Buch lesen: "Цветы на снегу: Нежность, унесенная ветром перемен. Девичьи грёзы в рифмах — стихи о самом прекрасном"

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0071-0462-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Девочка

 
Вьётся локон золотой,
Сдобной крошкой пахнут пальцы,
И кружится над софой
Пыль в лучах, сплетая пяльцы.
На паркете, где тепло,
Зайчик солнечный резвится,
Бьётся светлое стекло
В тихом трепете ресницы.
 
 
Шёпот платьица в оборках,
Белоснежный пышный бант.
На некрашеных пригорках
Спит полуденный закат,
А для девочки — весна
На широком подоконнике:
Вся герань оживлена,
И ликуют ветры-конники.
 
 
Чинно куклы ждут чаёк,
Смотрят глазками-стекляшками.
По оврагам лёг дымок,
Пахнет мятою и кашками.
Дождь прошёл — и на стекле
Капли бисером искрятся,
Словно сказки на земле
В чистых отблесках родятся.
 
 
На коленке — след паденья,
Сбитый носик башмака.
Сколько сладостного пенья
В мир приносит птичья трель!
Тает нега, так легка,
В тонких пальчиках застыла,
И баюкает река
Всё, что детство полюбило.
 
 
У крыльца запел скворец,
Мамин голос кличет звонко.
Завершается дворец
Сказки милого ребёнка.
В мягких, кружевных подушках
Дремлет маленький народ,
И к фарфоровым игрушкам
Тихий ангел снизойдёт.
 

Лиличка

 
В затерянном городе, в доме с крыльцом,
Где воздух пропитан цветущей сиренью,
Жила себе Лилечка с ясным лицом,
Открытая радости и удивленью.
 
 
Веснушек рассыпчатых солнечный след,
Косички взлетали, как лёгкие крылья.
Был куклам предложен чвкуснейший обед,
Где сказка сплеталась с полуденной былью.
 
 
Оладьи румянились, каша дымит,
Но девочка носик наморщила прямо:
«Мне манная скука совсем не велит!
Варенья из роз положите мне, мама!»
 
 
Смеялся над нею шальной воробей,
Качаясь на краешке старого дома:
«Ты скоро начнёшь становиться взрослей,
И станет наука иная знакома!»
 
 
Но вечер вступал в свои мягкие права,
Она засыпала, кота обнимая,
А мама склонялась над ней, чуть дыша,
Перину и дрёму впотьмах поправляя.
 
 
Мерцали во сне золотые миры —
Безбрежное царство сверкающих сказок,
Где детство плывёт в упоенье игры,
Не ведая горечи, вздохов и масок.
 
 
Проснётся, натянет цветной сарафан,
И крикнет: «Ах, где моя шляпа?»
И хлынет веселье, как вешний фонтан,
Под мягкую россыпь кошачьего взгляда.
 

Майский жук гудит в окошко

 
В стекло стучится вестник мая,
Тяжёлый жук гудит в ночи.
Девчонка мечется, вздыхая,
В мерцанье трепетной свечи.
Клубится кошка мягкой тенью,
Мурлычет сладко под столом,
Склоняя детство к усыпленью,
Оберегая тихий дом.
 
 
Ползут узоры по обоям,
Дрожит серебряный разлив.
Незримым баюкая зноем,
Покой струится, молчалив.
Но сердце тонкое томится,
Рождая шёпоты во тьме:
«Скажи мне, мама, где таится
Ночное лихо на уме?
 
 
Зачем глядит из зазеркалья
Такая сумрачная жуть?
И может месяц сквозь вуали
Страх этот детский оттолкнуть?»
Мать улыбнётся, гладя косы,
Касаясь ласковой щеки,
Снимая робкие вопросы
Движеньем любящей руки:
 
 
«Не бойся, Лиличка, на страже
Седой рогалик вековой.
Он тоньше шёлковой оправы
Хранит невинный твой покой.
Он щедро сыплет на карнизы
Монеты звёздного тепла,
Чтоб ты забыла все капризы
И страх рассеялся дотла.
 
 
То плата верная за радость,
За колокольчик детских глаз.
Впусти в ресницы эту сладость,
Луна баюкает всех нас».
В ладонь зевнёт малютка глухо,
Уткнётся носиком в плечо,
И кошка, не шевеля ухом,
Спит, как пуховый колпачок.
 
 
А за струящейся гардиной
Горит хрустальная река,
Где над уснувшей детской свили
Венчальный полог облака.
И в этом ласковом сиянье,
Среди безмолвия кадил,
Свершает сон святое таинство,
Что свет над тьмою утвердил.
 

Девчачья песенка

 
Косая чёлка, бант в горох,
Скакалка бьётся о порог.
А на скамейке пять подруг
Смеются, глядя на испуг
Соседских мальчиков, что в ряд
Стоят и хмуро вдаль глядят.
 
 
Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,
Пока июль над головой.
Пока нам десять, а не сто,
И лето — пестрое пальто.
 
 
В блокноте тайные слова,
Что нам не скажет дважды два.
Там про подружек, про луну,
Про то, как вырасту, усну
И вдруг проснусь уже большой,
С накрашенной слегка душой.
 
 
Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,
Пока июль над головой.
Пока нам десять, а не сто,
И лето — пестрое пальто.
 
 
Щенок бежит наискосок,
Упал сандалик на песок.
А мир звенит, как тонкий шмель,
И кружит липовый кисель.
На плечи, словно легкий плащ,
Ложится пыль да шёпот чащ.
 
 
Ля-ля-ля-ля, девчонки, пойте,
Пока июль над головой.
Пока нам десять, а не сто,
И лето — пестрое пальто.
 
 
Мы свяжем ниткой сто цветов,
Наслушавшись ночных сверчков.
И будем верить до утра,
Что кончилась вчера игра,
А завтра ветер донесёт
До нас любовь и самолёт.
 

Грустилки

 
На карнизе дождь устроил танцы,
Бьёт по жести с самого утра.
В старой банке сохнут гиацинты,
Лиличка сидела у окна.
 
 
Туфелька слетела под кроватью,
Кукла смотрит в стенку без лица.
Этот день пропитан тихой статью —
Ни начала нету, ни конца.
 
 
Мама говорила: «Хватит киснуть».
Только как же, мама, не грустить,
Если тучи научились виснуть
Прямо в сердце, и не отпустить?
 
 
Грусть — она как серенький котёнок:
То мурчит, то просится на грудь.
И качаясь, словно поплавок,
Тянет Лилю в тёплую ночную муть.
 
 
За окошком лужи пузырятся,
Расплываясь мыльными кружками.
Лиличка хотела б рассмеяться —
Только смех застрял в груди комками.
 
 
Вечер подползёт неслышной тенью,
Молока нальют и гасят свет.
И уйдёт дневное настроенье
В сон, где грусти вовсе нет.
 

Сны про драконов

 
В недвижной толще изумрудных мхов,
Где плачет папоротник над зеркальной гладью,
Дракон спасает тайну древних снов
И дышит пламенем, подобно благодати.
Он в тишине свернулся вековым кольцом,
Не ведая губительного гнева,
И сумрак замер пред его лицом,
Заворожённый кротостью напева.
 
 
Чешуек тусклых золотистый слой
Подобен листьям, сброшенным садами,
Когда в них дремлет осени покой,
Омытый первыми холодными дождями.
Он сохранил в дыхании слова,
Которые для памяти утратил
Мой смертный век, где жадная молва
Развеяла святое на закате.
 
 
В его глазах, как в древнем янтаре,
Застыло время тонкой золотою сеткой,
Словно зажгли фонарик на заре
Под каменной речной глухой беседкой.
Прижав крыло к изломанной спине,
Он спит в безмолвии незыблемой гробницы,
Пока стою я в сонной тишине
И глажу бронзу медленной десницы.
 
 
А после — высь без страха и оков,
Где нет границ, тревоги и обиды,
Где он колышет море облаков,
Вплетая в рог слепящие кориды.
Он ловит пастью трепетную медь
Далеких всполохов ночной грозы крылатой,
И так легко сквозь вечность пролететь,
Забыв о том, что грянет день расплаты.
 
 
Но утро входит колко, словно ёж,
Разбив хрусталь причудливых видений.
Ты на холодной простыне дрожишь
Среди пустых, бессмысленных сплетений.
И лишь в груди, у боли под рукой,
Хранится след драконьего тепла,
Да слово тайное, что вечной берестой
На тыльной стороне тоски легло.
 

Тайна первая: соседский взгляд

 
В сырой палитре ржавых гаражей
Застыл ноябрь бесцветно и убого.
Холодный воздух, острый, как ножей
Незримых лезвия, лежал вдоль всей дороги.
 
 
Он мял ремень, потупив мутный взор,
Не находя спасительного слога,
И молчаливый, тягостный укор
Казался горше приговора бога.
 
 
А я стояла, обращаясь в тень,
Сквозь сумерки сочилась безнадёжность,
Стирая в прах еще недавний день
И нашу выморочную возможность.
 
 
Он промелькнул, как серый тусклый дым,
Чужим движеньем кашлянул в ладони,
Отрекся взглядом, стал совсем чужим,
Спеша забыть, как в этой фальши тонет.
 
 
И, сделав вид, что не знаком со мной,
Туда, где тьма клубится по-хозяйски,
Свернул в овраг, укрытый бузиной,
Оставив стынуть этот вечер майский.