Buch lesen: "От Панпсихизма 3.0 к Общей теории психического"
© Александр Лазаревич Катков, 2026
ISBN 978-5-0071-0868-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Предисловие автора
Писать на тему идеи современных идей панпсихизма и тем более Общей теории психического — это, конечно, эпистемологическая дерзость. Но только в том случае, если идеи, изложенные в этой книге, обдумывались не то что годами, а десятилетиями. А в нашем случае все так и было.
И тем не менее пока что можно говорить лишь о сложившимся концептуальном каркасе Общей теории психического. Издание фундаментального руководства по данной животрепещущей теме, будем надеяться, дело не столь отдаленного будущего. Но для этого нужно будет перепроверить множество гипотез и провести значительное количество экспериментов.
Ибо эта книга — не философское эссе и отвлеченное рассуждения «на тему…», а серьезный исследовательский проект с продолжением «вглубь и вширь». И поскольку тема психического безгранична — внимательный читатель очень скоро убедится в истинности данного тезиса в прямом, переносном и темпоральном смысле — то у нас не должно быть никаких иллюзий в отношении того, что исследование любой сложности способны поставить здесь «точку».
Другой вопрос, что наша публикация может стимулировать интерес к предлагаемым здесь научным подходам. И тогда продвижение к результатам, значимым не только в секторе наук о психике, в общем корпусе науки, но также и в социальных процесса нашего непростого времени — станет более живым и заметным.
Все остальное — в книге. Читайте, надеюсь будет интересно.
И теперь — по правилам жанра — я должен благодарить коллег, друзей, попутчиков, которые так иди иначе помогали появиться на свет этой книге. Я признателен всем вам за то, что были рядом когда нужно, выслушивали и комментировали некоторые мои полемические высказывания, поддерживали исследовательский энтузиазм.
Но персонально я хочу выразить признательность замечательному физику и другу Владимиру Вячеславовичу Борисовскому, который разъяснял сложные моменты в физической теории, был в меру скептичен (это тоже помогало), ироничен и весел. Этого в большой науке всегда не хватает.
И до встречи на страницах книги.
А. Л. Катков, 12 августа 2026.
Вводная информация, задачи и методология исследования
Настоящая монография содержит изложение результатов разработки теории панпсихизма, которую мы обозначили как «Панпсихизм 3.0». Такое «цифровое» обозначение обусловлено тем, что рассматриваемая здесь идея «одушевленности всего и вся» в нашем случае наполняется научным содержанием, выстроенным на фундаменте ассоциированной эпистемологической платформы — третьей в ряду дифференцируемых эпистемологических матриц общего корпуса науки (подробнее см. в следующем разделе).
Соответственно, мы обосновываем позицию того, что в самой идее панпсихизма, будто бы окончательно отправленной в архивы человеческих заблуждений, присутствует непроявленный эпистемологический стрежень, который, раз за разом, возрождает эту идею из пепла забвения, и который — в случае использования адекватной исследовательской оптики — много что проясняет в сущностных характеристиках сверхсложной категории психического, и далее — в еще более сложной категории реальности.
В частности, речь идет о следующих интеллектуальных дивидендах, которые иллюстрируют беспрецедентный уровень эвристики обновленной версии панпсихизма и выводимой отсюда концептуальной основы общей теории психического (т. е. о главном критерии состоятельности научной теории по К. Р. Попперу).
Перспектива сущностного преодоления кризиса в секторе наук о психике и выведение данного сектора с статус авангардного научного фронта
Открываются возможности преодоления системного кризиса в сфере развития научной психологии. А мы помним, что отцами-основателями этого направления — Рудольфом Гоклениусом (1590) и Отто Касманом (1594) — психология задумывалась как общая или «зонтичная», как бы мы сейчас сказали, наука о психике. И следовательно, можно говорить о перспективах сектора наук о психике в целом.
Исчерпывающий анализ перманентного эпистемологического кризиса в психологии представлен в следующей сентенции известного специалиста в области философии, истории психологии Дэниела Нильсона Робинсона: «Появление научной психологии не было обусловлено каким-либо открытием, расширившим имеющиеся знания в сфере психического и продемонстрировавшего специфику и независимость нового направления. Таким образом, не успев создать собственные внутренние основания для самостоятельного развития, психология была вынуждена искать убежище в логике развития сложившихся к этому времени естественнонаучных дисциплин, по преимуществу биологических. Но такое убежище могло быть предоставлено наукам о психике только лишь ценой принятия последними определенных обязательств, в частности — ценой отмежевания от своих истоков в философии и ценой жесткого ограничения множества допустимых методов и задач» (Д. Н. Робинсон, 1986).
И такое свидетельство, требующее научной проницательности и мужества, не было единичным. Так, Зигмунд Кох — первый крупный ученый-психолог в англоязычном мире, специализирующийся в области философской истории психологии — в своем обращении к членам Американской Психологической Ассоциации в 1979 году по поводу векового юбилея научной психологии совершенно определенно высказался в том духе, что до XIX века история идей не имела прецедентов создания новых областей знания посредством эдикта, а не инновационных научных достижений. Но как раз это и произошло с психологией. Будучи честным и беспристрастным исследователем и, наоборот, обладая кипучим темпераментом, Кох прямо заявил, что не может, в данной связи, выказать какую-либо радость в связи с отмечаемой юбилейной датой. Тем более, что по его сведениям ситуация в рассматриваемой области знаний существенным образом не улучшилась: «Психологи не знают, что такое психика… В психологии нет вразумительного определения психики… становится все более очевидной очевидной тенденция к теоретической и предметной раздробленности (нарастающему обособлению „специализаций“), а не к интеграции» (цит. по Д. Н. Робинсон, 1986).
Что же касается «точки» осмысленного отсчета и собственно инвентаризации кризисных проявлений, констатированных спустя десятилетие от официозной даты появления научной психологии, то блистательный и до настоящего времени никем не превзойденный анализ таких кризисных «номинаций» дал выдающийся ученый психолог и философ Уильям Джеймс. Он прямо говорил, что психология в его время не переступила рубеж от эмпирического к теоретическому этапу своего развития (именно этот критерий — появление общей теории с проработанной предметной сферой, методологией исследования, внятными объяснительными моделями и эвристическими следствиями — отделяет науку от ненауки — авт.). В своем фундаментальном труде «Основы психологии» Джеймс высказался предельно ясно: «Называя психологию естественной наукой, мы хотим сказать, что она в настоящее время представляет просто совокупность отрывочных эмпирических данных; что в ее пределы отовсюду неудержимо вторгается философский критицизм и что коренные основы этой психологии, ее первичные данные должны быть обследованы с более широкой точки зрения и представлены в совершенно новом свете… Даже основные элементы и факторы в области душевных явлений не установлены с надлежащей точностью… Что представляет собой психология в данную минуту? Кучу сырого фактического материала, порядочную разноголосицу во мнениях, ряд слабых попыток классификации и эмпирических обобщений чисто описательного характера, глубоко укоренившийся предрассудок, будто мы обладаем состояниями сознания, а мозг наш обусловливает их существование, но в психологии нет ни одного закона в том смысле, в каком мы употребляем это слово в области физических явлений, ни одного положения, из которого могли бы быть выведены следствия дедуктивным путем. Нам неизвестны даже те факторы, между которыми могли бы быть установлены отношения в виде элементарных психических актов… Короче, психология еще не наука, это нечто, обещающее в будущем стать наукой» (У. Джеймс, 1890). При этом, на основании многих других высказываний этого великого ученого, можно предположить, что под «первичными данными» в приведенной цитате Уильям Джеймс полагал в том числе и априорные (т. е. данные до опыта, по Иммануилу Канту) категории пространства и времени.
Особо примечательным является и общепризнанный факт, что поименованные Джеймсом характеристики кризисной ситуации в психологической науке транслировались в тематические аналитические обзоры и статьи без каких-либо существенных изменений в продолжении последних 130 лет (например, Н. Н. Ланге, 1914; Л. С. Выготский, 1927; З. Кох, 1963; А. В. Юревич, 1999, 2001; В. А. Мазилов, 2006; А. Н. Ждан, 2007; В. А. Кольцова, 2007).
В целом же, можно говорить о том, что наукам о психике присущи такие характеристики как: фрагментарность, изолированность, некумулятивность наших знаний о психическом, и как следствие этого нетранспорентности и неконвертируемости этих знаний в сопредельные научные области, и в общий корпус науки. И далее, можно утверждать, что в качестве корневого эпистемологического тупика для данной, абсолютно неприемлемой ситуации, выступает ограниченная методологическая схема, используемая Вильгельмом Вундтом для изучения психики — как раз то, что мы превозносили без малого полтора столетия. Данная схема была изначально спроектирована для исследования контурируемых объектов материального мира и закономерностей их взаимодействия. Корень ограничивающего допущения в данном случае заключался в ложном тезисе того, что психика может лишь «отражать», но не участвовать в генерации «объективных» и будто бы единственно возможных планов реальности. Все прочее таким образом, явно или скрыто, переправлялось в отвалы «эфемерных гипотез», Подлинная же наука стояла и продолжает стоять на «железобетонном» тезисе сэра Исаака Ньютона: «Гипотез не измышляем».
В результате из области «подлинной науки» оказались вытесненными, либо низведенными до положения «науки второго сорта», «ненастоящей науки», «плохой науки» все направления, так или иначе касающиеся субъективного опыта. И в том числе, и в первую очередь это касается наук о психике, как бы они ни назывались.
Соответственно, фокусом исследовательского внимания и важной характеристикой предметной сферы современной версии «Панпсихизма 3.0», является полноценная аргументация эвристического допущения того, что психическое не только активно участвует в генерации «объективных» и других актуальных планов реальности, но и является уникальным — единственным известным на сегодняшний день — носителем темпорального механизма такой генерации.
Перспектива преодоления системного кризиса в общем корпусе науки
Институт науки в целом рассматривается как фундаментальный параметр порядка в цивилизационных процессах и один из главных механизмов социальной адаптации. Но также — и как как масштабная, открытая информационная система, обладающая проработанными (явными) и скрытыми механизмы самоорганизации. Эпистемологические кризисы и эпистемологические тупики, в данной связи, могут рассматриваться как проявления напряжения в системе науки. Особенно в том случае, если они затрагивают стержневые механизмы самоорганизации данной системы и такая ситуация негативно сказывается на «большой» адаптационной функции института науки.
Универсальные признаки проявления кризиса такой масштабной, сложно организованной и открытой системы хорошо известны — это неадекватное умножение числа альтернатив развития, тенденции или прямые призывы «возврата к стволу» (метафора «перезагрузки исходника»), явные и неявные «флаги катастроф» в пространстве функциональной, социально-адаптивной активности института науки.
К таким, пока что не очевидным «флагам катастроф» можно отнести факт отсутствия какого-либо ощутимого интеллектуального прорыва в идеях того, что представляет физическая реальность в продолжении последних ста с лишним лет. И в самом деле, если мы выражаем беспокойство по причине «пробуксовки» теории психического без какой-либо прорывной динамики в продолжении полутора столетий, то почему бы не задаться вопросом, а все ли так замечательно с подлинными инновациями в параллельном датском королевстве «настоящей» науки?
Ведь со времени замены устоявшихся моделей физического мира, выстраиваемых на основании классической механики на неклассические модели специальной и общей теории относительности, квантовой механики и квантовой теории поля, сформулированных еще в начале прошлого века, миновала «целая вечность». При том, что в конце прошлого века представители авангардной физической науки Дэвид Бом, Джон Белл прямо заявляли, что квантовая интерпретация физической картины мира не может считаться полной. В частности, квантовая теория никак не объясняет парадоксы теоремы Д. Белла, сформулированные в следующем, не вызывающем никаких сомнений, тезисе: «Если некоторая объективная вселенная существует и уравнения квантовой механики структурно подобны (изоморфны), то некоторый вид нелокальной связи существует между двумя частицами, которые когда-либо входили в контакт». В этих условиях любая частица, отделенная от другой, ранее взаимодействующей с ней частицы, пусть даже и пространством целой вселенной, «знает» и реагирует на любое изменение статуса последней частицы. Нет ответа и на вопрос, каким же образом любая определяемая точка во вселенной содержит всю информацию о вселенной («голографическая» гипотеза устройства вселенной от Джона Белла, которая сама нуждается в объяснениях).
Так же заметим, что в этот продолжительный период времени, наиболее сложная апория физической науки — проблема «стыковки» теории относительности и квантовой механики, то есть, «теория всего на свете», или ТВС — так и остается нерешенной («теория струн», претендующая на такое решение, не признается истинно научной и пока что не подтверждается в экспериментах).
Еще одно существенное обстоятельство предстает, если не в качестве «флагов катастроф», то в статусе так и не решенного эпистемологического тупика. Речь идет об отсутствии реального продвижения в проблематике понимания физического времени. Так например, известный современный специалист в области квантовой физики Карло Ровелли в работах самых последних лет утверждает следующее: «Под напором вновь предъявляемых экспериментальных данных возобладала точка зрения того, что в фундаментальной теории больше не существует времени: кванты гравитации не эволюционируют во времени. Время — это просто счетчик их взаимодействия. А раз так, то время тоже должно демонстрировать вероятностную неопределенность, зернистость, и реляционность, которые присущи всей остальной реальности. Это делает время существенно отличным от всего, что мы подразумевали под этим словом прежде» (К. Ровелли, 2020).
И далее, в своём известном произведении «Новый ум короля» лауреат Нобелевской премии по физике Роджер Пенроуз об интересующем нас предмете высказывался следующим образом: «В самом деле, есть нечто весьма странное в том, как время входит в наше сознательное восприятие. И я думаю, что для интерпретации этого феномена в рамках наших традиционных представлений может понадобиться совсем другая концепция. Сознание — это, в конце концов, единственное явление, согласно которому время „течёт“… В этом случае всё собирается. Появляется простота, ясность и единство» (Р. Пенроуз, 2011). Однако, ничего похожего на достижение такой вот ясности или единства в общем поле «настоящей» науки мы не наблюдаем.
Соответственно, важной функциональной характеристикой предметной сферы «Панпсихизма 3.0» является наличие обоснованных, авангардных эпистемологических допущений и эвристических новаций, которые способны развернуть уплощенную панораму «объективной реальности» в темпорально-пластический космос объемной реальности. При том, что психика — как несущий «механизм» пространственно-временного форматирования бесконечного разнообразия актуальных планов такого «космоса» — элиминированной из соответствующей эпистемологической конструкции никаким образом быть не может. Как раз в этом случае и возможна конструктивная сборка фрагментов общего корпуса науки в некую целостность, о которой говорит лауреат Нобелевской премии по физике Роджер Пенроуз.
Перспектива преодоления глобального цивилизационного кризиса Новейшего времени
Исследуя проявления глубокого цивилизационного кризиса, мы в первую очередь обращаем внимание на статус ресурсных идеом (Серж Московичи, 2011), обеспечивающих и координирующих адаптивную активность человека во все времена, и особенно в «шатающемся мире» Новейшего времени. Но также — и это особенно важно — на устойчивость и возможность развития человека и общества в сверх-агрессивной экологической, экономической, информационной среде. По сути, речь идет о фундаментальных параметрах порядка, поддерживаемых основополагающими социальными институтами (в частности, институтами науки и религии), и неких непроявленных, и неосознаваемых в обыденных условиях нормативных характеристиках так называемого «осевого времени» (К. Ясперс, цит. по изд. 1991).
Какие же вызовы, или, прямо говоря, более чем вероятные сценарии конца истории нам уготованы по версии лучших специалистов — как раз тех, кто профессионально занимается моделированием вариантов развития событий с использованием новейших технологий.
Профессор Массачусетского технологического института Макс Тегмарк и доктор Ной Хантер (Оксфордский институт будущего) обсуждают следующие прогнозы-варианты завершения цивилизационного проекта, просчитанные суперкомпьютерами на основе огромного количества данных:
— военный сценарий конца истории (наиболее вероятный ядерный конфликт между крупными военными блоками);
— техногенный конфликт человека с ИИ, либо ошибка в технологиях трансгуманизама;
— космогоническая катастрофа (астероидная атака, разрушение магнитного поля земли, драматическая смена полюсов, прогрессирующее расширение солнца с выжиганием атрибутов биологической жизни и проч.);
— мета-цивилизационный конфликт с иными цивилизациями.
Наиболее вероятными и близкими по времени (т. е. запускающими мощный стрессогенный фактор цейтнота) являются первые два катастрофических сценария.
Специалисты, исследующие социальное пространство прямо говорят о том, что кризисная динамика цивилизационных процессов приобретает характер тревожной пандемии. Так, например, даже и по номинации акронимов, широко употребляемых для обозначения «концентрированных» характеристик социальной динамики, можно уловить отчетливую тенденцию к нарастанию степени агрессивности среды, при сохраняющейся уязвимости и очевидном несоответствии традиционных параметров социального порядка главным вызовам эпохи:
— VUCA — мир (1985), изменчивый, неопределённый, сложный и двусмысленный. Сторонники данной модели предлагают принять такую «многополярную» реальность и всемерно приспосабливаться к тому, что модусы бытия могут быстро и непредсказуемо меняться;
— BANI —мира (2016), хрупкий, тревожный, нелинейный, непостижимый.
По мнению автора данного акронима, известного японского ученого, социального футуролога Джамиаса Кашио: хрупкость заключается в том, что любая выстроенная система способна довольно быстро сломаться (так, пандемия COVID-19 обрушила многие отрасли); тревожность вызвана тотальными изменениями и часто невозможностью на них повлиять; нелинейность проявляется тем, что нам не очевидно, к каким последствиям приведут те или иные действия (например — изменение климата вследствие нерегулируемого технологического прогресса); непостижимость — последствие переизбытка поступающей информации. Джамиас Кашио обосновывает позицию того, что мы имеем дело с «многомерным пространством все более сгущающего хаоса», выживание и развитие в котором требуют абсолютно новых подходов и технологий. И следовательно — продуманного и энергичного обновления параметров социального порядка, основанного на так называемом «трансцензуальном мышлении»;
— SHIVA — мир (2022), расщепленный, беспощадный, ужасный, воспроизводящийся. Один из признаков такого, крайне неблагоприятного перехода — обилие «черных лебедей» (термин Нассима Талеба) — непрогнозируемых событий, которые вызывают значительные, как правило негативные последствия;
— TACI — мир (2023), турбулентный, случайный, хаотичный, враждебный. Данный акроним выступает в качестве «сборной команды» все прочих социальных концентратов, и дополняет тревожную футурологическую повестку переживаемого нами времени.
Вопрос в том, что — ни очевидно приоритетный в эпоху Новейшего времени институт респектабельной («настоящей») науки, ни традиционный институт религии никаких внятных «рецептов» Спасения (во всех смыслах этого слова) — не предлагают. А только что процитированные, общие рекомендации к населению планеты, в духе того, что надо терпеть и приспосабливаться, могут устроить разве что авторов таких вот сентенций.
Показательной иллюстрацией сумятицы, царящей даже и в самых лучших умах нашего времени, является следующий рефрен от института науки: нам прямым текстом говорят, что на самом деле значение имеет скорость технического прогресса, и если мы сравнительно быстро не научимся управлять процессами в космогонической реальности (т. е. «большими» пространственными процессами), или хотя бы перемещаться в ней со сверхвысокими скоростями, то все остальное просто бесполезно. И тут же и гуру «настоящей» науки Макс Тегмарк и Рэй Курцвейл сетуют на то, что наши возможности в таких вот пространственных манипуляциях ограничены непреложными физическими законами. Именно поэтому оптимальным решением здесь видится «перевод» человечества на неорганические формы жизни. Но далее, они же и многие другие почитаемые футурологи утверждают, что ситуация «обвального» ускорения регулярно пересчитываемых сценариев-вероятностей коллапса и, собственно, конца нашей цивилизации настолько серьезная, что у ныне живущих людей, не говоря уже о следующих поколениях, шансов дождаться искомых космогонических или транс-гуманистических прорывов просто нет.
Ну а что же предлагается религиозными институтами, помимо повторяющегося во все времена и на все лады рефрена о бессмертии души.
К изложению кризисной проблематики, накопившейся в этом эпохальном и безусловно уважаемом социальном институте, мы приступаем с полным пониманием того, насколько эта тема деликатная, сенситивная к любым непродуманным выпадам и попыткам неадекватного умаления стабилизирующей роли мировых религий.
О непростом со-существовании и подлинных истоках глубинного эпистемологического конфликта институтов науки и религии много уже сказано. Здесь мы приведем лишь самые короткие иллюстрации того, чем обернулся этот эпохальный разрыв для живущих ныне и, надеемся, присно людей.
Есть многочисленные и убедительные свидетельства (например, Карл Саган, 2017), что рецепты, выстроенные в духе: «назад, к Богу», оборачиваются для рационально образованного человека — для которого такого рода рецептура является, скорее, навязанным, а не естественным «продуктом» его жизненной истории — ещё одним экзистенциальным тупиком. Призванная выполнять функции ресурсного доступа, иррациональная система координат в лице действующих религиозных конфессий постоянно апеллирует к чудесам давно минувших дней, но не даёт никаких убедительных свидетельств действенного присутствия интересующих нас инстанций, творящих чудеса, в настоящем. Поэтому-то в «хит-параде» ресурсных доступов вот уже более двух тысячелетий лидирует знаменитый рефрен: «А я дам вам то, чего не видит глаз, и то, что не слышит ухо, и то, чего не коснулась рука, и то, что не вошло в сердце человека». Адекватной интерпретации этого гностического, по своей сущности, речения, так же как и перевода на понятный язык «настоящей» науки, найдено не было. И подобное положение дел всё менее устраивает искушенного, во всём требующего доказательств современного человека. В данной ситуации феномен Веры (как рудимента подлинного гнозиса), практика молитвы (как основной психотехники ресурсного доступа) весьма часто вырождаются в процедуру оформления кредита доверия к тому, или иному конфессиональному адепту и ничего не значащего ритуала, как свидетельства принадлежности к избранной «команде».
Ресурсный потенциал религиозного мировоззрения в смысле возможностей эффективного блокирования базисных страхов жизни и смерти при ближайшем рассмотрении вызывает много вопросов. Идея личного бессмертия — наиболее привлекательный идеологический стержень данного мировоззрения — представлена здесь смутно, неопределённо, бездоказательно. В частности утверждается, что бессмертной является душа человека, но не он сам (т. е. не его осознаваемая личность). Но что же тогда есть душа, обладает ли она памятью о прошлой жизни? А если нет, то какой смысл её бессмертия? Но если все же бессмертна не только лишенная памяти душа, но и персонифицированная психическая сущность человека, то каким образом вечность, где будто бы пребывают эти инстанции после «великого перехода», соотносится с пространством-временем, в котором обитают смертные люди? Каковы вообще кардинальные отличия «того» от «этого» света? И в чем смысл пребывания информационной сущности человека в полюсе вечности? Все эти важнейшие вопросы в растиражированных религиозных дискурсах остаются без понятных для современного человека ответов. При том, что в общем корпусе науки такие вопросы даже и не ставятся по причине — как там считают — отсутствия соответствующего предмета для наблюдения, измерения и исследования.
И вот, современный человек оказывается у разбитого корыта расщеплённого и уплощённого мира, когда понятно, что нужно возвращаться к прерванному диалогу с непроявленными суперресурсными инстанциями сложной категории объемной реальности. Однако, даже и осторожные попытки возобновлении такого рода диалога оформляются пока что в абсолютно неприемлемых вариантах — или на условиях принятия догмата слепой веры, либо на языке научных дискурсов элементаристского толка, — т. е. на том же самом языке «профессиональных киллеров», с помощью которого homo rationalis почти до основания разрушил первичную ресурсную целостность мироздания.
Превосходная иллюстрация в отношении «камня преткновения» в столь необходимом — в смысле обновления фундаментальных параметров цивилизационного порядка — диалоге институтов науки и религии дана известным английским писателем-философом Олдосом Хаксли. В своем знаменитом произведении «Вечная философия» он задается следующим важнейшим вопросом: «Естественные науки носят эмпирический характер, но они ограничивают себя опытом человеческих существ, находящихся в обычных для человека, естественных условиях. Почему создатели эмпирической теологии считают своим долгом подчиняться подобным ограничениям (т. е. рассматривать реальность только лишь в „стандартных“ параметрах сознания-времени — авт.) — одному богу известно». То есть, в этом своем, по меньшей мере знаковом высказывании Хаксли прямым текстом говорит нам о том, что теологи, как бы это странно не звучало, являются еще большими «материалистами» — в наихудшем, ограничительном смысле этого слова — чем даже представители корпуса легализованной науки. При том, что последние, безусловно, «ослеплены» своими ограничительными мировоззренческими установками и точно так же не могут воспользоваться преимуществами более гибкой исследовательской методологии. Что, по мнению Хаксли, и характеризует сложившуюся здесь тупиковую ситуацию. И далее, он продолжает: «И конечно же, до тех пор, пока они (т. е. создатели теологии — авт.) будут ограничиваться эмпирическим данными, сводящимися все к той же области человеческого опыта, они будут обречены на осмеяние лучших своих стремлений» (О. Хаксли, цит. по изд. 2010).
Тут бы следовало добавить, что вот эти «взрывы хохота» чаще всего доносятся из естественно-научного «партера» респектабельного храма науки. Из другого, не столь жестко регламентированного, гуманитарного пространства этого же храма, так же время от времени раздаются «смешки» по поводу откровенной слабости доказательной базы гностических тезисов. И в самом деле — рассуждают представители «настоящей» науки — как же можно серьезно относиться к такому вот речению: «Мы не знали нашего дома, пока не покинули его. Затем мы обнаружили, что бесконечность — наш дом и вечность — наша судьба». Или еще такому: «Мертвые — не живы, а живые не умрут», или гностической идее unus mundus — подлинной, единой жизни — ото всего этого, с точки зрения «правильных» ученых, веет какой-то запредельной, экзистенциально-тревожной ересью. А уж как включать защитные механизмы «валяния бисера в грязи» — этому наших собратьев по научному цеху учить не надо.
Однако, еще более показательно здесь то, что способ преодоления ограничений, подсказанный Олдосом Хаксли, так и не был воспринят ни одной из конфликтующих сторон — институтами религии и науки. А обновленная «вечная философия», свободная от губительной для нее и отживших свой век медленных вирусов ущербной информационной генетики, по настоящему не родилась. По-видимому, по причине того, что Олдосу Хаксли, как и многим другим его интеллектуальным предшественникам, не удалось главное — показать возможность адекватного совмещения ограниченного эмпирического опыта (т. е. воспринимаемых конструктов «объективной реальности») с многообразием опыта гностического, предполагающего существенно более гибкие параметры форматирования статусов объемной реальности и выводимой отсюда картины мира.
Итог нашего, по необходимости краткого анализа в отношении динамики углубляющегося схизиса и необратимой стагнации рассмотренных здесь столпов цивилизационного порядка — неутешительный.
