Buch lesen: "Хирург боярских кровей. Источник. Том 5. Финал"

Глава 1 Десять дней

Глеб проснулся в четвёртом часу и встал сам.

Спал он пять часов и выспался, и это была первая за весну новость, которая ему не понравилась.

Сапоги стояли у лавки. Он обулся, притопнул мёртвой ногой по половице и не услышал ничего: ни боли, ни того тянущего звона, что будил его всю зиму под утро.

До двери он дошёл прежде, чем вспомнил про палку.

Палка стояла у изголовья, где он её бросил.

Захар спал в сенях на сундуке и проснулся от скрипа.

– Барин?

– Спи.

– Ты куда?

– На двор.

Захар сел и стал шарить сапог.

– Я с тобой.

– Я сказал: спи.

– А я не сплю, – сказал Захар. – Третий месяц не сплю, покуда ты по ночам в подпол лазаешь. Отвык.

– Нынче не лазал.

– Знаю, что не лазал. Оттого и проснулся.

На дворе стояла та серая муть, которая на севере стоит утром до самых петровок.

Пахло мокрой золой. Вчера жгли орденский холст с подводы, и головни ещё дымили под моросью.

Глеб пошёл в обход, как ходил всякое утро с осени.

У ворот он остановился.

Створы были старые, те самые: сруб горел, а створы уцелели. Засов ходил туго, с одним и тем же коротким скрежетом, и полоса, приклёпанная снизу, была стёрта до синевы.

Он положил руку на створ и подвигал засов туда и назад.

Скрежетнуло.

– Захар.

– Тут.

– Скажи кузнецу, пусть выправит полосу и посадит на сало. Скрипит.

– Так он, барин, третий год скрипит.

– Оттого и говорю.

Захар постоял, соображая, не подвох ли это, и ничего не нашёл.

– Скажу.

За воротами было пусто. Займище лежало серое, в мокрой траве, и над старицей стоял туман – ровно такой же, как в тот день, когда пришла подвода.

Игнат шёл от колодца с двумя вёдрами и увидел Глеба поздно, шагов за десять.

Он не сбился с ноги. Он донёс вёдра, поставил у крыльца и распрямился, обтирая ладони о порты.

– Доброго утра, барин.

– Доброго.

– Марфа велела к свету две кадки. Я третью налью, коли надо.

– Налей.

Игнат кивнул и пошёл обратно, и Глеб глядел ему в спину и считал.

Весть ушла шесть дней назад.

По плотникову счёту оставалось четыре.

Это был первый срок, и он был короче всех.

Второй лежал со вчерашнего вечера в дальней избе и мерился сапогом.

Третий стоял в горнице, в столе, под угольной доской, и был он бумажный: извещение из уездного суда, слушание по калитинской земле на Петров день, ответчику явиться лично либо через поверенного, а в случае неявки решить по имеющимся.

До Петрова дня оставалось двенадцать дней, а до уездного города – четверо суток по нынешней воде.

Глеб сложил все три и увидел то, что видел всякое утро с самой подводы: у первого срока четыре дня, у второго десять, у третьего двенадцать, и всякий из трёх требовал его целиком и не делился.

– Игнат.

Тот обернулся.

– Ты когда в последний раз спал?

– Сплю, барин, – сказал Игнат. – Как все.

– Я тебя спросил не как всех.

Игнат постоял, держа пустые вёдра на весу.

– Третьего дня спал, – сказал он. – Не то чтобы спал. Полежал.

– Иди сюда.

Он подошёл. Глеб взял его за запястье, отогнув рукав, и нашёл жилу.

Жила била часто и мелко и проваливалась на вдохе.

– Дыши носом. Не в грудь, в живот.

– Я, барин...

– Молчи и дыши.

Игнат подышал. Жила пошла ровнее и всё равно частила.

– Марфа тебе даст пустырнику с валерьяном, – сказал Глеб. – Пить на ночь, полкружки, тёплым. Не поможет, скажешь, дам другое.

– Не надо мне, барин.

– Надо.

– Мне через четыре дня, может, ничего уже не надо будет.

Глеб отпустил его руку.

– Через четыре дня видно будет, – сказал он. – А нынче ты мне нужен с головой на плечах, а не с трясучкой. Пей.

– Слушаю.

Игнат пошёл к колодцу, и по тому, как он ставил ноги, Глеб понял, что тот не спал не третий день, а всю неделю.

Под рёбрами шевельнулось.

«Он и не должен спать. Ему через четыре дня в яму, а тебе от него польза ещё дней десять, коли не спалят раньше».

– Знаю, – сказал Глеб вслух.

Он постоял, ожидая от себя чего-нибудь, и ничего не дождался.

***

Стужин стоял на гати в двухстах шагах от гребня и глядел на воду.

Гать была старая, мощённая ещё при отце Глеба, и по ней шла вода: за ночь прибыло на ладонь.

– Боярич.

– Ростислав Кузьмич.

– Гляди сюда. – Стужин показал сапогом. – Вот эту стлань я вчера видел сухой. Нынче по ней течёт. К вечеру размоет край, а к завтрему пойдёт кусками.

– Значит, с гати не придут.

– С гати придут пешие и налегке, – сказал Стужин. – Конные и телеги – нет. Я бы, будь я у них старшим, ждал недели полторы и шёл большаком, а на гать поставил бы двоих глядеть, чтоб ты не утёк.

– А я, по-твоему, утеку?

– Ты нет. Ты к своему погребу прибит. – Стужин поглядел на него сбоку. – Дозоры я оставил, но людей с гребня сниму двоих на большак. Толку от них тут нету, а мокнут по-настоящему.

– Снимай.

– Ты даже не спросил, каких.

– Ты сорок лет воюешь, – сказал Глеб. – Я тебя не за тем держу, чтоб ты у меня спрашивал, каких двоих.

Стужин пожевал губами.

– Ишь ты, – сказал он. – Ну ладно.

Они пошли обратно вдоль гати. Стужин прихрамывал на левую, старую, и Глеб машинально отметил, как тот ставит стопу, и то, что колено у него набрякло к погоде.

– Ты колено чем мажешь?

– Ничем не мажу. Оно сорок лет ноет.

– Придёшь вечером, погляжу.

– Барин, ты меня лечить не начинай, – сказал Стужин. – Я к нему привык, как к бабе. Начнёшь лечить – помру с непривычки.

– Тогда не приходи.

– Да приду, приду. Чего уж.

Они дошли до гребня и стали.

– Ты вот что мне скажи, – сказал Стужин. – Ты которое утро ходишь без палки.

– Второе.

– И нога не тянет.

– Не тянет.

– А крышка сидит.

– Сидит.

Стужин помолчал.

– Я, боярич, в военном деле разбираюсь, а в вашем нет, – сказал он. – Только у меня примета есть простая. Когда воевода перестаёт мучиться – в полку жди беды.

– Отчего же?

– Оттого, что он мучился не зря. Он тем и жив был, что мучился. – Стужин сплюнул в воду. – Ладно. Дозоры я поставлю. А ты сходи к Печатнику, барин. Он ночью выл.

Глеб остановился.

– Как выл?

– Тихо. По-мужицки, в тряпку. Мой малый мимо шёл и слышал.

***

Никодима поселили в дальней избе, за баней, где прежде жили дегтяри.

Изба была тесная, но сухая, и Глеб велел топить её каждый день, потому что человек, которого два с половиной месяца везли под рогожей, промёрз до кости и обратно не согревался.

Он вошёл без стука.

Никодим сидел на лавке у стола, босой, с задранными до колен портами, и Артём стоял перед ним на коленях и стягивал с него второй сапог.

– Не тяни, – говорил Никодим. – Верти. Верти и тяни.

– Я верчу, отче.

– Ты жалеешь. Не жалей.

Сапог сошёл с чмоканьем.

Артём отставил его, поднял голову и увидел Глеба, и покраснел.

– Барин, я...

– Пиши дальше, – сказал Никодим, не оборачиваясь. – Пиши, где стал. «А приказных на подворье четверо, из них старший ведает столбцами».

– Погоди, – сказал Глеб.

Он подошёл, взял табурет, сел напротив Никодима и поглядел на его ноги.

Ступни были белые, глянцевые, отёкшие так, что пальцы разошлись веером. Голени – как налитые бурдюки, и на них, поперёк, лежал синеватый рубец от голенища.

Глеб надавил большим пальцем над щиколоткой и подержал.

Ямка осталась и не выпрямлялась долго.

– Давно?

– Сапог налез с трудом в Твери, – сказал Никодим. – Это было двадцать девять дней назад. С той поры я его надевал всякое утро и всякое утро отмечал, легко ли.

– И?

– Нынче он не налез. – Печатник поглядел на свои ноги без всякого выражения. – Мальчишка натягивал вдвоём с Марфой. Натянули.

– Ляг.

– Мне ещё диктовать.

– Ляг, я сказал.

Никодим лёг на лавку. Глеб задрал ему рубаху и стал щупать.

Живот был мягкий сверху и тугой снизу. Печень выходила из-под рёбер на три пальца, край был плотный и ровный. Глеб постучал согнутым пальцем по боку и послушал, как отзывается, и обошёл живот кругом, и звук внизу шёл глухой и тяжёлый.

– Дыши.

Он приложил ухо к груди, потом ниже, потом к спине, велев сесть.

В лёгких, у самых углов, шуршало – мелко и влажно, как трут пальцами о сухую траву.

– Ляг обратно. Ноги повыше. Артём, сверни тулуп, подложи ему под пятки.

Артём кинулся сворачивать.

Глеб сидел, положив ладонь Никодиму на грудину, и слушал, как под ладонью ходит сердце.

Оно ходило часто, не в лад и с провалами.

– Ну, – сказал Никодим. – Говори.

– Что говорить?

– То, что нашёл. Я двенадцать лет читал пепел, боярин. Со мной можно.

Глеб убрал руку.

– Сердце сдало, – сказал он. – Правая половина. Оно не гонит, и вода стоит: в ногах, в брюхе, в лёгких по краям. Печень набухла оттого же.

– Отчего сдало?

– Оттого, что ты немолод и два с половиной месяца лежал связанный в холодной подводе, – сказал Глеб. – И прежде того сидел двадцать лет над столбцами, а не ходил.

– И сколько?

– Не знаю.

Никодим повернул голову.

– Ты знаешь.

– Я знаю приметы, а не срок. Срок – дело господне и телесное. – Глеб взял его руку, поглядел ногти и отпустил. – Приметы такие: покуда вода в ногах, ты живёшь. Как она подымется в грудь и ты не сможешь лежать, а станешь спать сидя – это будет последняя неделя. Может, дней десять.

– Стало быть, я считал верно, – сказал Никодим. – Я считал по сапогу.

– Ты считал по сапогу лучше, чем иной лекарь по книге.

– Это дурная похвала лекарям.

– Это не похвала, – сказал Глеб. – Это про то, что тело считать умеет само, а мы к нему только приставлены.

Никодим полежал, глядя в потолок.

– Что делать станешь?

– Ноги держать выше. Соли в еду не давать вовсе, скажу Марфе. Пить меньше, чем хочется. – Глеб встал. – Дам наперстянку, коли найду доброй. У Аглаи, может, есть.

– Наперстянка – это лист такой?

– Лист.

– От неё, я слыхал, мрут.

– От неё мрут, когда меры не знают, – сказал Глеб. – Меру я знаю. Она тебе сердце подстегнёт, и вода начнёт сходить. Помочиться будешь бегать вдвое чаще и станешь ругаться.

– Я не ругаюсь.

– Станешь.

Никодим поглядел на него снизу.

– Ты меня лечишь, – сказал он.

– Лечу.

– Зачем?

Глеб задержался в дверях.

– Затем, что я лекарь, – сказал он. – Другого затем у меня нет.

– Есть, – сказал Печатник. – Тебе нужна тетрадь. Всякий день моей жизни – это ещё три листа про подворья, про чины и про то, как у них подписывают. Ты меня доишь, боярин, и правильно делаешь, и я на тебя за это не в обиде. Только не говори мне про лекаря.

Артём перестал скрипеть пером.

Глеб постоял.

– Обе правды, – сказал он. – Мне нужна тетрадь, и я лекарь. Разбирать, которая из двух главнее, я нынче не стану, потому что мне некогда.

– Вот это честный ответ, – сказал Никодим. – Прежний был лучше на слух и хуже на вес.

Он полежал, дыша, и повернул голову.

– Теперь ты меня послушай, покуда я в силе, – сказал он. – У тебя в горнице под доской лежит извещение из суда. Я его видел, когда меня туда сажали пить.

– Видел.

– Слушание на Петров день.

– На Петров.

– Двенадцать дней, – сказал Никодим. – А до уездного города четверо суток по нынешней воде, и то ежели не станет дождь. Ты это считал?

– Считал.

– И что вышло?

– Вышло с запасом в неделю, – сказал Глеб. – А неделя тут – это не запас. Это ровно столько, сколько нужно, чтоб что-нибудь стряслось.

– Ничего не случится, – повторил Никодим. – Боярин, за двадцать лет службы я не видал ни одного дела, где ничего не случилось. – Он поднял руку и уронил её обратно. – Садись, я тебе скажу, как это делают, потому что ты туда поедешь и всё сделаешь не так.

Глеб сел.

– Первое. Не жди, когда позовут. В уездном суде дело начинается не в присутствии, а накануне, за чаем у стряпчего, где раскладывают, в каком порядке подавать бумаги. Тебя в этот чай не посадят, но ты можешь подать своё прошение за день, при свидетелях и с распиской о принятии. Тогда его нельзя будет потерять.

– Потеряли бы?

– Непременно. Не по злобе, по порядку: у них своё дело подшито, а твоё приходит сбоку. – Никодим перевёл дух. – Второе, и оно главное. Не спорь с прошением. Оно верное. По бумаге медчина канцлер месяц был под чужой рукой, а раз под чужой – его отказ бред, а раз бред – отказа нет. Спорить с этим тебе нечем и не надо. Бей не по прошению. Бей по тому, кто его подал.

– Купеческий сын.

– Купеческий сын – это подпись. За подписью доверенность, а доверенность выправлена в губернском правлении, и там её кто-то заверил. – Печатник закрыл глаза. – Так что вези на суд не свою правду. Вези их бумагу и одну строчку из обители. Вклад в июле, род пресёкся в сентябре. И спроси вслух, при судейских и при писцах: коли род пресёкся в сентябре, отчего за него молились с июля?

– Он скажет, что не знает.

– Он и вправду не знает, – сказал Никодим. – Ему велели подписать. И когда он при всех скажет «не знаю» и станет видно, что за ним стоит кто-то, кого в бумагах нет, дело придётся отложить. Больше тебе там не выиграть ничего. Отложат до осени.

– Мне довольно осени.

– Тебе довольно. – Никодим открыл глаза. – Только имей в виду: как отложат, они перестанут брать тебя по закону и начнут брать иначе. И вот тогда тебе понадобится всё, что я успею наговорить твоему мальчишке. Так что не мешай мне помирать медленно.

– Диктуй дальше.

– Диктую. – Печатник повернулся к Артёму. – Пиши. «А приказных на подворье четверо, из них старший ведает столбцами и зовётся справщиком, хотя такого чина в грамотах нет».

Глеб вышел.

На крыльце дальней избы он постоял, дыша.

Артём догнал его через минуту, без шапки, с пером за ухом.

– Барин.

– Что?

– Он ночью не спал, – сказал мальчишка быстро и тихо. – Он сидел. Я думал, он молится, а он не молился. Он считал по пальцам и после сказал в темноту: «мало».

– Чего мало?

– Не знаю, барин. Он мне не сказал. – Артём переступил босыми ногами по мокрому. – Я, барин, третью ночь при нём. Я пишу быстро, как могу, а он говорит быстрее, чем я пишу, и всё торопится, и всё сначала переспрашивает, записал ли я про сургуч.

– А ты записал?

– Записал, барин. Я про сургуч уже дважды записал.

– Пиши и в третий раз, – сказал Глеб. – Ему легче.

– Слушаю.

Мальчишка постоял.

– Барин, а он помрёт?

– Помрёт.

Артём моргнул.

– Скоро?

– Скорее, чем нам надо, – сказал Глеб. – Ступай, он ждёт.

***

Ходока держали в клети за конюшней, и Глеб спускался к нему дважды в день, по два часа, как и назначил.

В клети было чисто. Он велел стелить солому и менять её, велел давать горячее и не бить, и Захар первую неделю ходил как оплёванный, потому что мужик, убивший Демьяна, ел кашу с маслом.

Ходок сидел на соломе, вытянув ногу с цепью, и грел ладони о кружку.

– Лекарь Глеб.

– Продолжим.

– Продолжим. – Ходок подобрался и сел удобнее. – На чём мы вчера стали? На тверском маклере?

– На тверском.

Аглая сидела в углу на чурбаке, Артём – у порога с доской на коленях. Оба писали. Писали они порознь и после сличали, и оба про это знали.

– Итак, – сказал ходок. – Маклера звать Феофан Лукин, дом у него на Рыбной, торгует лесом на бумаге и не видал живого бревна отродясь. Через него шли купчие на пять родов, из них два – ваши северные соседи.

– Кто ему платил?

– Ему не платили. Ему заказывали.

– Разница?

– Огромная, – сказал ходок с удовольствием. – Платят слуге, а заказывают ремесленнику. Слуга знает, кому служит. Ремесленник знает только, что заказ хороший и вперёд. Феофан двенадцать лет думал, что работает на Голицких.

– А работал?

– А работал на книгу.

Аглая подняла голову.

– На какую книгу?

– На ту самую, кривая, – сказал ходок ласково. – На которую вы все работаете. Я к ней ещё дойду, я не тороплюсь, у меня, как боярин верно заметил, срок ровно до последнего листа.

Глеб не двинулся.

– Дальше.

Они шли по списку два часа. Ходок называл, Артём записывал по складам и переспрашивал, Аглая писала быстрее и молча.

На исходе второго часа Глеб закрыл разговор и встал.

– Лекарь Глеб, – сказал ходок.

– Ну.

– Вы у меня третью неделю не спрашиваете про кучера.

– Не спрашиваю.

– Отчего?

– Оттого, что ты хочешь, чтоб я спросил, – сказал Глеб. – Ты это имя держишь в руке, как мужик держит последний грош: покуда он в кулаке, ты человек с грошом. Разожмёшь – и ты человек без.

Ходок засмеялся тихо и с настоящим весельем.

– Вы очень скучный собеседник, – сказал он. – Я вам это уже говорил?

– Говорил.

– Я повторюсь, тогда. – Он поставил кружку. – А хотите, я вам его отдам даром?

Аглая перестала писать.

– Не хочу, – сказал Глеб.

– Как это?

– Так. – Глеб взялся за скобу двери. – Даром ты не отдашь. Ты отдашь его в тот час, когда решишь, что тебе надо купить у меня неделю. И я эту неделю тебе продам, потому что имя мне нужно. Только покупать буду я, а не ты. Дожидайся своего часа.

Ходок помолчал.

– Вы страшно переменились с зимы, – сказал он.

– Все переменились.

– Нет, лекарь Глеб. – Ходок поглядел на него снизу, и в лице у него первый раз не было ни улыбки, ни расчёта. – Зимой вы стояли на коленях в снегу и заводили сердце человеку, которого я подстрелил. Я на это глядел из-за часовни, покуда бежал. Я тогда подумал: вот дурак, ему бы за мной, а он в грудь бьёт мёртвому.

– И что?

– И то, что нынче вы бы за мной побежали.

Глеб постоял, держась за скобу.

– Побежал бы, – сказал он и вышел.

Аглая догнала его у конюшни.

– Боярчик.

– Не начинай.

– Я и не начинаю, – сказала она. – Я тебе про дело. Наперстянки у меня нет.

– Совсем?

– Совсем. Она у меня в Нижнем городе осталась, в мешке, и мешок тот нынче, поди, у орденских. – Аглая пошла рядом, доставая ему до плеча. – Есть ландыш сушёный, прошлогодний. Слабже, но той же породы. Я тебе отмерю, только сама, руками, а не на глаз твой боярский.

– Отмерь.

– И вот что, – сказала она. – Он не жилец.

– Знаю.

– Ты ему давай ландыш и не давай надежды. Он мужик считающий, ему обидно будет.

– Он сам мне то же сказал.

– Ишь, – сказала Аглая. – Умирающие всегда умнее живых. Им врать некогда.

Они дошли до угла, и она остановилась.

– Глеб Андреич.

Он обернулся. Она звала его так за всю зиму раза три.

– Что?

– Ты нынче с ходоком хорошо говорил, – сказала она. – Верно и точно, и он тебе поверил. Я всё записала и ни словечка не переменила бы.

– Ну и хорошо.

– Я не хвалю, – сказала Аглая. – Я тебе примету кладу. Всякий раз, как я ловлю себя на том, что записывать за тобой не надо ничего править, – мне холодно делается. Ты прежде говорил криво. С запинками, с матерком, с «погоди, я не так сказал».

– И что?

– А то, что криво говорят живые.

Она пошла к дому, не дожидаясь ответа.

Глеб постоял у конюшни.

Под рёбрами было тихо, просторно и одобрительно.

***

Дмитрий тесал у поленницы новую притолоку для дальней избы.

Он работал ровно, не спеша, и щепа шла у него одинаковая, и Глеб постоял и поглядел, прежде чем подойти.

– Бог в помощь.

– Спаси Христос. – Плотник не поднял головы. – Барин, ты ко мне или мимо?

– К тебе.

– Ну садись.

Глеб сел на чурбак.

– Шестой день, – сказал он.

– Шестой, – согласился Дмитрий и обтесал ещё. – Я считаю.

– Как считаешь?

– Утром зарубку делаю. Вон на той плахе, с торца. – Он показал теслом. – Шесть штук. Мне до десяти. После десяти я зарубки перестану ставить, потому что дальше считать нечего.

– Может, и есть чего.

Дмитрий положил тесло.

– Барин, – сказал он. – Ты меня не жалей, я от этого работать хуже начинаю. Ты мне лучше скажи прямо: сделал ты что-нибудь за шесть дней или не сделал?

Глеб мог соврать.

– Не сделал, – сказал он.

– Ну и не ври.

– Я и не вру. Слушай, что есть. – Глеб положил руки на колени. – Артём вспомнил про списки дворов, где орден держит взятых за живое. Дворов двадцать, он помнит половину. Из тех, что помнит, до одного я дотянусь.

– До которого?

– До Гарей.

Дмитрий поглядел на него.

– Это где кабак.

– Это где кабак.

– И где ихний человек сидит, которому ты одно слово должен сказать. – Плотник взял тесло обратно. – Стало быть, там либо мой малец, либо Игнатова девка. Одно из двух.

– Может, и оба.

– Оба не бывает, – сказал Дмитрий. – Оба – это дорого. Их по разным дворам разводят, чтоб не сговорились.

Глеб помолчал.

– Ты откуда знаешь?

– А я не знаю, я так думаю. – Дмитрий обтесал длинную щепу и стряхнул её с колена. – Я, барин, за зиму много про них передумал. Ночами-то не спится, а голова работает. Я про них знаю столько, сколько мужик может выдумать, лёжа на спине.

– Таисья пошла глядеть.

Тесло остановилось.

– Одна?

– Одна.

– Ты её послал?

– Она сама пошла, – сказал Глеб. – Я её не остановил.

Дмитрий положил тесло на колоду и вытер ладони о фартук, и вытирал их дольше, чем надо было.

– Барин, – сказал он. – Я тебя об одном попрошу.

– Проси.

– Как она воротится и скажет, что там мой, – ты меня позови и скажи мне сам. Не через Захара и не через бабу. Сам.

– Позову.

– И ежели там не мой, а Игнатова девка, – ты меня всё одно позови.

– Зачем?

– Затем, что мне надо будет знать, чему радоваться, – сказал Дмитрий. – А я на радость эту после смотреть буду и себя за неё бить. Так уж лучше при тебе.

Он взял тесло и стал тесать.

Глеб посидел ещё и встал.

– Дмитрий.

– Ну.

– Я тебе десять дней назад не обещал.

– Помню, – сказал плотник. – Ты и нынче не обещай.

***

До Гарей Таисья шла полтора дня и пришла в сумерки, с чужим обозом, при котором вылечила чесотку у пристяжной и получила за это место у огня и две ложки каши.

Гари стояли на большаке одной длинной улицей: три десятка дворов, часовня без попа, кабак и при кабаке новый пятистенок с высоким крыльцом.

Пятистенок был кабатчикова брата.

Таисья прошла улицу насквозь, глядя под ноги, и на кабак посмотрела один раз, боком, как смотрят на то, что тебя не касается.

Потом свернула к околице и нанялась к бабе с двумя коровами вычистить хлев за ночлег.

Баба была молодая, крикливая, с рябым лицом, и звали её Пелагеей, и она за первый вечер рассказала Таисье всё про всех, потому что молчать не умела и от этого страдала.

– Ты работай, работай, – говорила Пелагея, стоя в дверях с фонарём. – Ты в угол-то лезь, там у меня преет.

– Лезу.

– Ты откуда сама?

– С-под Никольского.

– А идёшь куда?

– К тётке в северный город.

– Так тебе тогда не через нас.

– Через вас короче, – сказала Таисья. – Мне сказали, через вас на пять вёрст короче.

– Кто сказал?

– Мужик один на дороге.

– Врал он тебе, – сказала Пелагея с удовольствием. – Через нас на девять длиннее. У нас все проезжие путаются. Ну и ладно, ночуй.

Таисья выгребала хлев и слушала.

Про кабатчика Пелагея говорила зло, потому что была ему должна. Про брата кабатчикова – с придыханием, потому что тот поставил пятистенок в один год и не бедствовал. Про то, кто у брата живёт, – между делом, в четвёртом ряду.

– Он бабу держит, – сказала Пелагея. – Работницу. С дитём.

Таисья не остановилась и не перехватила вилы иначе.

– С дитём – это тяжело, – сказала она. – Хозяйке лишний рот.

– А хозяйки нету, – сказала Пелагея. – Он вдовый. Оттого и держит.

– А, ну коли вдовый.

– Ты не думай, у них не то, – сказала Пелагея с сожалением. – У них ничего такого. Она у него в задней избе спит, с дитём, а он в горнице. Я думала, как все думали, а после переменила.

– Отчего переменила?

– Оттого, что он её не бьёт.

Таисья воткнула вилы в навоз и распрямилась.

– Это как понимать?

– А так, – сказала Пелагея, – что своих-то баб у нас бьют. А эту он и голосу на неё не подымает. И девка при ней ходит в валенках новых, при том что своим детям он на Пасху ничего не дал. Я думаю, она ему родня какая. Или должен он кому.

– Может, и должен.

– Все кому-нибудь должны, – вздохнула Пелагея. – Ты давай, кончай, я фонарь унесу.

Таисья кончила, вымыла руки в кадушке и легла на сеннике в сенях, укрывшись полушубком.

Она лежала и считала.

Девка. Значит, не Дмитриев малец. Значит, Игнатова.

Или другая девка, потому что девок в свете много.

Считать так было нельзя, и она это знала, и всё-таки сердце у неё пошло чаще, потому что если это Игнатова – то Дмитриев мальчишка где-то в другом месте, и ехать за ним будет некому и некогда.

Утром она встала до света, взяла Пелагеины вёдра и пошла к колодцу.

Колодец в Гарях был один, общий, у самого кабака.

На срубе сидел человек в мещанском кафтане и чинил ремень.

Он не был ни серым, ни орденским, ни на что не похожим. Немолодой, рыжеватый, с плоским лицом, каких на большаке по десятку на версту.

Таисья зацепила бадью и стала опускать.

Человек поднял голову.

– Тяжело тебе, – сказал он. – Дай подсоблю.

– Сама.

– Сама так сама.

Он вернулся к ремню.

Таисья вытянула бадью, перелила в ведро и стала опускать снова, и, пока опускала, посчитала на нём три вещи.

Что сапоги у него хорошие и по грязи не хожены.

Что ремень он чинит второй раз за одно место, а такое чинят те, кому надо сидеть и не привлекать глаз.

И что от кабацкого крыльца до сруба двадцать шагов, а он сел так, чтоб видеть и крыльцо, и оба конца улицы, и высокое крыльцо пятистенка через дорогу.

– Далеко ль тебе воду носить? – спросил человек.

– К Пелагее, – сказала Таисья. – Хлев ей чистила за ночлег.

– А, к рябой.

– К рябой.

– Она тебя за одну ночь до нитки отработать заставит, – сказал человек. – Ты у неё не задерживайся.

– Не задержусь.

Она подняла вёдра и пошла, и от тяжести повело плечо, и она нарочно не стала перехватывать, чтоб идти как ходят бабы, которые носят воду всю жизнь.

За спиной скрипнуло высокое крыльцо.

Таисья не обернулась. Она сделала ещё десять шагов, поставила вёдра в грязь, будто дух перевести, и присела поправить онучу.

С крыльца пятистенка сошла женщина в тёмном платке.

Она была лет двадцати пяти, худая, и держала за руку девочку годов пяти в новых валенках не по погоде.

Женщина довела девочку до нижней ступени, присела перед ней и стала завязывать ей платок под подбородком.

Завязывала она долго. Дольше, чем завязывают платок.

А сама, не подымая головы, глядела мимо ребёнка – на колодец, на человека с ремнём и на дорогу.

Таисья затянула онучу, встала, взяла вёдра и пошла.