Buch lesen: "Последний полет"

© Марина Сарычева, 2026

ISBN 978-5-0070-5989-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

⠀⠀⠀

Кто бы объяснил, почему я не такой, как папа? Может, я мутант или болен редкой экзотической болезнью? Или что-то нехорошее случилось со мной в детстве и непоправимо изменило мою последующую жизнь?

Дело в том, что я не умею говорить. Вы только не подумайте, что я глупец или лентяй! Я знаю все слова, я даже мысленно их проговариваю, но, как бы ни старался, не могу издать ни звука. Но я настойчиво пытаюсь выговаривать эти капризные, неподдающиеся мне звуки и слова.

Почему это так важно для меня? Причина в моем папе. Как только я заговорю, он наконец-то меня заметит и, надеюсь, проявит ко мне интерес. А пока я для папы никто. Я точно это знаю, потому что слышу не только разговоры папы с окружающими, но и мысли в его голове. Я-то его мысли слышу, а он мои не слышит. Интересно, почему?

Так вот, папа обо мне совсем не думает, а если все же думает, то лишь о том, что я безмозглый и необучаемый. Играть со мною он не хочет — что толку тратить время на безмозглого! Даже на улицу меня не выпускает.

Вот и слоняюсь целый день по дому, не знаю, чем себя занять. Подолгу смотрю в окно, да только ничего особенного за окном не происходит. Ну, разве что дождик вдруг закапает, или белка пробежит по дереву, или птичка споет свою глупую песенку… Скучно!

Гораздо интересней телик, тот, что на стене в гостиной, но есть одна проблема. Сам я включить его не могу — об этом нужно попросить какую-то Алису, и не мысленно, а вслух. Вот и приходится часами дожидаться, когда к Алисе обратится кто-нибудь из взрослых. Обычно к ней обращается папа, реже — тетя Оля, и очень редко — дядя Миша. И польщенная вниманием Алиса тут же выполняет их желания.

Как только из телика раздаются звуки, я сразу тут как тут. Смотрю по телику разные программы и запоминаю все, что там показывают. Ну абсолютно все! И пусть я многого пока не понимаю, но с каждым днем я становлюсь умнее, а знания мои приумножаются. Жаль, что папа об этом не знает.

Мой папа очень умный, он понимает все, что происходит в телике. Вот бегают по полю люди за мячом… Для меня их действия бессмысленны, а для папы очень даже интересны. Почему-то он за них переживает (не за всех, а лишь за тех, кто в фиолетовом) и даже мысленно их подгоняет. А у меня — одни вопросы. Почему он волнуется лишь за фиолетовых, ведь другие вроде бы ничем не хуже? Зачем им всем понадобился мяч — предмет ничем не примечательный, ну разве что прыгучий? И если уж им всем так нужен мяч, то почему бы людям на трибунах не принести с собой мячи, чтобы на всех хватило. И бегать бы зря не пришлось!

Еще мой папа любит передачи о природе, и я тоже охотно их смотрю. Какая же она красивая и разная — природа в телике. Ею можно любоваться бесконечно! Огромные горы, достающие почти до неба, бескрайние синие моря, величавые реки с водопадами, глубокие каньоны, в которые никогда не заглядывает солнце, знойные пустыни с барханами из нежнейшего желтого песка, растения различных форм, размеров и окрасок и всевозможные птицы и зверюги — все это неизменно вызывает у меня живейший интерес.

Но в телике есть кое-что получше. Это — фильмы с живыми актерами! В фильмах есть что-то вроде волшебства. Я точно знаю, что в них все происходит понарошку, но каждый раз об этом забываю. Кому-то из героев я искренне сочувствую, кого-то буквально ненавижу, а на некоторых очень сильно злюсь — ну нельзя же быть такими идиотами! После фильмов я часто сам не свой. Я бы обсудил все это с папой, если б не был безголосым. А пока мне остается только слушать разговоры взрослых — папы, тети Оли и дяди Миши.

Признаюсь, тетя Оля и дядя Миша мне не нравятся. Да и за что их любить-то? Сколько себя помню, не слышал от них ни единого доброго слова. Дядя Миша никогда не смотрит в мою сторону и всячески старается меня не замечать, а тетя Оля как-то подозрительно ко мне присматривается, даже один раз меня потрогала — хоть какой-то знак внимания! И пахнут они по-разному.

У тети Оли запах резкий и называется — «духи». Я раньше думал, что она сама так пахнет, но все оказалось сложнее. Ее запах заперт в маленьком флакончике, из которого она то и дело брызгает пахучую водичку. Ей кажется, что этот запах привлекает папу, но папе он совсем не нравится, просто он молчит, чтобы тетю Олю не обидеть. А запах дяди Миши зависит от того, как часто он играет с папой в странную игру под названием «уговорить бутылочку».

Название игры — одно из многих выражений, смысл которых мне совершенно непонятен. Из бутылки папа с дядей Мишей просто пьют и совсем ее не уговаривают! И обращаются всегда только друг к другу, и никогда к самой бутылке. Возможно, с помощью названия игры они хотят запутать тетю Олю. Она не любит, когда папа с дядей Мишей выпивают, а тут не «выпивают», а «уговаривают». Совсем другое дело! Для себя-то я давно решил — никогда не буду «уговаривать» даже самые красивые бутылки. Ну, если только меня попросит папа… Да только что-то мне подсказывает, что он меня об этом не попросит.

Дядя Миша частенько приходит к нам в гости, а тетя Оля, к сожалению, у нас живет. Я помню дни, когда ее здесь не было, и папа занимался мной гораздо чаще. Увы, не только мной, но и живущими здесь дармоедами, но все равно это были хорошие дни. По крайней мере, я не чувствовал себя таким заброшенным.

Потом в доме появилась тетя Оля, и все резко изменилось. Папа начал заниматься тетей Олей, а обо мне почти забыл. Я обижался, даже злился, а что толку? В конце концов, я решил дождаться, когда папе надоест его новая подружка. Должна же она когда-нибудь папе надоесть! Но время шло, а тетя Оля от нас все не съезжала. Так и не съехала. Полюбить ее я, конечно, не смог, но постепенно к ней привык. Ну, живет и живет, за домом следит, кормит всех, включая наших дармоедов…

Папа и его подружка не всегда бывают дома. Несколько раз в неделю, по утрам, они куда-то уезжают на машинах. В городе у них какая-то работа, а что все это значит, остается лишь догадываться. Ясно лишь одно — если ты взрослый, ты должен ходить на работу. Я тоже хотел бы пойти на работу. Эх, скорей бы мне вырасти!

А потом у папы с тетей Олей наступают выходные. Выходные они раньше проводили вместе, а теперь обычно порознь. Тетя Оля, судя по ее рассказам, в городе встречается с подругами и по магазинам ходит. Ну а папа дома отдыхает — читает книжки, смотрит телик или развлекает дядю Мишу.

Кроме игры в «бутылочку», у папы с дядей Мишей есть еще одна любимая игра. Игра называется «банька». Они заходят в маленький одноэтажный домик — его видно из окна гостиной, и что-то там непонятное делают. Потом голышом выбегают наружу и прыгают в речку. А в речке фыркают, плещутся, дурачатся. Вот бы и мне так когда-нибудь!

Вечера в нашем доме похожи один на другой. Сначала папа с тетей Олей смотрят телик, потом по очереди чистят зубы и принимают душ. После этого у них бывают непонятные толкания в постели — тоже, видимо, какая-то игра. А потом они до самого утра молчат и ровно дышат.

Мне становится скучно, и я слоняюсь по нашему большому дому, то и дело натыкаясь на живущих в доме дармоедов. На самом деле их зовут «питомцами», но слово «дармоеды» к ним подходит лучше, потому что от них никакого толку. И зачем только папа их здесь поселил?!

Говорить они тоже не умеют, но не это главное. Пустота у них в мозгах — вот что главное. Ни одной мало-мальски интересной мысли! Одни желания, к тому же примитивные до отвращения — поесть, справить нужду, потереться о папины ноги, да в жаркую погоду поплескаться в маленьком бассейне на веранде. Нет, они мне явно не компания!

Но иногда мне удается уловить снаружи нечто интересное. За стенами дома, похоже, живет существо, мыслей у которого гораздо больше, чем у наших дармоедов вместе взятых. Его мысли не похожи на мои и папины, потому что он не думает словами, а все время что-то представляет.

Вот он в каком-то странном помещении без мебели, с кривыми стенами и потолком. В том помещении живут мохнатики — не знаю, как они на самом деле называются, но очень уж мохнатые. Существуют белые мохнатики — они крупнее и солиднее других, черные — они мелкие, писклявые и юркие, и пегие — они задиристые, ловкие, крупнее черных, но меньше белых. А вот он уже на равнине, поросшей какими-то кустиками, испещренной мелкими речушками и окруженной угрюмыми серыми скалами. Сидит на вогнутой спине большого белого мохнатика и слушает, что тот вещает.

Одного я не пойму — где он все это видел? Лично я ничего подобного не видел даже в телике. Может, это где-то очень далеко, так далеко, что даже телик туда дотянуться не может?

Не зная его имени, я назвал его мечтателем. Я не раз пытался мысленно с ним пообщаться, но он почему-то не хочет контактов. Его обычная реакция на мой дружелюбный мысленный призыв — нечто вроде раздраженного «отстань». Не словесное «отстань», но очень даже ощутимое. Ну и ладно! Мне не очень-то и надо. У меня есть папа, у меня есть телик, это у него — одни мечты. Просто любопытно на него взглянуть. Он где-то рядом, нужно лишь выйти наружу. Как бы мне это сделать?

Задача поначалу казалась нерешаемой, ведь дверь на улицу всегда закрыта. Но я упорный и не привык сдаваться. Наблюдая за взрослыми, я постепенно во всем разобрался. Дверь наружу открывается, если хитрым образом сдвинуть рычажок на небольшом устройстве под названием «замок». Главное ее потом не закрывать, иначе так и останешься снаружи. А для надежности, ну чтоб уж точно не закрылась, можно что-то подложить под дверь. Осталось лишь дождаться, когда взрослых не будет дома.

И однажды я решился. Папа с тетей Олей укатили на работу, в доме были только я и дармоеды. Дармоедов я закрыл в одной из комнат, а потом аккуратно сдвинул рычажок замка, подложил под дверь кроссовку тети Оли и тихонько ускользнул из дома.

Я был буквально оглушен лавиной новых запахов и звуков. Еще я ощутил сквозняк, и сразу стало как-то зябко. От крыльца вела дорожка, покрытая асфальтом. А по сторонам росли деревья — огромные, намного выше папы. Деревья создавали тень и угрожающе шумели.

Мне захотелось вернуться в дом, но я, собравшись с духом, подавил свой страх и направился в ту сторону, откуда доносились мысли одинокого мечтателя. Сначала по большой асфальтовой дорожке от крыльца, затем по маленькой дорожке, мимо остро пахнущих деревьев и кустов.

Наконец деревья расступились. На открывшейся взору поляне стояла низкая прозрачная постройка прямоугольной формы с непрозрачными перегородками внутри. Мечтатель явно находился где-то в ней.

Приблизившись к постройке, я с удивлением обнаружил, что в ней обитает сразу несколько существ, и каждое из них заперто в своем вольере. Прозрачная наружная стена давала мне возможность всех их хорошенько рассмотреть.

Ну и чудики! На вид — один диковинней другого, но в то же время было в них что-то знакомое, словно я их раньше уже видел.

В первом вольере обитало существо размером с крупную собаку, без шерсти, с гладкой пятнистой кожей, с сильными и очень гибкими конечностями. Всего я насчитал шесть лап: на четырех оно стояло, еще две держало на весу. Тело у странного зверя было поджарым и удлиненным, небольшая голова по форме напоминала шар с ушами тонкими, подвижными и сильно заостренными. Его крупные неподвижные глаза однородного темно-серого цвета были лишены зрачков и радужки. Рот, расположенный в центре конусовидной морды, смотрелся круглой дыркой с острыми зубами по периметру. Нос как таковой отсутствовал, зато имелись две дырочки возле ушей, которые то расширялись, то схлопывались. Существо энергично шастало по клетке и роняло изо рта слюну. Оно явно хотело порезвиться, но резвиться было негде, да и не с кем.

Во втором вольере томилось существо чуть крупнее первого, отдаленно похожее на мелкую лань без рогов, с короткой серой шерсткой и большим белым пятном на лбу. Оно стояло на четырех высоких ножках с изящными копытцами. Помимо ножек, на уровне груди у существа имелись две гибкие лапки с коротенькими пальчиками. Лапками оно почти непрерывно почесывалось. Голова у существа была маленькая, удлиненная, с заостренными серыми ушками и такими же большими неподвижными глазами, как у его пятнистого соседа. Существо стояло у стены и смотрело прямо в мою сторону, но меня, похоже, не видело. Затем вдруг начало принюхиваться, недовольно фыркнуло и направилось к своей кормушке.

В третьем вольере обитало существо довольно крупное и мощное, слегка похожее на шестиногого коня без гривы, с вытянутой в виде трубки мордой, удлиненным телом и редкой, почти бесцветной шерстью. Под шерстью проглядывала плотная серая кожа. Все шесть ног у него были ходовые, и на каждой ноге — крупное копыто. Правая передняя нога оказалась кривой — вряд ли он таким родился. Шестиногий неровной рысью бегал по кругу, но разве ж в вольере разбежишься? Ему бы помещение побольше — он бы сразу пустился вскачь, и кривая нога не помешала бы! Его огромные глазищи однородного темного окраса были столь же неподвижными, как и у пятнистого и белолобого, и уши как у них — острые и чуткие, и вместо носа — дырочки возле ушей. Я, конечно, не специалист, но объединил бы всех троих в одну компанию.

Последний обитатель прозрачного сооружения в эту компанию явно не вписывался. С ног до головы покрытый пушистой белой шерстью, он сидел с грустным видом, привалившись к какой-то каморке, четыре лапы поджав под себя, еще четыре сложив на груди. Голова у него была довольно крупная, грушевидной формы. Большие мягкие уши спускались на круглые плечи. Нос казался маленькой розовой пуговкой, а рот был подобен длинной щели. Выражавшие вселенскую тоску глаза с переливчатыми радужками неотрывно смотрели куда-то в пространство.

Это и был мой мечтатель. Гляди на него, я наконец-то понял, почему он грезил о мохнатиках. Да потому, что он и сам мохнатик! Он и сейчас сидит и грезит. На равнине между серых скал он мысленно играет и дурачится с маленькими черными мохнатиками. В мечтах он видит себя маленьким и почему-то черненьким, а сам совсем не маленький — крупнее своего пятнистого соседа, и абсолютно белый.

Я снова попытался наладить с ним контакт и снова был отвергнут. Ну почему он так себя ведет? Неужели лучше грустить одному, чем дружить с таким, как я? Я же чувствую его тоску и искренне хочу ему помочь. Мы могли бы вместе с ним мечтать или просто обмениваться мыслями. Я бы мысленно рассказывал ему истории, ведь каждый фильм, который я смотрел по телику, это отдельная красивая история. Ему бы точно было со мной интересно! Так почему же он избегает общения?

Я нехотя покинул обитателей прозрачного сооружения и стал осматривать сад возле дома. Сад привел меня в восторг. Еще бы! В отличие от ярких, но бесплотных картинок в телике, в нем все оказалось реальным, ко всему можно было прикоснуться, а кое-что даже попробовать на вкус. Среди деревьев змеились узкие дорожки, покрытые разноцветной мелкой плиточкой, а в тенистых уголках стояли яркие, красивые скамеечки с мягкими и теплыми сиденьями.

Центральная дорожка, начинавшаяся от крыльца, пролегала через сад и выходила на шоссе, по которому с огромной скоростью проносились разные машины. От широкой центральной дорожки отходили в стороны более узкие и терялись среди деревьев.

Сад обрамлял наш дом с фасада и с боков, а за домом раскинулась лужайка, полого спускавшаяся к реке. На лужайке сиротливо стояла папина банька. Осмотрев ее со всех сторон, я направился к реке. Река меня влекла и в то же время вызывала ужас. Я слышал, что она ужасно мокрая, прямо как душ, который очень любит тетя Оля. Чтобы в этом убедиться, нужно было окунуться в реку, но в последний момент меня одолели сомнения. А вдруг я не умею плавать?

Окунуться в реку я так и не решился. Вернулся в дом, убрал из-под двери кроссовку тети Оли и аккуратно повернул рычажок замка. Дармоедов, закрытых мною в комнате, выпустил гулять по дому. Теперь ни папа, ни дядя Миша, ни даже въедливая тетя Оля не заметят ровным счетом ничего. Согласитесь, я совсем не глупый!

Глава вторая

Малыш не понимал, почему он здесь один. Ведь когда-то у него была семья — несколько десятков взрослых и около сотни малышей. Сам он в то время был еще совсем мальцом, подолгу ездил на спине у взрослого и слушал бесконечные рассказы о берлунах и подземных богах.

Вставало и садилось белое сияющее солнце, его сменяли две большие серебристые луны, потом вновь всходило солнце, и так случалось много-много раз. Розовели на рассвете скалы, днем поверхность скал приобретала благородный серый цвет, а в свете лун их силуэты внушали необъяснимый страх. А в отдалении, в туманной льдистой дымке, в любое время дня и ночи сверкали белизной заснеженные горные вершины.

Большое межгорное плато, по которому гуляли берлуны, излучало приятное тепло. Оно было покрыто низкорослыми растениями, усыпанными мелкими белыми и красными цветами. С гор на плато стекали быстрые прохладные ручьи, они сливались в небольшие бурные речушки, кишевшие разнообразной водной живностью. Взрослый временами останавливался у речушки, запускал четыре лапы в воду, доставал оттуда скользких, трепыхающихся существ и отправлял их в рот. Для малыша он доставал из речки копошащихся белесых червячков, удивительно сочных и вкусных. Насытившись, они вновь бродили по окруженному скалами плато, и малыш, разинув рот, внимал удивительным рассказам взрослого.

О том, что находится дальше за скалами, он поначалу не задумывался, но время шло, и в голове его рождались разные вопросы. Однажды, набравшись смелости, он спросил у взрослого: «А что скрывается за скалами?», и услышал довольно странный ответ:

— Многие считают, что за скалами кончается земля, но ты этому не верь. Земля там точно не кончается.

— А где же она кончается? — блестя большими любопытными глазами, спросил малыш.

Взрослый почесал четырехпалой лапой свой крепкий шерстистый затылок.

— Видимо, нигде. Я слышал от отца, а он от деда, что если двигаться все время прямо, ни разу не сворачивая, то попадешь туда, откуда начал путь.

Переливчатые глазки малыша вспыхнули восторгом.

— Вот это да! А ты сам так делал?

— К сожалению, теперь это невозможно, — опечаленно ответил взрослый. — Нас окружают горы и глубокие ущелья, их преодолеть нельзя. Но давным-давно, когда скалы здесь еще не выросли, небольшие группы отважных берлунов уходили в далекие походы и возвращались с противоположной стороны. Их путешествие длилось много дней. Где-то они шли, где-то плыли на огромных деревянных лодках, но все время в одном направлении.

Малыш от удивления ослабил хватку и чуть не свалился со спины взрослого. Взрослый подхватил его когтистой лапой и максимально бережно вернул на место.

— Неужели скалы здесь были не всегда? — растерянно пролепетал малыш.

Взрослый помолчал, словно сомневаясь, стоит ли рассказывать такие вещи маленькому берлуну, но потом продолжил говорить.

— Да, когда-то это место было совсем другим.

— А каким оно было?

Взрослый не спешил с ответом. Подойдя к речушке, он ловко подцепил пару рыбешек и отправил себе в рот.

— Хочешь червячков? — спросил он малыша.

— Не хочу! Расскажи мне, что здесь было раньше! Что ты видел?

Взрослый тяжело вздохнул.

— Сам-то я ничего не видел. Но я знал одного старика-берлуна… Тот старик был очень-очень умным. Он даже мог читать священные дощечки, что хранятся в глубине пещеры. Помнишь, я тебе их показывал?

— На них еще были какие-то странные черточки, — радостно отозвался малыш. — Что они означают?

— Никто не знает, — в урчащем голосе большого берлуна сквозило сожаление. — Тот старик был последним, умевшим читать. Он пытался учить меня чтению, но я был слишком юным, глупым и ленивым. А потом он умер, и не осталось никого, кто мог бы прочитать священные дощечки. Но он успел мне рассказать, каким когда-то было это место.

Малыш весь обратился в слух.

— И каким же оно было?

— Скал тут точно не было. Кругом была равнина, и на ней росли высокие деревья.

Малыш растерянно заморгал глазами.

— А что такое высокие деревья?

Взрослый почесал затылок одной из четырех передних лап.

— Как бы тебе объяснить… Видишь вон тот маленький кустик? А теперь представь, что этот кустик стал огромным.

— Огромным, как ты?

— Я не огромный, я просто большой. Деревья были гораздо больше меня. И они тут были повсюду.

— Куда же делись все деревья?

Взрослый печально вздохнул.

— Однажды земля очень сильно задрожала и потрескалась, и на месте равнины выросли скалы. После этого деревья умерли. Многие берлуны тогда тоже умерли, но не все. Наши предки чудом выжили.

Малыш сопел, с трудом осмысливая информацию. Слишком уж странные вещи говорил ему взрослый.

— Но если здесь не было скал и пещер, то где же жили берлуны?

— Они сами строили себе пещеры.

— А из чего они их строили?

— Из высоких и крепких деревьев. У берлунов были разные штуки из камня, с помощью которых они строили пещеры. А еще они умели приручать огонь. Огонь кормили ветками деревьев, и он всегда был рядом с берлунами.

Этого малыш понять не мог. Как это возможно — приручить огонь? Ведь приручить огонь могут только боги.

— Неужели раньше берлуны были богами?

Взрослый глухо заурчал и помотал мохнатыми ушами.

— Нет, конечно. Боги — это боги, а берлуны — всего лишь берлуны, и никогда богами не были. Обычно боги не касаются жизни берлунов, и хорошо бы так было всегда.

То, что он — берлун, малыш давно усвоил, но кто такие боги, он представлял себе довольно смутно. Если верить взрослому (а как ему не верить?), они огромны и живут в глубоких каменных ущельях. Но если боги захотят, то могут запросто летать по небу. В глубине своих ущелий боги занимаются странными делами. Они зачем-то нагревают землю, и из трещин в каменных породах поднимается горячий пар. А еще они любят играть в догонялки, подобно маленьким веселым берлунам. Но боги так огромны, что от топота их ног дрожат пол и стены пещеры.

Если боги живут в мире, то наверху все тихо и спокойно. Но иногда случается, что боги ссорятся. Если ссора небольшая, и боги успевают быстро помириться, то ничего ужасного не происходит. Но у богов бывают ссоры не на жизнь, а на смерть. И тогда разгневанные боги вырываются из своих ущелий и начинают яростно трясти серые скалы. Пока одни трясут и разрушают скалы, другие боги поджигают небо. Так наступает «жертвенный день». Напуганные берлуны поспешно покидают ставшие опасными пещеры и выбегают на плато. Но и здесь их ждет смертельная опасность — по плато бьют огненные стрелы. Тому, кто стал добычей огненной стрелы, помочь уже невозможно.

Когда все наконец стихает, выжившие берлуны хоронят мертвых в каменных ущельях и возвращаются в уцелевшие пещеры. Тех, чьи пещеры разрушены, принимают их соседи. Постепенно жизнь налаживается, и все живут спокойно до следующего «жертвенного дня», который может наступить лишь через много-много лет. О «жертвенных днях» слагают легенды. Эти легенды взрослые рассказывают малышне, а малышня принимает их за сказки.

Малыш тоже думал, что «жертвенные дни» — это всего лишь сказки. Очень страшные, но сказки. Мир вокруг так безмятежен и стабилен — что плохого может в нем случиться?! На цветущем плато между скал всегда вдоволь еды и воды. Уютная пещера согревает и защищает от дождя, ветра и снега. Рядом с ним его товарищи для игр и наставник, знающий обо всем на свете. Где-то в глубине пещеры пылятся старые священные дощечки, знаки на которых ныне невозможно прочитать. А рядом с дощечками валяются разные штуки из камня, которыми давным-давно никто не пользуется.

Но сказка оказалась правдой! Однажды утром в глубине пещеры раздался сильный грохот и страшно содрогнулись стены. Не мелко задрожали, как бывало часто и никого особо не пугало, а заходили ходуном и стали рассыпаться каменными глыбами.

Все мгновенно вскочили с лежанок. Молодые берлуны растерянно метались по пещере, но старые прикрикнули на них и велели срочно выбираться на плато. Подхватив под мышки самых маленьких детенышей, берлуны ринулись наружу. Детеныши постарше бежали сами, и малыш был среди них. Их сопровождали взрослые, торопя шлепками отстающих.

Малыш бежал вместе с ровесниками, но вскоре, запыхавшись, начал отставать. Внезапно прямо перед ним разверзлась трещина, отделившая его от бегущих впереди собратьев. Он закричал, но впереди его никто не слышал, потому что все вокруг ужасно грохотало. Грохотали скалы, грохотало небо, непривычно темное, но при этом извергавшее огонь. Огненные стрелы били по плато, оставляя на поверхности круглые черные кляксы. Одна стрела попала в группу берлунов, и малыш согнулся от внезапной боли. В этой группе он никого не знал, но боль чужого берлуна воспринималась им, как собственная боль.

Малыш остановился перед трещиной, слишком широкой, чтобы ее перепрыгнуть. Он в страхе метнулся назад, но сзади тоже оказалась трещина. Бежать было некуда. Поверхность, на которой он стоял, внезапно дрогнула, накренилась и стала медленно ползти куда-то вниз. Всеми восемью конечностями малыш цеплялся за кусты и землю и дрожал от напряжения и страха. Вместе с кустами и землей его влекло в глубокую расщелину, раскрывшуюся несколько секунд назад. Из расщелины валил горячий едкий пар, вызывая обильные слезы из глаз и резкий кашель.

Но внезапно случилось чудо. Малыша вдруг оплело упругой крепкой сетью и втянуло в какую-то летящую пещеру. В летающей пещере оказалось жарко и светло, и в ней находились жуткие чудовища со странным запахом, четырьмя конечностями и лицами, голыми, как камни. Одно чудовище вынуло его из сети, плотно прижало к себе и стало угрожающе водить ему по голове своей худой бесшерстной лапой. Малыш сначала пытался вырываться, а дальше лишь дрожал и поскуливал от страха.

В пещере оказались круглые отверстия, закрытые чем-то похожим на льдинки. В них было видно, как сверкают в небе молнии и как куда-то уплывают его родные скалы. За стенами летающей пещеры непрерывно грохотало, и тихое урчание самой пещеры терялось в этом страшном грохоте.

Потом гром прекратился, а в круглых отверстиях уже не видно было ни молний, ни серых скал, а только небо — бесконечное прозрачно-голубое небо с белыми комками облаков.

А потом пещера тихо вздрогнула и застыла неподвижно. Через несколько мгновений в ней открылось новое отверстие, крупнее прочих. Прижимая к себе малыша, гололицый шагнул в отверстие.

Оглядевшись, малыш с испугом обнаружил, что очутился в сказочной стране. В ней было непривычно влажно и тепло, а вокруг росли те самые высокие деревья, о которых говорил наставник. Их ветви угрожающе качались на ветру и шелестели продолговатыми сине-зелеными листочками. Серых скал, сколько малыш их ни высматривал, в окрестностях не наблюдалось, лишь одна высокая и узкая скала возвышалась прямо перед ним. Скала была темной, блестящей и гладкой, а ее остроконечная вершина стремилась к облакам.

Гололицый вместе с малышом вошел в скалу (в ней оказался большой проем) и понес его куда-то вглубь по светящимся туннелям. По пути им встречалось много таких же гололицых существ, издававших быстрые и неразборчивые звуки. «Так вот они какие — боги!» — подумал маленький берлун, трепеща от ужаса и отвращения. Он представлял богов иначе. В его воображении они были огромными, как скалы, а эти чудища с голыми лицами были чуть больше самих берлунов. Но они умели летать по небу! Значит, все-таки боги…

Наконец его засунули в какой-то ящик с решетчатыми стенками и накрепко закрыли маленькую дверку. Малыш отчаянно урчал, умоляя его выпустить, но на его мольбы никто не обращал внимания. Гололицые его разглядывали, как диковину, своими маленькими глазками и что-то быстро обсуждали на своем певучем языке. Тогда он понял, что просить и умолять их бесполезно, и замолчал.

И потянулись дни в закрытом решетчатом ящике, куда ему исправно доставляли воду и еду. Рядом были похожие ящики с разными диковинными тварями. Он поначалу боялся этих тварей, но потом сообразил, что они тоже заперты и достать его никак не могут. Поначалу твари днем и ночью верещали на разные лады, но постепенно успокоились, видно, стали привыкать к неволе. В конце концов, они здесь были в безопасности, и еды у каждой твари было вдоволь.

Дважды в день их навещал тот самый гололицый «бог», что был рядом с малышом в летающей пещере, а потом принес его в скалу. Он раскладывал еду по ящикам, при этом что-то бормотал на непонятном языке. Из всех «богов», живущих в глубине скалы, он был самым добрым. И имя у него было красивое — Уаниа. Другие «боги» были либо равнодушны к несчастным пленникам, либо чрезмерно любопытны и смешливы. Любопытные обычно собирались возле клеток небольшими группами, показывали пальцами на запертых уродцев, при этом их розовые рты растягивались и грозно ощетинивались белыми зубами.

Малыш не понимал, чего они хотят. Он поворачивался к ним спиной, зажмуривал глаза и представлял родные скалы, своих друзей, большого белого наставника… В своих мечтах он был почти что счастлив.

Он уже не верил в перемены, но они все же наступили. Однажды малыша и его странноватых соседей вместе с ящиками вынесли наружу. Он вновь увидел узкую темную скалу, а чуть подальше еще несколько подобных скал. Долго любоваться скалами ему не дали, а погрузили прямо в ящике в новую пещеру. Пещера хищно заурчала и начала слегка раскачиваться и подрагивать. Они опять куда-то полетели.

На этот раз их полет был недолгим. Ящики снова вынесли наружу, и малыш с испугом огляделся.

Они прибыли в довольно странное местечко, где была всего одна низкая скала, окруженная ветвистыми деревьями. На небольшом участке, свободном от деревьев, три гололицых «бога», среди которых был и Уания, быстро возводили из готовых блоков некое сооружение, и это было явно не к добру. Когда сооружение было готово, в него переселили малыша и трех его соседей — тех, что покрупнее. Пленников помельче куда-то унесли, и больше малыш их не видел.