Buch lesen: "Мать-начертательница"
Глава 1. Стук рассохшегося колеса
- Стук рассохшегося деревянного колеса о кочки. Темно и душно. В этой кибитке меня увозят из дому. Отец и братья связали меня, чтобы я не сопротивлялась своей участи, а мать наверняка зажимала рот рукой, чтобы не кричать мне вслед. Меня зовут Лю Ань. Мне восемнадцать. Меня продали в гарем Императору Цину. Сейчас меня навсегда увозят из дому. И я не смогу вернуться. Мои глаза крепко завязаны повязкой, и я не ориентируюсь по запахам как кошка.
Забыла! У меня чудовищное пространственное чутье. Я запоминаю каждую неровность под колесами. Я измеряю отрезки пройденного пути по времени, тикающему у меня внутри. Я попытаюсь отыскать путь в родную деревню, хотя это, скорее всего, будет ещё слишком нескоро. Кибитка качнулась, и я почувствовала, как моё тело, связанное по рукам и ногам, ударилось о жесткую стенку. Внутри меня закипала ярость. Ненависть к отцу, который проиграл меня в кости. Ненависть к братьям, которые держали меня, пока евнухи завязывали мне глаза. Ненависть к матери, которая не смогла меня защитить. Я чувствовала, как по щекам текут слезы, горячие, как расплавленный воск. Одна из них упала на деревянный пол кибитки. Я услышала легкое шипение, похожее на то, как вода попадает на раскаленный камень. Запахло гарью. Мой дар. Моё проклятие. С самого детства мои сильные эмоции оставляли следы. Отпечатки пальцев на влажной глине, которые выжигали узоры. Слезы, которые оставляли на бумаге не просто мокрые пятна, а тонкие, почти невидимые иероглифы. Однажды, когда я была совсем маленькой, я так сильно разозлилась на брата, что моя кровь, капнувшая на его новую рубашку, выжгла на ней дыру в форме иероглифа «Гнев». Мать тогда сильно испугалась. Отец, когда узнал, сказал, что я «порченая».
Кибитка остановилась. Я услышала голоса евнухов — высокие, пронзительные. Дверца распахнулась, и меня грубо вытащили наружу. Повязка на глазах была слишком тугой, но я почувствовала резкий запах благовоний и чего-то сладкого, приторного. Воздух был влажным и тяжелым. — Ещё одна, — прошипел один из евнухов. — И такая же дикая. Меня потащили куда-то. Я чувствовала под ногами гладкий камень, потом ковры, потом снова камень. Я считала шаги. Сто двадцать семь шагов прямо, потом поворот направо, сорок шагов, поворот налево. Я запоминала каждый скрип двери, каждый шорох шелка, каждый удар гонга, который где-то далеко отбивал время. Меня бросили на что-то мягкое. Я услышала, как евнухи переговариваются, а потом дверь закрылась. Я осталась одна. В темноте, в тишине, в золотой клетке, которая теперь стала моим домом. Мои руки и ноги были развязаны. Я медленно сняла повязку. Комната была небольшой, но роскошной. Стены, обтянутые шелком с вышитыми драконами, низкий столик, кровать с балдахином. Но окна не было. Только узкая щель под потолком, через которую пробивался тусклый свет. Я подошла к стене и провела по ней рукой. Холодный шелк. Я приложила ладонь к сердцу. Оно билось быстро, как пойманная птица. Я не буду плакать. Я не буду злиться. Я буду помнить. Каждую неровность пути. Каждый скрип двери. Каждый шаг. Я найду дорогу домой. Или создам новую.
Подушка, на которую упала моя освобожденная от повязки голова, воняла какими-то благовониями. Похоже, меня хотели усыпить. Щель под потолком зияла как надрез на пространстве. Оно было слишком душным и тесным. В доме отца, разорившегося чиновника третьего ранга, порой не было лишней плошки риса или бутылочки с чернилами, но места всегда хватало. У меня была обширная комната, куда я старалась не пускать никого, кроме прислуги. Ещё не так давно у нас была прислуга. Девушка, убиравшая мою комнату и приносившая мне еду, была моей единственной подругой. Я не ходила в школу и росла нелюдимой. Отец запретил. Он до смерти боялся моего страшного дара. Кисть для каллиграфии в моих руках стала бы острее меча. Отец всегда ненавидел и боялся меня. Он считал, что я могу стать его убийцей. Для этого мне не пришлось бы брать в руки клинок или удавку. Достаточно было бы просто начертать в воздухе иероглиф «месть», и дело было бы сделано. Но я была слишком гуманна, слишком великодушна даже к этим людям, которые назывались моими родственниками. Кстати, нужно будет выяснить, не удочерили ли они меня, когда я вернусь домой. А сейчас сон целиком сморил меня, мне поднесли под нос плошку какого-то супа, и я, жадно его выпив, уронила свою голову на подушку.
Глава 2. Женщина с кистью
- Несколько раз за ночь я просыпалась и металась в страшном бреду. Мои длинные волосы разметались по подушке. Вокруг меня была бесконечно пустая комната. Несмотря на малые размеры, она, казалось, уходила во мрак, и пространство закручивалось в какую-то воронку. Я рыдала от страха и злости, и мои слёзы, упав на пол, выжгли иероглиф «Огонь». Утром пришёл евнух. Он странно посмотрел на место, рядом с моей кроватью, искривил женоподобное лицо в отвратительной гримасе и сказал, что после завтрака начинается моё обучение. Оно будет длиться год, и только после этого меня представят его Величеству Императору в качестве наложницы пятого ранга. Я выдохнула. У меня в запасе был целый год. Я спросила, что меня ждет, если я буду учиться посредственно. Евнух хмыкнул, хитро улыбнулся и сказал, что меня отдадут для утех солдатам императорской армии. Подобной участи мне не хотелось, придётся учиться примерно. А там что-нибудь придумаем.
Стук костяных палочек о фарфор. Слишком звонко в этой тишине. Прошло семь дней. Я сижу в углу своей комнаты, которую евнухи называют «павильоном Весенней Росы», но для меня это просто коробка три на четыре шага. Я уже изучила её до каждой трещинки в лаке. Забыла! Моё пространственное чутье не дает мне покоя даже здесь. Я чувствую, как за стеной справа колышется тяжелый занавес, а
через тридцать метров впереди начинается открытая галерея. Я слышу, как капает вода в фонтане во внутреннем дворике — ровно один раз в две секунды. Мои внутренние часы работают безупречно. Я знаю, что сейчас ровно полдень, время, когда тени становятся самыми короткими и злыми. Я приникла к узкой щели под самым потолком. Это моё единственное окно в мир. Сначала я услышала шелест. Не дешевый хлопок служанок, а тяжелый, маслянистый звук дорогого шелка. Мимо проезжала открытая повозка из темного лакированного дерева. И я увидела её. Она сидела прямо, словно её позвоночник был выточен из цельного куска нефрита. Тонкие пальцы неподвижно лежали на коленях, удерживая длинную кисть с белоснежным ворсом. Её лицо было бледным, почти прозрачным, но в нем не было той изнуренной тоски, которую я видела у других наложниц. Она смотрела вперед, и в этом взгляде была такая пугающая концентрация, будто она видела не стены сада, а саму структуру воздуха. Я замерла. Моё сердце, обычно тикающее в такт моим внутренним часам, вдруг сбилось с ритма. Это было восхищение, смешанное с непонятной дрожью. Она не была похожа на пленницу. Она выглядела как человек, который владеет этим пространством, хотя и находится внутри него. Повозка скрылась за поворотом через восемь секунд, но образ этой женщины с кистью выжегся у меня на сетчатке. А потом пришел холод. Через десять минут по той же дорожке пошла она — Го Сю. Наложница первого ранга. Я сразу поняла, что это была именно она, так как много слышала о ней, ещё когда жила в отцовском доме. Говорили, что во дворце она влиятельнее самой императрицы. Её не везли, она шла сама, и за ней тянулся шлейф из двенадцати служанок и четырех евнухов. Золотые шпильки в её волосах дрожали и звенели, создавая хаотичный, раздражающий шум. Она была красива той совершенной, симметричной красотой, которая вызывает желание ударить или сломать. Го Сю остановилась прямо под моей щелью. Она не могла меня видеть, но она медленно повернула голову в сторону моего павильона. Её глаза, узкие, подведенные густой тушью, были мертвыми. В них не было ни капли того живого света, который я видела у женщины с кистью. Это были глаза человека, который привык стирать чужие жизни, как неудачные иероглифы. Я почувствовала, как мои ладони начали нагреваться. Мой дар отозвался на её присутствие глухим, тяжелым толчком. Если бы я сейчас коснулась стены, шелк бы почернел и обуглился. Го Сю постояла три секунды, — я отсчитала их по пульсу в висках, — и пошла дальше. Но холод остался. Я сползла на пол. В этом золотом аду были две силы. Одна — тихая и глубокая, как та женщина с кистью. Другая — хищная и ледяная, как Го Сю. И я знала, что мои внутренние часы уже начали обратный отсчет до того момента, когда мне придется столкнуться с ними обеими. Я посмотрела на свои пальцы. Они дрожали. Я должна научиться контролировать этот жар. Я должна стать такой же твердой, как та нефритовая женщина, иначе Го Сю превратит меня в пепел раньше, чем я успею запомнить дорогу домой.
