День – воскресный, и в полутемных прохладных коридорах Департамента, и в будни-то не отличавшихся многолюдством, было тихо и пустынно. Лишь на первом этаже из дежурки доносился раскатистый смех лейтенанта Нуша, известного балагура и болтуна, слышались приглушенные обрывки фраз. Хен, не заходя к себе, а кабинет его находился тут же, на втором этаже, где располагался сыскной отдел Второго управления («внутриполитическая безопасность»), быстро прошел в приемную.
Секретарша Тива по выходным не появлялась, и он пошел без доклада, благо полковник Эбишай, шеф-комиссар их Департамента, формализма не поощрял. Даже ходил в штатском, что по его должности было, фактически, нарушением протокола. Да и в остальном шеф предпочитал непринужденное, свободное общение, как говорится «без погон», отечески-покровительственное, с претензией на демократичность (насколько это, конечно, вообще возможно между начальником и подчиненными, тем более в такой, весьма специфичной службе как Охранный Департамент).
Хен негромко, но уверенно постучал в дверь.
– Разрешите, господин полковник? – и шагнул на истертый ковер непонятной расцветки. – Я с пристани только что.
Окна были как всегда зашторены, и в кабинете царил полумрак. В углу, у камина, белел гипсовый бюст Маршала.
– А, Хен, сынок! – и полковник Эбишай, как обычно в сером цивильном костюме, приветливо поднялся из-за стола. – Тебя и жду. Садись, рассказывай. Чай, кофе?
Лысоватый, полноватый, но весьма еще бодренький старичок, с очень, казалось, простым и добродушным лицом, он больше смахивал на учителя гимназии в отставке, чем на шефа грозной «охранки».
– Не-е, спасибо большое, господин полковник, – Хен, не глядя, плюхнулся на предложенный стул и придвинул к себе графин. – Если позволите, я воды лучше. Жарковато нынче.
Полковник Эбишай устроился обратно в кожаное крутящееся кресло во главе Т-образного стола и внимательно посмотрел на того.
– Надеюсь, всё нормально прошло?
Хен залпом осушил стакан и, вытерев губы, коротко кивнул.
– Да, всё штатно. «Как здоровье Демократора? – Не хуже, чем у Хранителя». Отозвался как положено, и глазом не моргнул. Держался хорошо, и возмущался натурально, когда его миграционный вопросами своими дурацкими докапывал.
Полковник осклабился.
– Не удивительно. По моим сведениям, он, вообще-то, опытный товарищ. Если это, конечно, он.
– Ну, по описанию вашему вроде совпадает: высокий, брюнет, средних лет, усы, бородка козлиная, паспорт амарнский, приглашение универское. И женщина с ним, – Хен чуть ухмыльнулся. – Красивая. Но холодная и колючая. И себе на уме. Тоже твердый орешек. По документам жена, – он откинулся и, вытянув ноги под столом, хитро посмотрел на шефа. – Но, понимаю, это ведь только начало, так?
Полковник добродушно рассмеялся.
– Разве от тебя что скроешь? Ты всегда быстро всё схватывал, Хен, поэтому, наверно, и отличаю среди прочих, – и, уже посерьезнев, задумчиво покрутился в кресле, вертя в пальцах карандаш. – Конечно, вчера я рассказал тебе не всё, и вовсе не из недоверия. Ты же знаешь, в тебя я верю как в самого себя. Просто неизвестно было, прибудет человек или нет, с какими новостями. Да и вообще не решил еще тогда, насколько вводить в курс того, кто будет заниматься. Но по зрелому размышлению пришел к выводу: чтобы сотрудник, способный сотрудник, самостоятельный, мог по-настоящему сработать, он должен знать всё по максимуму, должен понимать, что делает, зачем, для чего, представлять последствия, возможный ход событий. В общем, втемную использовать я тебя не буду, – он поднял глаза на Хена и улыбнулся. – Выйди, закрой приемную, чтоб под дверями никто не шастал, и мы продолжим.
Когда Хен вернулся, полковник продолжил:
– Сразу предупреждаю, старший лейтенант Бисар, – и голос его стал жестче, официальней, серые глаза строго блеснули, – дело, которое поведешь, – из категории «ЖЗ». Надеюсь, не надо объяснять, что это значит?
Хен кивнул.
– Да, господин полковник, само собой. И расцениваю как знак доверия.
Объяснять ничего не надо было: «ЖЗ» – высшая категория секретности. И означала, что, кроме шеф-комиссара и непосредственного исполнителя, доступ к такому делу мог иметь только Хранитель Республики. А нарушителя ждал лишь трибунал и даже не расстрел, а виселица как государственного преступника. Расшифровывалась же просто: «желто-зеленая», национальные цвета Лахоша, – в Департаменте использовали цветовую классификацию режимов секретности. Чего-то подобного Хен, вообще-то, ожидал – чутье его подводило редко, – хотя раньше ему «желто-зелеными» делами заниматься не приходилось, максимум – «желто-красными» или «желто-синими».
– Еще бы ты не расценивал, – проворчал полковник, но взгляд его смягчился. – Естевственно, отчитываешься, докладываешь о ходе дела только мне. Все рапорта, докладные – в одном экземпляре, передаешь мне лично, из рук в руки, никаких копий. Черновики, записки уничтожать сразу. Все материалы будут находиться у меня, дело сформирую сам же. Ясно, да? Всё через меня, докладывать только лично! Филерам, с которыми будешь работать, даешь только минимально необходимое, – чтоб только знали, кого «пасти», и ничего более! А замов всех моих, начальников можешь смело посылать ко всем чертям собачьим, если будут нос совать, – я разрешаю.
– А если Маршал сам затребует? – Хену как-то приходилось делать доклад самому Хранителю Республики, когда возглавлял поиск анархистов, что разбросали в один прекрасный день по всему Лахошу листовки с карикатурами на главу государства. – Ему ведь можно?
Полковник неожиданно смешался.
– Э-э, вообще-то, да, конечно, Маршал к ЖЗ-делам доступ имеет, но… – он запнулся, – но я его в известность пока не ставил. Не хочу прежде времени беспокоить, хотя дело само, конечно, его более чем непосредственно касается. Но на то ведь мы и созданы, чтобы наш Маршал мог спокойно спать. Так что отчитываться пока только передо мной, а когда сообщить об этом Хранителю, я сам решу.
Хен ничего не сказал, но про себя внезапное замешательство шефа отметил. Ползли слухи, что Маршал их начальником в последнее время недоволен. Поговаривали о грядущей опале, об очередной «большой чистке» в Департаменте. Последняя из которых, кстати, и привела тогда еще подполковника Эбишая, начальника Первого управления охранки («внешняя разведка»), в шеф-комиссарское кресло, а его предшественника, полковника Ицура, – на виселицу как «агента антилахошских сил и орукского шпиона» (в тот момент, до переворота в Насаре, врагом Лахоша номер один в Приречье значился ныне дружественный Орук).
А полковник продолжил:
– Теперь о деле. Месяца два назад в Насаре, еще до разрыва отношений, вышел на нашего человека, а наш под «крышей» посольства работал, тип один. Ну, скрывать не буду, это твой сегодняшний знакомец. Кстати, клички оперативные уже придумал?
– Само собой, первым делом: он – «Пижон», она – «Оса».
– Пижон? Хорошо, пусть будет Пижон. Так вот, вышел этот Пижон на нас, отрекомендовался эрдеком со стажем. Причем стажем специфическим: раньше занимался там, в Насаре, организацией, как они это называют, «акций возмездия». Проще говоря, стреляли и взрывали «врагов демократии и прав человека», конечно, как они это понимают, ты же знаешь их взгляды. Естественно, справки о нем навели: да, действительно, есть такой деятель в РДП, причем достаточно известный в узких кругах. Был, по слухам, организатором убийства генерала Питу – это тот, что лейб-гвардией княжеской командовал, – и взрыва ее штаба. То есть руку к перевороту сентябрьскому, или, как они ее называют, революции, тоже приложил. Но роли его всегда были закулисными. Таких товарищей в первые ряды, в публичные деятели никто не пустит, чтобы репутацию партии не портить. Да, авторитетом как мастер подпольных методов он пользовался. Хотя, конечно, выше любительского уровня, пусть и квалифицированно-любительского, он никогда не поднимался, до профессионализма ему, думаю, далеко. Ну да ладно, не суть важно. Самое удивительное, что этот эрдек, вроде бы такой весь идейный, предложил свои услуги: помочь предотвратить акцию, которую ему же и поручили, – покушение на нашего Маршала. Да-да, на Хранителя.
Хен присвистнул.
– А зачем ему это надо? С чего это он вдруг к нам решил переметнуться?
Полковник пожал плечами.
– Объяснял просто: после сентября понял, что партии нужна была только власть, а на «демократию и права» им начхать. Разочаровался и в идеях, и в партии, не находит места в новой жизни, перспективы утерял, мол, затирают молодые да ранние, а его, старого эрдека, побоку. Да и материальное положение хотел бы поправить, то бишь деньги нужны. Но, сам понимаешь, это и было, наверно, главным – жить-то хорошо всем хочется. А про «разочарования» – это он пусть барышням в салонах лапшу вешает.
Хен недоверчиво покрутил головой.
– Не знаю, подозрительно всё это. Может, это просто РДП к нам человека своего внедряет? Сами же говорите, пусть и любитель он, но квалифицированный, такие комбинации, наверно, ему не в новость.
– Вот для этого-то ты мне и нужен, но слушай дальше. Сообщил он и подробности: в конце ноябре на ЦК их решили, что для укрепления безопасности Насара нужна «всеобщая демократизации Приречья». Мол, в окружении деспотий единственно истинная демократия не может чувствовать себя спокойно. И «демократизировать» решено всеми возможными способами, вплоть до «полной дестабилизации» и «экспорта революции». И первая цель – мы. Мол, самый деспотичный режим Приречья. Хотя сам понимаешь истинную подоплеку: наша хайварская нефть. Когда после переворота с казной пустой остались и переговоры с нами начинали, чтоб цену концессии сбить, про «деспота Бнишу» они и не заикались. А стоило отказать – тут и про «демократию» вспомнили. Ну да ладно, оставим на их совести. Способ по нам тоже определили: посчитали, что система наша держится лишь на авторитете и заслугах Маршала. И проще всего ударить сюда: уберите Маршала и режим наш рухнет – логика такая. Как убрать? Репертуар классический: взрыв в момент проезда, публичного выхода, выступления. Ему, Пижону, и поручили. По плану их он приглашение должен организовать и вместе с помощницей, да-да, с Осой, но, естественно, она не в курсе, что он в контакте с нами, прибыть в Лахош под видом супругов, граждан Амарны, и легально осесть. Затем, оглядевшись, начать потихоньку, не спеша, но поспешая, сколачивать группу для акции. Дату покушения, по его словам, определят в Насаре. Тогда пришлют телеграмму кодовую «Дяде плохо выезжай». Ну, не напрямую, конечно, из Насара, а через Амарну, – агентурные сети у эрдеков раскинуты, сам знаешь, широко. Хотят координировать лахошскую группу с другими, а в Орук, Рисен, Бофир – тоже засылают. В общем, Судный день хотят для всего Приречья устроить, чтобы одновременно, и никто никому помочь не успел и в дела соседские не полез. Покушение же само – через неделю после телеграммы. Тогда и взрывчатку сготовят, а ее Оса, она – химик по специальности, должна сделать, собираются лабораторию университетскую задействовать. Потом инструктируют еще раз напоследок группу и быстро-быстро, за день-два до акции, уезжают, чтоб Насар в случае чего не подставить. А так, задержи мы только исполнителей, попробуй докажи, что здесь замешаны эрдеки насарские. Так вот, Пижон нам прямо и предложил сдать всю будущую группу, но только после того, как покинет Лахош, чтобы на него подозрений не пало. А так всё будет выглядеть как случайный провал уже после его отъезда, мало ли что неопытные товарищи напортачили в его отсутствие. Выгоды от такого плана, чтоб брать группу именно после отъезда, перед самой акцией, по его словам, имеются немалые, и я в принципе с ним согласен. Прежде всего, выявим самых опасных в Лахоше. Ведь кто согласится участвовать и пойдет до конца – наш «контингент», а тут мы их всех, как говорится, одним махом и накроем. Дальше, получим агента в самой РДП, почему и надо обеспечить, чтобы Пижон как слеза божья был чист перед партией. Поэтому обдумал я всё, взвесил и решил принять предложение. С агентурой в Насаре у нас сейчас туго совсем, без посольства работать сложно, а тут внедряемся в самое сердце, в мозг партии! Да и что, в конце концов, мы теряем? Даже если замыслил он что-то, игру какую-нибудь двойную ведет, в худшем случае узнаем просто его настоящие планы. Акцию им мы по-любому совершить не дадим, ты не подумай ничего, жизнью нашего дорогого Маршала рисковать никто не собирается. А работать в Лахоше, с нами ли, против ли нас, он будет только под нашим контролем. Думаю, понял, в чем твоя задача?
Хен усмехнулся.
– Контролировать и прикрывать?
– Приятно когда тебя понимают с полуслова. Да, Хен, всё правильно: контролировать и прикрывать. И в первую очередь от твоих же коллег-сыскарей, хоть наших, хоть полицейских, потому, как помнишь, это – «ЖЗ». А «сигналы» здесь по-любому пойдут, у нас ведь люди, к счастью ли, к несчастью ли, любопытны и законопослушны, ну, в основной массе конечно. Обязательно кто-нибудь «накапает», что и личности подозрительные к ним шляются, и по ночам свет горит, или химией какой-нибудь воняет, это как пить дать будет. Но ты, надеюсь, сумеешь все «сигналы» такие отследить и «погасить», вежливо и деликатно, – ясно, да? Но самое главное всё-таки контроль и поддерживать связь. Сам понимаешь, схему работы мы с Пижоном согласовывали, когда тот в Насаре был. Через третьи руки общаться приходилось, я про коллегу нашего, что в посольстве работал, пока не провалился, Царствие ему Небесное, не все моменты поэтому успели оговорить. Но в общем и целом определились так: он прибывает, его встречает наш человек со «здоровьем Демократора», и если ничего у него не изменилось и согласен с нами работать, то отзывается «здоровьем Хранителя». И вся дальнейшая связь – через встречавшего, то бишь тебя. Твоя задача здесь – регулярно выходить на него, узнавать, в чем нуждается, какие проблемы, что беспокоит, и сообразно решать эти проблемы. Но главное, он должен «сливать» тебе всё о ходе подготовки: кого вербанули, кто отказался, план действий, что со взрывчаткой, и, конечно, телеграмма из Амарны в первую очередь. После каждого контакта – повторяю, после каждого! – докладываешь мне. И, естественно, отслеживаешь и проверяешь все его сведения: было – не было, врет – не врет. На почте все телеграммы амарнские просматривай, да и вообще всю корреспонденцию его, входящую, исходящую. И о малейшем – повторяю, малейшем! – факте, что Пижон чего-то недоговаривает, темнит, что-то скрывает, сообщать немедля. Хоть из постели подымай! «Наружку» надо, конечно, поставить. Филеров, как сказал, я тебе дам, целую бригаду – Куллума, Нташа, Михута. Будут работать только с тобой и на тебя, ты вроде с ними уже работал по анархистам. В курс дела, естественно, их не вводишь: объекты показал, – фото же у миграционного взял? – задание дал, пусть бегают, а кто, что да зачем, это их касаться не должно. И языки пусть за зубами держат, ты с ними там построже, за дело ты отвечаешь.
– А может, тогда лучше вам самим «накачку» им сделать? Я-то для них всего лишь сыскарь, не начальник.
– Не надо, а то внимание слишком привлекается. Дальше: на первый контакт попробуй завтра выйти, выцепи его где-нибудь незаметно в Университете, он там завтра, точно, появится. По поводу «тридцати сребреников»: по сумме мы договорились, передадим всё наличными в день отъезда, когда дата акции будет названа. Но если вдруг какие-то затруднения финансовые у него начнутся, пусть скажет, аванс в счет «гонорара» я ему из спецфондов выделю. Вот вроде и всё, что хотел сказать. Вопросы? Спрашивай сразу, если что непонятно.
Хен ухмыльнулся.
– Он в самом деле доктор философии?
– По моим сведениям, да. Когда-то науками по молодости занимался. А что?
– Да нет, просто подумал, как он лекции по космологии собирается читать, боялся засыпется.
Полковник добродушно рассмеялся.
– Эх, Хен, учитывая состояние нашей космологии, такие лекции может читать кто угодно и о чем угодно, без риска, как ты выражаешься, засыпаться. Если профессора сами до сих пор не могут определиться, круглая Земля или только кажется круглой, что уж тут про лекции студенческие говорить.
– А с делами моими остальными как?
– Более-менее готовые – передавай в следствие, пусть начинают, а остальные – мне принеси, я распишу кому надо. Работай только по Пижону с Осой, не отвлекайся, ясно, да?
Хен кивнул, но непонятная озабоченность на лице его не укрылась от внимательного взгляда начальника.
– Хен, сынок, тебя что-то беспокоит? Скажи сразу.
Хен смущенно почесал бритый затылок.
– Знаете, господин полковник, вспомнил сейчас вот дело свое о «Братьях Судного Дня». Ну, о сектантах этих, когда аптекарь Суф наслушался бредней ихних и пошел собор поджигать, а отец Ар-Каад его задержал, помните? Так вот, я ведь когда начал делом этим заниматься, вышел на «пророка» их главного, некоего Хашана, сорок семь лет, бессемейного, когда-то сапожника, сейчас без определенного рода занятий и места жительства. Не в городе живет, в Бахеме у рыбаков ошивается, сюда только по пятницам приходит, когда у «братьев» собрание главное, пятничное. И вспомнил я сейчас вот что. Когда я в оборот его взял, ну, в Бахеме всё было, хотел, чтоб он активность свою подстрекательскую поумерил, он мне тогда, это в четверг прошлый было, заявил, что… – Хен запнулся и слегка даже покраснел. – Бред, конечно, но если не дословно, показания я записал, в деле они есть, можете сами почитать, что «времена близятся». Что уже через десять дней и ночей, я точно помню, что через десять, «придут с заката и войдут в Лахош, город проклятый, двое Ангелов, он и она, Ангелы смерти, Вестники Грядущего. И не пить нам с того дня ни вина, ни хлеба не есть, и принесут они не мир, но меч и огонь небесный, и поразят Лахош в голову». Ну, и дальше снова бред их обычный, про Судный День, Катастрофу новую, конец света и всё такое.
Но полковник, к величайшему облегчению Хена, не рассмеялся, не обозвал «болваном». Он удивленно вздернул брови и, повертев карандаш, нахмурился.
– Странно… – и покрутился в кресле. – Ты прав, выглядит бредом, но… «поразят в голову»? Десять дней, говоришь? То есть сегодня именно. Двое с заката… Странно…
К западу от Лахоша был Насар, лежавший на другом рукаве Фисона. Полковник погрыз карандаш.
– Что он за тип этот Хашан?
Хен замялся.
– Да как вам сказать, на первый взгляд, послушаешь – типичный псих, такой бред порой несет, глаза, взгляд странный. Но, с другой стороны, когда не проповедует, рассуждает вроде здраво и ясно. Если честно, не пойму я его, странный субъект.
– А контакты, связи проверял? Он, вообще, лахошец? А то, может, еще один насарский «гостинец», с них ведь станется «дестабилизировать» соседей и таким способом.
Хен помотал головой.
– Не-е, думаю, исключено. Его я, само собой, проверял, с Насаром он, по-моему, никак не связан: родом с Ифама, братья его там до сих пор бахчи держат. Потом в город перебрался, на Мешочной сапожничал, соседи бывшие хорошо помнят. За пределы Республики не выезжал никогда, здесь всю жизнь жил. Политикой не интересуется, всегда на религии помешан был.
– А секту свою когда создал?
Тут Хен запнулся.
– Вообще-то, в декабре прошлого, перед Рождеством.
– А, видишь, уже после решения ЦК их! А говоришь, никакой связи, – полковник бросил карандаш на стол. – Вот что, Хен, привези-ка мне завтра этого Хашана. Ради такого дела и машину выделю.
– А что, бензин завезли? Мы же вроде лимит за август выбрали весь.
– Для «пророка» твоего найду, из стратегических запасов. Хочу взглянуть, чует мое сердце, что не простой это мужичок. Не удивлюсь, если и здесь «уши» насарские вылезут. Что он там, кстати, еще нес?
Хен скептично осклабился.
– Остальное – бред чистой воды: и небеса у него разверзнутся, и снег оттуда желтый падет, да, почему-то именно желтый. И будет идти сорок дней и ночей, пока не засыплет всю землю нашу грешную до основания, а затем…
– Мы наш, мы новый мир построим, – подхватил полковник и расхохотался, – где отрется слеза всякая с очей наших, и прочая, прочая, прочая! В общем, старые песни. А снег желтый я каждую зиму вижу, когда на него во дворе мочусь.
Хохотнул и Хен.
– Еще Дева у них снова непорочно зачнет.
– Ого, опять богородица? У них же вроде была какая-то? Это, по-моему, про них же Нуш заливал, что у них и любовь свальная, и оргии всякие.
Хен отмахнулся.
– Для Нуша соврать – как два пальца! Что он про них знает-то, кроме анекдотов ходячих? – и чуть поморщился. – Языком трепет как помелом! Нет у них ничего такого: радеть – радеют, псалмы поют, а оргий никогда не было. Да и осуждает Хашан излишества всякие. А что до «богородицы», да, выбирают они самую молодую и непорочную «Божьей Девой», как они это называют. Ну, типа как земное воплощение Девы Небесной, но это у них чисто ритуальный титул, реально ее никто как Божью Матерь не почитает.
Они поговорили, немного поспорили, что вообще с такими сектами делать, а потом Хен засобирался.
– Ладно, я пойду, господин полковник? Задание я понял, больше не нужен?
Полковник ласково закивал.
– Да, конечно, Хен, иди, отдыхай. Завтра только с утра пораньше привези мне Хашана этого, машину в дежурке возьми и езжай, я распоряжусь, чтоб дали. А потом начинай с Пижоном работать. Дело, как сам видишь, серьезное, акция готовится реально. Это тебе не липовый заговор «космополитов», что наша доблестная полиция в прошлом месяце «раскрыла». До такого мы, надеюсь, никогда не опустимся, мы же всё-таки профессионалы. И еще, Хен, – он сделал паузу и многозначительно посмотрел на него, – если это дело с Пижоном провернем как надо, мы хорошо поднимемся. Слышишь? Мы очень хорошо поднимемся, это я тебе обещаю, только сделай всё хорошо.
– Да, само собой, я понял. Всё будет сделано, не беспокойтесь.
Хотя, если честно, ни черта Хен не понял, о чем тот, – куда поднимутся, зачем? Да и некуда шеф-комиссару Охранного Департамента, «первому среди равных» Департаментов, подниматься – выше только Хранитель Республики.
…Когда Хен вышел на улицу, на Лахош уже опускались короткие летние сумерки, – почти ночная синь сгустилась за рекой и первые звезды готовились прорезаться сквозь ее ткань, но на западе еще догорали сполохи заката. Дневная духота спала, воздух посвежел, и дышалось легко и привольно.
Хен быстро и размашисто шагал домой, а жил он неподалеку, в начале той же улицы, засаженной тополями, – Желто-Зеленых Партизан, 5, в трехэтажных панельных новостройках. Дома́, конечно, были не ахти – серые, безликие, но зато с удобствами и электричеством – блок-станцию закладывали вместе с кварталом.
Жил он с младшей сестрой Келой в большой, по лахошским меркам, трехкомнатной квартире, что досталась по наследству от отца, капитана Национальной Гвардии Гила Бисара (хоть и разошелся он с их матерью и жил отдельно, но другими наследниками так и не обзавелся). Отец погиб лет пять назад в приграничной стычке с орукскими контрабандистами. Матери же они лишились еще раньше, в тот черный холерный год, когда мор прокатился по всему Приречью. Кела тогда переходила во второй класс, а Хен заканчивал юрфак Университета, – между ними была не малая, почти в тринадцать лет, разница.
В полутемном обшарпанном подъезде воняло куревом, пивом, мочой, – дверь подъездная не запиралась и все «веселые» компании околотка, начиная с самых юных, регулярно устраивали здесь посиделки, особенно в холодное время года. Хен, сам не курящий и почти не пьющий, не раз предупреждал ошивавшихся возле дома «гостей», что кого поймает с бутылкой, сигаретами или за непотребным занятием, устроит тому «посиделки» совсем в другом месте. Чище однако в подъезде не становилось, но и жаловаться квартальному, младшему чину полиции, ему, сотруднику вроде бы всесильной охранки, было стыдно.
Отперев дверь и войдя в маленькую прихожую, Хен с облегчением скинул потные ботинки и прошлепал в ванную – «смыть с лица заботы дня», как любил когда-то выражаться отец. В спальне Келы горел свет.
– Кел! – громко позвал он сестру и, стянув через голову рубашку, с наслаждением подставил шею под струю воды. – Ке-е-ла! А ты чего не выйдешь брату «привет» сказать, а, Кела-Акапелла? Где, вообще, пропадаешь с пятницы? Репетируете, что ли, опять?
По пятницам у Келы был драмкружок при Молодежной театральной студии. Туда девушка собиралась поступать осенью, и там порой пропадала сутками, особенно когда готовили какую-нибудь премьеру.
– Привет, – в дверях, зевая и потягиваясь, появилась худенькая девушка, почти еще подросток, с короткой стрижкой, «под мальчика», и слегка заспанным взглядом. – Извини, просто задремала. Даже сон видела.
– И о чем нынешняя молодежь сны видит, если не секрет? – весело фыркая и отплевываясь от воды, Хен не глядел на сестру. – О кренделях небесных?
Кела пожала плечами.
– Да нет, просто мама приснилась. И отец. Ну, будто вместе все.
– Отец? – Хен закрыл кран и, взяв полотенце, принялся энергично растираться. – Чего это вдруг тебя?
– Да как тебе сказать, – девушка чуть запнулась, а затем подняла взгляд и с обезоруживающей простотой, ясно и спокойно улыбнулась. – Просто я беременна, понимаешь?
Полотенце в руках Хена замерло, – стало слышно, как журчит в трубах.
Der kostenlose Auszug ist beendet.