Buch lesen: "Парфюмер"

Глава

Глава 1

Бенинктон, 1965 год. Октябрь.

Первый запах, который он запомнил в своей жизни, был запахом материнского молока. Теплый, сладковатый, чуть отдающий овсянкой. Вторым был запах отцовского табака — резкий, горький, въедающийся в усы. Третьим — запах моря, которое плескалось в ста метрах от их дома на виа Гарибальди.

После того как он ослеп, эти три запаха стали его якорем. Когда мир погружался в хаос — когда он слышал, как синьора Розетта плачет по мужу, убитому на войне, или когда чувствовал приближение зимы по запаху мокрой шерсти, — Леонардо возвращался к ним. Материнское молоко. Отцовский табак. Море.

И еще один. Тот, который появился позже.

Чужой запах.

Запах вины.

Он сидел в своей мастерской, и пальцы его двигались с той слепой уверенностью, которой можно научиться только за двадцать лет темноты. Перед ним на деревянном столе стояли тридцать пузырьков. Он знал каждый на ощупь: по высоте, по весу, по температуре стекла на солнце.

Бергамот. Второй слева, низкий, чуть тяжелый.

Лаванда. Третий справа, легкий, как пух.

Сандал. В центре, самый теплый.

Леонардо смешивал их в пипетке. Семь капель одного, четыре другого, одна — третьего. Он склонил голову к запястью, где уже была нанесена капля, и вдохнул.

Нет.

Что-то было не так. Слишком сладко. Слишком приторно, как дешевый одеколон для шоферов. Он вылил смесь в раковину, сполоснул пипетку водой. Вода пахла медью — в Бенинктоне были старые трубы, и Лео знал об этом лучше, чем кто-либо. Он мог определить, из какого крана течет вода, по одному только запаху.

— Лео! — раздался голос снизу.

Он узнал этот голос. Принадлежал он синьору Фернандо, хозяину табачной лавки. Фернандо пах так же, как его лавка: табаком, мятными леденцами и вечным одиночеством. Его жена бросила его двадцать лет назад — ровно тогда, когда Лео ослеп.

— Что случилось? — крикнул Лео, не поднимаясь из-за стола.

— К тебе пришли! — крикнул Фернандо. — Молодая синьорина! Очень красивая, между прочим! Чуть не сбила меня с ног, так спешила!

Лео замер.

Его пальцы остановились над пузырьком с жасмином.

Она.

Он знал, что она придет. Он ждал этого три дня — с того самого утра, когда она остановилась на улице и спросила про человека, которого она потеряла. Он знал, что она не отступится. Клара была из тех женщин, которые идут по запаху следа, как гончие.

— Пусть поднимется, — сказал Лео, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он услышал ее шаги по лестнице. Ступени скрипели — старая сосна, прогнувшаяся от времени. Она поднималась медленно, разглядывая стены. Лео знал, что там висели его дипломы — он не видел их, но помнил, что они пахли лаком и типографской краской.

Дверь открылась.

В мастерскую ворвался ветер с улицы — и вместе с ним запах Клары.

Жасмин. Книжная пыль. Фиалки. И этот странный, едва уловимый запах йода, который он заметил еще в первый раз. Йод, смешанный с мылом — как будто она только что мыла руки после перевязки.

Он медленно поднял голову. Его слепые глаза, серые, почти прозрачные, смотрели куда-то в пространство — в сторону ее голоса. Он не видел ее лица, но чувствовал, как она смотрит на него. На его глаза. На шрам, который пересекал его правую бровь и спускался к скуле.

— Синьор Леонардо, — сказала она. Голос был тверже, чем в прошлый раз. Она пришла с решимостью. — Я знаю, что вы меня обманули три дня назад.

— Я не понимаю, о чем вы, — сказал он, и его пальцы взяли пузырек с жасмином. Просто чтобы занять руки.

— Вы сказали, что я ошиблась дверью, — сказала Клара. Она сделала шаг вперед. Лео слышал, как ее туфли ступили на старый паркет. — Но вы были тем санитаром. Я проверяла. Ваше имя есть в госпитальных записях сорок четвертого года. Вы были в том палаточном госпитале под Монте-Кассино.

Лео молчал.

Он чувствовал ее запах. Он становился интенсивнее — запах гнева. Он знал этот запах. Так пахнет озон перед грозой, когда воздух становится тяжелым и колючим.

— Да, — сказал он наконец. — Я был там.

— Вы знали Маттео, — сказала она. Это был не вопрос.

Лео кивнул. Медленно.

— Я его лечил, — сказал он. И это была правда. Половина правды. Самая безопасная ее половина. — Он был в тяжелом состоянии. Осколочное ранение в грудь.

— Он умер у вас на руках? — спросила Клара, и в ее голосе проскользнула та нота, которую Лео боялся услышать больше всего. Надежда. Она надеялась, что нет. Она надеялась, что Маттео жив.

— Да, — сказал Лео. — Он умер у меня на руках.

Клара замолчала.

В комнате было слышно только, как за окном ветер гоняет сухие листья по мостовой. И как где-то вдалеке кричит чайка.

— Он что-нибудь сказал перед смертью? — спросила она.

Вот оно.

Лео сжал пузырек с жасмином так сильно, что стекло почти треснуло. Его слепые глаза смотрели в пустоту, но перед ним встала та картина. Палатка. Запах крови и грязи. Лампа, качающаяся от ветра. И Маттео — молодой, с разорванной грудью, с глазами, которые бешено искали что-то в темноте.

— Лео, — прохрипел тогда Маттео. — Лео, я знаю, ты читал письма. Я знаю, ты влюбился в нее по письмам. Я все знаю. Я слышал, как ты шептал их ночью, когда думал, что я сплю.

Лео тогда замер. Его руки, перевязывающие рану, остановились.

— Не дай мне умереть, — сказал Маттео. — Если я умру, ты никогда не сможешь на нее посмотреть. Ты будешь видеть мое лицо. Ты будешь знать, что ты украл ее у меня.

И тогда Маттео выхватил из его рук осколок зеркала — от разбитой лампы — и полоснул Лео по глазам.

Лео не сопротивлялся. Он сам замер. Потому что знал: Маттео прав.

Он украл Клару. По буквам. По запаху бумаги, на которой были написаны письма.

— Он сказал, — произнес Лео вслух, возвращаясь в настоящее, — он сказал: «Передай Кларе, что я люблю ее. Скажи, что я буду ждать ее там, где пахнет морем».

Это была ложь.

Но Клара всхлипнула.

Лео услышал этот звук и понял: он только что сделал это. Он только что впутал ее еще глубже. Он солгал ей в лицо и добавил в свою ложь запах моря — тот самый, что связывал их троих.

— Синьор Леонардо, — сказала Клара, и ее голос дрожал, — я прошу вас об одной вещи. Создайте его запах. Запах Маттео. Я хочу чувствовать его рядом с собой. Я хочу знать, что он был реальным.

Лео поднял пузырек с жасмином.

Он знал, что не сможет создать запах Маттео. Потому что в его памяти Маттео пах только одним — кровью, страхом и той ужасной медью, которая появляется, когда человек умирает.

Но он не мог отказать. Он чувствовал, что если он откажет — она уйдет навсегда. И он останется здесь, в своей мастерской, с запахами, которые никому не нужны.

— Я попробую, — сказал он. — Но это может занять время.

— Я подожду, — сказала Клара. — Я ждала двадцать лет. Подожду еще сколько нужно.

Она повернулась и пошла к двери. Лео слышал, как ее юбка шелестит по паркету. И в этом шелесте ему послышалось что-то еще.

Ее запах изменился.

В нем появилась новая нота. Та, которую он не мог объяснить. Теплая. Чуть горькая. Похожая на цветущий миндаль.

Она пахла прощением. Которого он не заслужил.

Дверь закрылась.

Лео остался в комнате один. Его пальцы разжались, и пузырек с жасмином упал на стол, покатился к краю. Он не стал его ловить.

Он просто сидел, глядя слепыми глазами в стену, и вдыхал воздух, который остался после нее.

И в этом воздухе он снова услышал шепот Маттео.

«Ты украл ее у меня, Лео. Ты украл ее по буквам. Теперь ты ослеп, но ты все равно видишь ее. Как я тебя ненавижу».

Лео медленно провел пальцами по лицу — по шраму, который пересекал глазницу.

— Прости меня, Маттео, — прошептал он в пустоту. — Но я не могу ее отпустить.

Глава 2. Медь на языке

Монте-Кассино, Италия. Октябрь 1944 года.

Он тогда еще видел.

Мир был для Леонардо цветным, шумным и слишком быстрым. Ему было двадцать один год, и он ненавидел войну не за то, что она убивала, а за то, что она пахла. В госпитальной палатке, куда его определили санитаром, запахи смешивались в один густой, удушающий коктейль: йод, гной, пот, махорка и — самое страшное — сладкий, приторный запах гангрены, который означал, что ногу или руку уже не спасти.

— Лео! — крикнул главный хирург, доктор Бьянки. — Еще одного! Быстро!

Лео схватил носилки и выбежал наружу.

Октябрь под Монте-Кассино был холодным, ветреным и серым. Небо висело низко, как мокрое одеяло. Где-то в горах все еще стреляли, но здесь, в долине, было относительно тихо — если не считать бесконечного гула грузовиков и криков раненых.

Он увидел его сразу.

Молодой солдат лежал на земле, прижав руки к груди. Его форма была разорвана, и сквозь дыры Лео видел рваную рану — осколок мины вошел прямо под ключицу и застрял где-то внутри. Кровь шла медленно, но упорно.

— Помогите! — крикнул солдат. — Пожалуйста!

Его голос был молодым. Слишком молодым. Ему было не больше двадцати.

Лео упал на колени рядом с ним, наложил жгут поверх раны, затянул.

— Как тебя зовут? — спросил Лео, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он знал это правило: если раненый говорит — он еще дышит. Молчание было страшнее любой крови.

— Маттео, — выдохнул солдат. — Маттео Риччи. Я из Бенинктона. Ты знаешь Бенинктон?

Лео замер.

Бенинктон. Маленький городок на побережье Лигурии. Тот самый, где он родился, где его отец курил табак на балконе, а мать пахла овсянкой.

— Я оттуда, — сказал Лео, подхватывая его под руки. — Я из Бенинктона. Ты дойдешь, слышишь? Мы тебя вытащим.

Он потащил Маттео в палатку. Солдат был легким — он, видимо, уже потерял много крови. Его глаза были открыты, и в них плескалась такая же серая осень, как над горами.

— Я не хочу умирать, — сказал Маттео. — Я только что женился. Ну, почти. Мы должны были пожениться в декабре. Ее зовут Клара. Она ждет меня.

Лео положил его на койку. Хирург Бьянки мельком взглянул на рану и покачал головой — едва заметно, так что только Лео увидел.

— Много крови, — сказал Бьянки. — Перевяжи его. Если осколок задел легкое... — он не договорил. Он пошел к следующему раненому, оставляя Лео с Маттео.

Лео начал перевязывать рану. Его руки тряслись. Он ненавидел, когда руки тряслись.

— У тебя есть письма? — спросил Маттео, глядя на него. — От кого-нибудь? Родные пишут?

— Родные, — сказал Лео. — Мать пишет. Отец пишет. И девушка. Бывшая.

Маттео слабо улыбнулся.

— А у меня есть письма, — сказал он. — Клара пишет мне каждый день. Она пишет, что ждет. Что посадила жасмин во дворе. Ты знаешь, как пахнет жасмин?

Лео кивнул. Он знал. В Бенинктоне жасмин рос на каждом балконе.

— Я читаю их каждый вечер, — продолжал Маттео. Его голос становился тише. — Она пишет так красиво. Как будто... как будто я там, на балконе, и она рядом. Хочешь, почитаю тебе одно?

— Не надо, — сказал Лео. — Тебе нужно отдыхать.

— Нет, — настаивал Маттео. — Пожалуйста. Пусть хоть кто-то услышит. Если я умру — кто узнает, что я ее любил?

Лео посмотрел в его глаза. Серые, молодые, наполненные такой отчаянной надеждой, что его собственное сердце сжалось.

— Читай, — сказал он.

Маттео полез в нагрудный карман. Там лежала пачка писем, перевязанных тонкой бечевкой. Он протянул их Лео.

— Возьми, — сказал он. — Ты будешь читать мне вслух. Я хочу слышать ее голос. Твой голос... твой голос похож на меня. Читай так, как будто ты — я.

Лео развязал бечевку. Письма пахли жасмином. И бумагой. И фиалками — Клара, видимо, сушила цветы между страниц.