стали их искажённым, болезненным отражением.
Боги жаждали поклонения, трепета, бездумного обожания перед лицом своего сияния. Но взамен получили нечто иное: строптивость, вопросы, а потом – гнев и презрение. Люди не смогли полюбить создателей, не захотели быть ни рабами, ни слепыми идолопоклонниками. Они увидели в богах тщеславие и слабость – и возненавидели их за это.
И тогда боги решили стереть своё творение с лица земли.
Эпидемии, голод, мор, братоубийственные войны – всё стало их орудием. Смерть перевесила жизнь, и мир стонал под тяжестью божественного проклятия. Из созидателей боги превратились в палачей, из создателей – в мучителей.
И тогда Акари, богиня-прорицательница, узрела грядущую пустоту. Не победу, не поражение – лишь абсолютную тьму, в которой не останется ни людей, ни самих богов, помнящих, кто они. И в этом всеобщем небытии Акари увидела слабый, почти призрачный луч иного исхода – единственную силу, способную остановить катастрофу.
Любовь.
Не всепоглощающую страсть Милиты, а ту, что рождается из чистоты и трепета. Любовь взаимную. Ту, что выбирают.
Богиня ждала. Днями, годами, веками. Пока однажды её слепой взгляд, устремлённый в будущее, всё-таки не столкнулся с настоящим. С его взглядом. С ним. Обычным смертным мужчиной – ничем не примечательным в глазах вечных владык, но с глазами цвета спокойного неба и душой, которую не смогли ожесточить все ужасы мира.
Он не возненавидел её. Он увидел в слепой богине женщину. И полюбил её. И украл её холодное, забывшее тепло сердце.
Его имени не осталось в летописях. О нём не кричат в песнях. Но именно его любовь и стала тем семенем, из которого пророс конец эпохи власти богов.
Акари скрывала эту связь, зная, что сородичи не пощадят смертного за его дерзость. Но тайное всегда становится явным.
Она родила ребёнка.
Девочку. Мирай – дитя, которое, по надеждам Акари, должно было стать мостом. Символом примирения двух миров. Плодом истинной, хоть и запретной любви.
Но ребёнок, наполовину бог, наполовину человек, был аномалией, оскорблением для самих основ мироздания. К счастью для неё, богам Мирай казалась бесполезной, лишённой явной силы, а значит – неопасной. Но сам факт её рождения был вызовом. Акари показала, что боги досягаемы. Что они… похожи на людей.
Это было непростительно.
Первым убили её мужа. На глазах Акари и маленькой Мирай его тело обратили в лёд, заковав каждую клеточку в хрустальную темницу агонии, а затем испепелили в сиянии безжалостного света. И Тия, богиня жизни и смерти, наложила своё клеймо: не будет ему ни покоя в загробных полях, ни нового рождения. Дух его обречён вечно скитаться между миром живых и мёртвых – бесплотный, безгласный, неприкаянный.
Затем настал черёд Акари.
Боги постарались сделать её уход не просто смертью, а изощрённой пыткой для души. Они хотели, чтобы она познала вершину счастья – и тут же на их глазах утратила его навеки.
Собравшись, они даровали ей зрение. Лишь на миг – чтобы она впервые увидела не абрисы вероятностей, а живое, настоящее лицо своей дочери. Увидела каждую ресничку, веснушки на щёчках, испуг и любовь в широко раскрытых глазах.
Акари смотрела на Мирай с таким бесконечным восхищением и болью, что губы её сложились в беззвучное: «Люблю!» И тогда по её идеальной, божественной щеке скатилась слеза – не из серебра или света, а алая, густая, кровавая.
И в тот же миг боги уничтожили её.
Мирай навсегда запомнила лицо матери в тот последний миг: озарённое любовью и омытое кровью. Она видела, как исчезли её плоть, её свет, её присутствие.
И только та самая багровая слеза, сорвавшаяся с ресниц, упала на землю с тихим, звонким стуком.
Боги удалились, оставив девочку одну во внезапно опустевшем мире. Мирай рыдала, прижав крохотные ладони к ещё тёплому месту, где только что стояла мать. Она молила кого-то, сама не зная кого и о чём, просто растворяясь в океане горя. Её пальцы коснулись липкой капли.
И тогда она почувствовала, как та резко холодеет, твердеет, начинает колоть кожу.
Девочка разлепила залитые слезами глаза.
На земле под её ладонью лежал маленький камень – совершенно круглый, будто выточенный ювелиром. Он переливался всеми оттенками заката, но в самой его сердцевине пылал тот самый цвет – цвет крови её матери. Вглядываясь в него, Мирай услышала – не ушами, а всем своим маленьким существом – тихий, беззвучный шёпот: «Я рядом».
Девочка сжала камушек в кулачке. Кровь богов.
Никто и никогда не пытался убить бога до конца. Акари стала первой.
Но как же они, эти мудрые владыки, считающие себя сердцем мироздания, оказались так слепы? Бога можно убить. Но нельзя уничтожить полностью. Сущность его рассеивается, но не исчезает.
Акари умерла, но не ушла. И тогда, в своём бесконечном детском горе, Мирай поняла: мать будет существовать всегда – пусть и в таком странном, хрупком виде.
Но именно в тот день в её сердце, где цвела светлая любовь, проросло иное чувство. Гнев. Острая, обжигающая боль за отобранное. А из боли, как ядовитый побег из трещины, выползла ненависть. И из ненависти родилась цель, имя которой Мирай тогда ещё не знала. Но она стала её воздухом, её хлебом, смыслом каждого нового дня.
Месть.
Месть за отобранную любовь. Месть за уничтоженное счастье. Месть за мать, чья сущность теперь заключена в холодном камне.
Прошли годы. Мирай вернулась к богам. Не как дочь падшей богини, и не как просительница. Она пришла как тихий ураган, как живое воплощение их собственной ошибки. И она отняла у них самое ценное, что у них было, – их вечную, беспечную власть.
Но что можно отнять у того, у кого нет сердца? У кого есть только сила, тщеславие, бессмертие?
Оказывается, даже в этом случае можно отнять всё – если знаешь, чего враги страшатся потерять больше всего.
Мирай забрала у них всё, оставив лишь крошечные сгустки их божественной сути – такие же, как остались от Акари. Кровавые камни. Капли застывшей вечности.
Говорят, они до сих пор хранят частицу души и силы Великой Восьмёрки.
Говорят, они могут даровать смертному власть, подвластную лишь богам.
Говорят, они способны сделать из человека нового бога – сильного, бессмертного, вечно молодого.
Но что они заберут взамен? Ибо ничто не даётся даром, и древняя слабость, присущая каждому из Восьмёрки, наверняка перейдёт вместе с силой к новому владельцу.
Умирая, боги не кричали от ужаса. В их последних взглядах читалась… надежда. Они верили, что не уйдут навсегда. Что тщеславие и жажда власти смертных рано или поздно приведут к тому, что кто-то поднимет их Кровь. И тогда, возродившись в новом теле, они получат шанс. Шанс отомстить Мирай. И всем, кто посмел забыть страх перед ними.
Их время ещё настанет…
– А что будет, когда они вернутся, папа? Убьют нас? – испуганным шёпотом спросил маленький черноволосый мальчик, резко поднимаясь с подушки.
Потрёпанный жизнью и морем старик медленно отложил на столик деревянный кораблик, который выстругивал кривым ножом. Он был немолод, но в его широких плечах и жилистых руках чувствовалась недюжая сила, присущая тем, кто больше дружит с ветром и волной, чем с мягкой землёй. Седые пряди в спутанных чёрных волосах, собранных в хвост, колючая щетина, резко контрастирующая с неожиданно пухлыми, почти детскими губами. И отрубленный кончик носа – старый шрам от парусиновой оттяжки, придававший его лицу суровый, пиратский вид. Лишь его пацанёнок знал, что за этим страшным фасадом скрывается душа нежная и добрая.
– Может, и убьют, – хрипло, без особой заботы ответил отец. – Только, думается мне, сначала они Мирай изведут. Наша-то шкура им зачем? Да и бредни это всё, Васко: портовые байки для пропойц да зелёных юнг. Где они, эти боги? Были, да всплыли? Сказки… Лучше выкинь их из головы, а запомни главное – хоть на носу, как у меня, заруби: если хочешь выжить в море, верь только в него да в свою Фортуну! Акулам плевать, уйдёшь ли ты к Тие, попав в их пасть. Да и тебе в тот момент будет не до молитв. Ты за штурвал держись да за жизнь борись. Вот и вся вера.
Старик помолчал, облизывая потрескавшиеся, обветренные губы. Море не церемонится с красотой – оно ценит крепость.
– Папа… – робко, уже сквозь дрёму, сказал мальчик. – Ты же привезёшь? Трубу. Подзорную. Как обещал.
– Вот же шкет упрямый! – рассмеялся моряк, и его суровое лицо распалось в сетке тёплых морщин. Он потрепал сына по густой, тёмной шевелюре. – Привезу. Чтоб ты далеко-далеко мог смотреть. А теперь – бай-бай. И ни слова мамке о моих сказках: других не знаю, а разборок с бабой я, как старый кит на мели, не люблю. Так что закрывай глаза и почивай. О мамке заботься, пока меня не будет, – тяжести всякие ей не давай таскать: на сносях она уже. А завтра… завтра я ухожу. И ещё…Я договорился: в следующий рейс кэп тебя с нами возьмёт. В юнги. Настоящим.
Отец закряхтел, с трудом поднимаясь с низкой табуретки, и тяжёлым, вразвалку, моряцким шагом вышел, по пути задув свечу и погрузив комнатку в тёплый, уютный мрак, пахнущий деревом, смолой и солью.
Маленький Васко послушно закрыл глаза. Перед ним тут же заплясали образы: огромная, блестящая подзорная труба, зависть всех мальчишек с причала, а потом – он сам, на высоком капитанском мостике корабля! Работы он не боялся. А может, когда-нибудь… Думая об этих сладких грёзах, Васко провалился в крепкий, бездонный детский сон, полный ветра и приключений.
Отец не вернулся из того плаванья. Ни через месяц, ни через год.
Море даёт, море берёт – гласит старая поговорка, и она никогда не лжёт.
Много лет спустя повзрослевший Васко думал, что понял простую истину: жизнь его отца стала платой за его собственную – за сопутствующую ему удачу, за новые возможности.
Но как же он ошибался.
Настоящая плата – та, что взимается сполна и без сдачи, – ждала его впереди.
ГЛАВА 1. КОРОЛЬ
Раз —
Море беззаботно шумело под кормой «Белой Вороны». Плоские волны лениво ползли на восток, сверкая под утренним солнцем, словно чешуя гигантской дремлющей рептилии.
Васко стоял на шканцах, упершись ладонями в полированные перила, и думал о чём-то давно забытом. О доме. Том самом, от которого остался лишь горький привкус соли на губах и воспоминание о вечном голоде.
Марпекеньо. Жалкий портовый посёлок, воняющий тухлой рыбой, смолой и нищетой. Крошечный домишко с красной черепицей, съехавшей набок, будто пьяный матрос. Он, мать – и вечная пустота там, где должны были быть два брата-близнеца. Они не успели даже вдохнуть этот мерзкий, пахнущий бедностью воздух. Умерли, едва появившись.
Мать после этого как будто выцвела, стала тенью. У неё забрали всё, что она так любила, всё самое долгожданное – оставили только Васко. Но можно ли любить кого-то так же сильно, как раньше, когда твоё сердце будто спалили дотла, оставив вместо него лишь пепел? Вот и она больше не могла. Она не протянула долго. Неудивительно: тело с умершей душой – не более чем пустая оболочка.
А Васко… Васко остался совсем один. Тогда-то он и понял, что дом – это не место, а состояние. Состояние выживания.
Он ходил босой даже в промозглую зиму, обматывая ступни обрывками парусины, выброшенной за непригодностью. Его живот урчал так громко, что заглушал шум прибоя. Он драил чужие палубы за миску похлёбки и спал в трюме среди крыс, потому что там было теплее, чем на берегу.
Но у него были мечты. Они сохранились в нём, несмотря на желание судьбы поскорее отправить его к покойной семье. Они горели в нём ярче, чем жалкий очаг в его лачуге. Он видел себя на капитанском мостике, с подзорной трубой в руках – той, что когда-то обещал привезти отец. Только там – и никак не в безымянной могиле, на которую даже никто не придёт.
И он пошёл к своей мечте через грязь, унижения и вонь. Стал юнгой на утлой посудине «Эль Ниньо». Его ладони стирались в кровавое месиво, а затем покрывались панцирем мозолей. Спину исчертили шрамы от плёток и падающих бочек. Он научился всему: вязать узлы, читать карты, чуять ветер – и ненавидеть слабость, прежде всего свою собственную.
Годы текли, как вода за бортом. Матрос. Рулевой. Старпом. Он плавал вдоль зелёных, скалистых берегов Зарисана, видел золотые дюны Аршадана и дышал пряным воздухом кемтарских городов. Его мир расширялся, а душа – сжималась, каменея под налётом соли, потерь и расчёта.
Наконец он получил свой корабль. «Ла Пахара дель Мар» – прекрасное торговое судно. У него наконец-то появились нормальные деньги, уважение, стабильность. А ещё – невыносимая скука. Торговые контракты душили его, как удавка. Он жаждал не благополучия, а власти. Не безопасности, а бури. Он хотел быть хозяином своей судьбы, а не слугой купцов. Он не хотел довольствоваться тем, что дают, – он хотел брать то, что желает сам.
И море, всегда справедливое, смилостивилось. Наконец дало ему шанс.
Помнится, это были лечебные травы из Кемтары. Дорогие, как золото. Контракт, страховка, доверчивый грузчик… Слишком много соблазнов. Слишком мало свидетелей.
«Ла Пахара» попала в «бурю». Груз, увы, утерян. А вместе с ним – несколько матросов.
«Славные герои», – так сказал Васко их родственникам, предлагая им носовой платок или утешительно похлопывая по сотрясающейся от рыданий спине.
«Угроза», – кратко объяснял он сам себе своё решение.
Конечно же, утонули не все матросы. А только те, кто задавал неудобные вопросы.
Васко лично сбросил за борт первого. Тот смотрел на него с таким недоумением, будто не верил до последнего. После этого не верили уже все. И не спрашивали.
Пути назад не было. Но он не жалел.
Мир жесток сам по себе. И если ты хочешь в нём не просто выживать, а жить, то должен либо принять правила этой суровой игры, либо подвинуться и уступить место тому, кто принял их.
Васко нечего было терять.
Кроме своих амбиций. Но их он реализовывал с завидным усердием – если не жадностью.
Жестокостью.
Только такой, которая могла взрасти в человеке, не знавшем любви и ласки, достатка, комфорта, сытости. В том, кто начинает восполнять это сам. Сам же и определяя меру – и никак иначе.
Так и появился «Король пиратов».
За прошедшие годы это звание стало именем нарицательным. Васко боялись. Его «Белая Ворона» была призраком на горизонте – быстрой, безжалостной, всегда знающей, где поживиться.
Два —
Соль царапала губы. Ветер был правильный, попутный, наполнявший паруса. Редкое утро, когда мир вокруг складывался именно так, как нужно Васко.
Три —
Он даже позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку. На его лице, изборождённом морщинами и старыми шрамами, это выражение жило реже, чем полный штиль в сезон штормов.
– Кэп… – сзади, чуть в стороне, донёсся осторожный, приглушённый голос.
Это был Фран, старпом. Человек с лицом, похожим на смятый пергамент, и преданностью, выкованной страхом. Как у сторожевого пса, обожающего хозяина, кормящего его с руки, – и боящегося его тяжёлой плети.
– Кэп, малой непривычный, – продолжил Фран, глотая слова. – Окочурится ведь.
Счёт в голове Васко не прервался. Болтовня Франа ничуть его не волновала. Лишь раздражала, как бессмысленный набор звуков. Бессмысленный, конечно, для него.
Взгляд Васко переместился чуть ниже – с горизонта на палубу.
Там, под грот-мачтой, привязанный к столбу штормовых лееров, висел хрупкий, тщедушный силуэт. Конечно, у этого бедного силуэта было имя. Санти. Юнга, взятый в прошлом порту, оторванный от мамкиной юбки «за старые долги». Шестнадцать лет от роду, мечтатель, считавший пиратов романтиками. И слишком слабый, слишком несамостоятельный, чтобы эту «романтику» выдержать.
Кожа на его спине была обнажена, мокра от страха и морской пыли, а теперь – рассечена в кровавую полоску.
Четыре – пять – шесть —
Васко молчал. Его спокойствие висело в воздухе тяжелее свинцового якоря. Слышен был лишь свист ветра в снастях да мерный, тупой звук «девятихвостки» – плети с вплетёнными в концы свинцовыми шариками. Боцман Луго, здоровенный детина с лицом мясника, работал без сбоя, как метроном.
– Кэп… – Фран снова кашлянул. – Да ведь им потом только рыб кормить. Он ведь малой ещё. Достаточно с него…
Семь.
Удар прозвучал особенно звонко. Васко даже не повернулся. Он вновь смотрел на линию горизонта, где небо цеплялось за море, но теперь думал не о маршруте, а о порядке. О железной логике власти.
Мальчишка должен был знать. Должен был понять раз и навсегда: на «Белой Вороне» не было места сомнениям, жалости или неподчинению. Субординация здесь была воздухом, без которого задыхаешься. Дисциплина – костью, на которой держалось всё тело корабля. А капитан, который позволяет усомниться в своём слове, тонет быстрее любой сухопутной крысы.
Восемь – девять —
– Кэп, мальчишка уж… – голос Франа дрогнул.
– Продолжайте, – отрезал Васко.
Его голос был тих, почти бесцветен, но резал тишину острее, чем клинок. В нём не было гнева. Была констатация.
– А ты, Фран, если не хочешь присоединиться к зрелищу, – займись делом. Проверь запасы воды. Твой язык сегодня работает куда усерднее твоих рук.
Старпом сжал губы до белизны, кивнул и быстро засеменил прочь, стараясь не смотреть в сторону мачты.
Десять – одиннадцать – двенадцать —
Удары стали вязкими, приглушёнными. Звук был уже не щелчком, а чавканьем. Спина мальчика превратилась в сплошное кровавое месиво, по которому стекали струйки, смешиваясь с солью на палубе. Он уже не кричал. Лишь вздрагивал при каждом ударе, как подкошенная рыба на берегу.
Тринадцать – четырнадцать – пятнадцать.
Удары смолкли. Счёт прекратился. Луго перевёл дыхание – его вздох был отчётливо слышен на палубе, покрытой тишиной.
Пара секунд молчания – а потом констатация:
– Сдох. Парниша сдох, кэп.
Голос Луго прозвучал громко, будто крышка гроба, захлопнувшаяся в тишине. Он ещё раз, уже по привычке, взметнул плеть. Удар шлёпнул по обезображенной спине с мокрым хлюпанием. Тело на верёвках безвольно дёрнулось.
Васко вздохнул.
«И этот сломался…»
Он подставил лицо солнцу, словно пытаясь выжечь им разочарование. Ему нужно всего мгновение. Всего одно – чтобы никто не заметил, как он опечален и разочарован. На его лицо упала тень от пролетающего альбатроса. Всё. Теперь можно.
– Тогда снимайте щенка, – бросил Васко через плечо, наконец отворачиваясь от моря. – Падаль на «Вороне» не нужна. Отдайте рыбам. Пусть хоть на что-то сгодится.
Двое матросов, избегая смотреть друг другу в глаза, подбежали и быстро перерезали верёвки. Тощее, израненное тело рухнуло на палубу с глухим стуком, как мешок с мокрым песком.
Глаза Санти не закрылись. Он смотрел в высокое, безоблачное небо – взглядом мутным, ничего уже не видящим.
– Слабак… У этого в крови вода, – буркнул кто-то из толпы зевак.
– Да уж, кровь у него точно не наша, – отозвался другой, поправляя нож на поясе. – Хотя на язык остёр был, падла. Считал себя умнее всех.
– Так язык-то его скоро рыбам на закуску пойдёт, – хохотнул третий, но смешок его сорвался, когда Васко бросил в их сторону один короткий, хищный взгляд.
Разговор тут же замер, рассыпался. Команда засуетилась, делая вид, что занята делом.
Мальчика взвалили на плечи и перекинули через борт. С высокого борта «Вороны» было видно, как от тёмного пятна тела по чистой лазури воды разошлись алые нити. Через мгновение где-то в глубине мелькнул тёмный плавник, затем другой. Обед был подан.
Васко стоял у мачты, наблюдая, как вода смывает розоватый след. Он не испытывал ни удовольствия, ни вины. Был лишь холодный, отстранённый анализ: Санти был слаб. Слаб телом, слаб духом, слишком много мечтал и слишком громко думал – прямо вслух. А так на корабле, а тем более в присутствии капитана, делать не надо. Надо просто исполнять.
Он не был создан для моря. Его суть скорее подошла бы комнатной болонке какой-нибудь обеспеченной синьоры.
Море таких не терпит.
Закон Васко – закон силы – был милосерднее. Он дал мальчику быстрый урок и быстрый конец. Это лучше, чем захлебнуться и быть съеденным заживо.
«Да упокоит тебя море, Санти, – отстранённо подумал Васко. – Надеюсь, твои святые тёзки на небесах примут тебя, раз этого не смогла сделать жизнь. Моя вина лишь в том, что я дал тебе шанс, а ты им не воспользовался».
Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе вдруг прорвалась усталость, не имеющая отношения к мальчишке.
Воспитывать наследников, подумал он, чудовищно сложно. Гораздо сложнее, чем поддерживать железный порядок на корабле.
У Короля пиратов не было законной семьи. Не было жены, которая ждала бы его у камина. Были портовые девки, мимолётные связи да пара побочных детей, о судьбе которых он не заботился. Но титул, даже такой кровавый, требует продолжения.
Санти был четвёртым незаконнорождённым сыном Васко, из которого тот пытался сделать настоящего капитана, за которым пойдёт не просто команда – а поплывёт целая флотилия. Власть должна переходить в крепкие руки. Но пока всех забирало в свои холодные объятия море.
Теперь у него оставался только один вариант. Последний сын, о котором он давно не вспоминал. Мелкая, сухопутная крыса, выросшая без отца где-то в трущобах очередного порта, у очередной проститутки.
«Последняя попытка», – решил Васко, разворачиваясь и тяжёлым шагом направляясь к капитанской каюте. – «Последний раз я пробую сделать из сухопутной крысы настоящую акулу. Надеюсь, хоть этот окажется поживее. А то кроме него остались только девчонки… и они для этого дела не годятся».
Дверь каюты захлопнулась, отсекая шум палубы, запах крови и соли. В тишине, нарушаемой лишь скрипом корабельных балок, Васко подошёл к столу, где среди карт и навигационных приборов лежал потёртый, но прочный деревянный футляр. Он щёлкнул замком. Внутри, на бархатной подкладке, покоилась длинная латунная подзорная труба – не та, детская, о которой он когда-то мечтал, а профессиональный, дорогой инструмент.
Он взял её в руки, почувствовав привычную тяжесть. Скоро она понадобится. Не для того, чтобы высматривать торговые суда. Для чего-то большего.
Наследника нужно было не просто найти. Его нужно было проверить. А мир, как знал Васко, – лучший и самый жестокий экзаменатор.
