Buch lesen: "Каталонская компания"
Каталонская компания
Содержание:
Пролог
Замок
Бездомный пес
К Эвбее
Среди волкодавов
В столице
На войне
Зимовка в Артаки
Хранислав
Рожер де Флор – кесарь Романии
У царя Святослава
Ад во Фракии
Дикая женщина
Афинское герцогство
Побоище
Эпилог
Пролог
Я был сыном двух земель, принявших наследие непревзойдённого Рима.
Все жители этих земель считали себя римлянами, но одни называли других греками, а греки-ромеи презрительно именовали тех латинянами и кельтами. Ненависть была взаимной.
Сначала патриарх Фотий упрекнул латинян – насчёт целибата, филиокве и первенства Папы. Полтора века спустя его последователь выбросил Святые дары и растоптал пресный латинский хлеб.
Филиокве ( лат. – Filioque «и от Сына») – добавление, сделанное в VII веке Западной (Римской) церковью к догмату о Троице, согласно которому Святой Дух исходит не только от Бога- отца, но «от Отца и Сына». Окончательно было принято в XI веке и стало одним из поводов разделения Вселенской Церкви.
Из Рима в Константинополь, самый христианский город, пошли послания и стали сыпаться обвинения.
– Подобно симонианам, вы продаёте дар Божий.
– Как николаиты, позволяете служителям алтаря вступать в брак.
– Вы отрицаете филиокве – исхождение Святого Духа не только от Отца, но и от Сына.
– Как назареи...
– Как валезиане...
И прочее. Анафема патриарху и его глупым сообщникам.
В ответ – Риму.
– Вы почему бороды бреете? При сотворении Бог создал мужчину отличным от женщины. Отлучены!
– Ваш целибат богопротивен, и те, кто брака гнушается – тоже богопротивны.
– Филиокве – вы твердите, что Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына... Отлучены!
– Литургию служите на пресном хлебе.
– Допускате, чтобы овдовевший женился на свояченице.
– Епископы ваши ходят на войну и оскверняют руки убийствами.
– Крестите одним, а не тремя погружениями в воду.
И ещё, и ещё.
Целибат – безбрачие.
Отлучены, отлучены, отлучены!
Ну и ладно. Отлучены так отлучены. Два мира, два собора, духовники изрыгают хулу и проклятия. Но за ними стоят два дивных мира, проросших из огромного распластанного тела древнего Рима. Два мира, два брата, которые копили ненависть.
Старший брат богат и коварен, в меру воинственен.
Младший жесток и храбр.
Из-за спины папского Рима выглядывали провансальские бароны и неукротимые рыцари из дикого Парижа на севере, калабрийские норманы, германцы, арагонцы из молодой Испании, венецианцы и генуэзцы. Они не знали, что такое филиокве, но были уверены, что греки – подлые еретики, от которых даже Бога тошнит и это даже детям известно.
А за Константинополем стояла огромная Империя – с богатыми купцами, крестьянами- хлеборобами, виноделами, пастухами и воинами-горцами, воинами-акритами и тяжеловооружёнными всадниками-катафрактами. Были и другие той же веры- православные болгары, сербы и русы, от Чёрного до Ледовитого морей. Они знать не знали о целибате, но то, что латиняне мерзкие люди, звери, было им ясно.
– Не в филиокве дело, – сказал мне дядя Танасис, – Людям не нужна причина, чтобы ненавидеть друг друга.
И добавил: – А убивать и вовсе.
Братья копили ненависть. Но молодой копил и силы, а старый их терял. Растущее тело молодого мира от Кордовы до Магдебурга наливало мышцы и дотянулось до Святых земель – Заморской Палестины.
Коли так, значит, мы сильны, и сто, и двести лет будут уходить наши рыцари и простолюдины, девы и дети будут гибнуть от голода и жажды, будут драться, побеждать и умирать, а мы пошлём ещё. Мы прошли через земли сербов, болгар и греков, лишь бы убедиться в уже известном – мерзкие людишки это, мы ль их не знаем? Жалко им воинам Божьим отдать краюху хлеба; подлые, они на нас ещё и нападают. Говорят, что мы воры, убийцы, что мы у них последний кусок отнимаем.
Да ну! Это что ли по-вашему убийства?
Крестоносцы в Святые земли ходили не раз и не два, но они растворились на пыльных дорогах. Однако в Константинополе надолго осталась община венецианцев и генуэзцев. Эти наглые, бесстыжие и ловкие купцы вытесняли греческих, разоряли ремесленный люд, снимали все сливки с тысячелетнего перекрёстка торговых путей – Проливов. Жили они в роскоши, в богатом предместье по ту сторону Золотого рога.Так все и говорили: – Пера – на той стороне. Презирали местных.
И в один майский день междуцарствия тысячные толпы горожан напали на латинян. В ярости жгли их дома. Грабили. Убивали повсюду, невзирая на возраст и пол. Уцелевшие кинулись к своим кораблям в заливе – их жгли «греческим огнём». Латинян не просто грабили и разоряли, всё их племя уничтожали под корень. Так посеяли семена, – сказал летописец из Салоник, – Из которых выросли колосья на ниве Персефоны, а потом наступила жатва.
Персефона – в древнегреческой мифологии богиня царства мёртвых.
Те, кому удалось спастись, начали мстить и жечь острова в Пропонтиде - Мраморном море. Они разнесли по всему Западу молву о неслыханном, ветхозаветном истреблении.
Три года спустя после этой резни норманы взяли Салоники, а ещё через пару десятилетий, в 1204 году от Рождества Христова, выросшие сыновья растерзанных венецианцев с фламандцами, германцами и бургундцами перешли через стены Константинополя и началось разорение, какого мир ещё не видел.
Богатства, собираемые столетиями, исчезали за считанные дни, пожары уничтожали кварталы позолоченных домов, мраморные портики обращались в известь. Захватчики убивали и насиловали. За три дня град Константина был полностью разграблен, но ещё три года добычу вывозили на Запад. Статуи, мощи, саркофаги... Списки длинные, их можно читать сутками – что уплыло в Венецию, что было погружено для отправки во Францию или Германию. Бесконечный перечень, как говорили осведомлёные.
Уродливо сочетали святотатство с благочестием, искали везде святыни - мощи, древо Креста Господня, сосуды со слезами Христа.
Святыни, собранные за целое тысячелетие и сбережённые в Святой Софии и Большом дворце, делили как орехи и отправляли в родные места, надеясь с помощью этих даров заполучить вечное блаженство.
Из Константинополя рыцарские дружины отправились забирать свои доли от великой Империи – Фракию, Фессалию, Пелопоннес, обширную Анатолию и горный Эпир. По большому счёту им это удалось, и взяли бы всё, если б их не усмирил нежданный союзник греков – болгарский царь Калоян. Он остановил рыцарей страшным разгромом под Адрианополем во Фракии и два года бил их при каждой встрече. Однако и греков он не щадил, за что те его прозвали ромеооктон, убийца ромеев, и сразили под Салониками копьём Святого Димитрия.
Но остались – Латинская Империя со столицей в Царьграде - Константинополе, вассальные земли в Пелопоннесе, Афинское герцогство и Королевство Салоники.
Так завоевали греков пришельцы с Запада. А я был потомком покоренных и завоевателей. Возникло новое племя, к которому я всецело принадлежал, – гасмулы.
Жил я, шестнадцатилетний гасмул, в герцогстве Афинском, на земле барона де Клари, в доме под названием «Остров», находившемся в долине реки Кефис перед её впадением в озеро Копаида.
Это была моя родина, другой я не знал. Но мои предки пришли сюда издалека, из охваченного огнём Константинополя.
Когда в город ворвались рыцари и сержанты Балдуина Фландрского и Бонифация Монферратского, будущего короля Салоник, моя прабабушка по матери, которой тогда было столько же лет, сколько мне сейчас, вместе с членами семьи и соседями побежала в порт, чтобы перебраться на другой берег, в Анатолию. Женщин спрятали в середину, девицам испачкали щёки пеплом, чтобы они выглядели неряшливыми и латиняне оставили их в покое. Этот случай был описан Никитой Хониатом, так утверждал дядя Танасис, но мне не верилось.
У храма великомученика Мокия звероподобный алеманн, проходя мимо замершей группы, как волк ягнёнка, выхватил прабабушку из толпы и потащил её по переулку к Месе, главной улице Константинополя. Отец её, престарелый судья, зарыдал и на коленях стал просить вышеупомянутого Хониата спасти его дочь. Тот устремился за похитителем, плача и умоляя встречных латинян ему помочь. Он хватал их за руки и кричал: «Вы же постановили, что не будет поругания жён и девиц!» Нашлись милостивые и вместе с Никитой побежали за сластолюбцем. Когда настигли, стали проклинать, угрожать ему виселицей и даже размотали верёвку. Тогда негодяй отпустил свою добычу и Никита Хониат вернул её отцу.
Уже за стенами города он упал на землю и зарыдыл. Рыдать было из-за чего. Стены хранимого Богом Константинополя стояли, но сам город дымился, уничтоженный пожарами и грабежами.
Переплыли на анатолийский берег и двинулись по стопам ромейских войск в маленькую Никею. Крестьяне по дороге им нисколько не сочувствовали, насмехались и злорадствовали по поводу бед, настигших знатных беженцев. Воистину, давно зияла пропасть между столицей и провинцией и вырыта эта пропасть была высокомерием, алчностью и безразличием к тем, чей труд был в основе столичного благополучия.
Хониат остался в Никее, а наши решили, что, уж коли рыцарские дружины идут по пятам, то падение Никеи вопрос времени, поэтому отправились морем подальше, в Элладу, где в Беотии у них было имение. Однако Никея устояла, а вот с севера вторглись войска Бонифация Монферранского и без боя занимали одну область за другой. Утешало лишь то, что первоначальная страсть к грабежам у латинян поостыла, да и Бонифаций, уже ставший королём Салоник, не был таким надменным мерзавцем, как император Балдуин, и хотел с местными ладить. Он занял земли, которые сейчас называются Афинским герцогством, и отдал их своему верному вассалу де ла Рошу, чьим потомкам мы кланяемся по сей день.
Де ла Рош раздал своим рыцарям государственные земли, заодно отнял и церковные, поскольку местные священники не желали брать в руки оружие, а здешних архонтов он оставил в покое при условии, что они будут четыре месяца в году служить ему в походах и четыре - нести гарнизонную службу.
Архонты – военно-аристократическое сословие в Византии.
Прабабушку выдали замуж за сержанта-латинянина, который остался на службе после войны гол, как сокол, с одним только скудным жалованием. Он обзавёлся домом, а наши обрели защитника из числа завоевателей. С тех пор наша кровь продолжала смешиваться в каждом следующем поколении. Дядя Танасис, который мне приходится кем- то вроде прадедушки со стороны отца, утверждает, что, он, мол, чистокровный эллин, да в это как-то не верится.
– Дядя, – спрашиваю я, – Так кем мы друг другу приходимся?
Он начинает пространно разглагольствовать, потом путается и из его повествования уяснить что-либо невозможно. Однако, о древних временах он рассказывает очень гладко.
Моим сеньором был барон де Клари. Я считал, что мы сособственники согласно грамоте – Causaux de parcon, и в нашем совместном владении находилась оливковая рощица и Кампо Моро в миниатюре – три зевгара тутовника, на котором крестьяне выкармливали для своего сеньора коконы шелкопряда.
Casaux de parcon – совместное владение латинского завоевателя и греческого архонта.
Зевгар – земельный участок, который обрабатывался на паре волов, а также подать с этого участка.
О гасмулах говорят, что они от ромеев унаследовали хладнокровие в битвах, а от латинян - храбрость.
– А у тебя, – сказал мне дядя Танасис, – От рыцарей алчность, а от нас, греков, бесхарактерность и непостоянство.
Я ходил к нему часто – повидаться, да заодно и взаймы попросить.
– И как ты думаешь жить дальше?
Дядя в нашем захолустье был заметной личностью – он был грамотным, писал крупными буквами письма от крестьян к их родным, за что ему давали ячменный хлеб, воробьёв, пойманных в тростнике, намазанном клеем, или втихаря добытую рыбу. У него имелось два десятка оливковых деревьев возле дома и корова.
– Да видно будет...
– Пора уже решать. Либо в солдаты, либо в ученики управляющего у барона, определяйся, тебе уже не десять лет.
– Отец говорил, чтобы я в солдаты не шёл.
Он посмотрел на меня и усмехнулся.
– Говорил, да только земли тебе не оставил. Ни лавки какой-нибудь, ничего...
– Дядя, – ответил я с обидой, – Землю отец мне оставил, у нас с бароном casaux de parcon.
– Так это барон имеет, а не ты. Где твои деньги?
– Сейчас засуха, уже не первый год. Следующей осенью попрошу свою долю.
– Не знаю, ты действительно глуп или так легче – ждать, ничего не делая? С чего это барон тебя в пайщики взял? Эту землю и я могу считать своим наследством, и ещё добрая сотня родственников, которых ты знаешь и не
знаешь.
– Если бы у нас был майорат, как у латинян, тогда не дробились бы наши угодья, – сказал я.
Дядя посмотрел на небо.
– С майоратом ты бы тоже был нищим, и я, и отец твой. И не узнали бы мы никогда об этом дутом наследстве. Барон сделал из тебя ширму, чтобы такие, как он сам, в суд с тяжбами не лезли. А ты поверил. Пайщик нашёлся. Вчера меня люди спрашивали, как поживает кир Никита, верно, деньги на Рождество получит от шелков Кампо Моро? И лыбятся. Да над тобой даже вороны смеются!
Кир Никита – это я. По словам дяди, крестили меня именем избавителя бабушки, Никиты Хониата. Показывал мне дядюшка и адресованное ему стародавнее письмо от этого знаменитого вельможного книжника, но оно мне казалось сомнительным.
– Дядя, – сказал я задушевно и вкрадчиво, – Ты можешь одолжить мне немного денег?
– Дам, конечно. Только почему ты опять без денег, у тебя же позавчера было целых три аспра? Что ты купил?
Что, что... Бархатную шляпу себе купил, с зелёным ободком и пером. Не новую. Потом понял, что она не подходит к моей скромной одежде и убрал её до лучших времён.
– Никак не пойму, как ты всё сразу тратишь и потом ходишь без гроша. Можно подумать, у тебя в карманах серебра полно. Но этот долг не прощу.
Я негодующе махнул рукой – мол, я и не рассчитывал на прощение долга. Хотя такое бывало не раз.
– Вчера меня отвезли на рынок в Семивратные Фивы, – сказал дядя.
Так он называл город герцога де ла Роша, с рыцарским замком и базаром, полным венецианцев, веронцев и мавров. Не знаю, почему он так говорил, ворот там несомненно было меньше.
– Пробовал какие-то стёкла, через них читать можно, глаза будто на пятьдесят лет моложе. Думаю, к весне куплю. Можно корову продать или с десяток олив. Ем я всё меньше, а всё больше в книгах ищу забвение. Когда тебе восемьдесят стукнуло, хорошего ждать уже не приходится. Мне солнце глаза попортило, не знаю, говорил я тебе или нет. Смотрел на солнечное затмение перед битвой при Пелагонии.
В битве при Пелагонии в 1259 году Никейское царство одержало победу над коалицией латинских государств.
Об этом он мне рассказывал раз десять. Тогда все ждали, что после этой битвы никейский базилевс их освободит, и Афины с Фивами, и Фокиду, и Пелопоннес на юге. А он освободил от латинян только Константинополь, во славу всех ромеев, а на нас у него сил не хватило.
– В солдаты я не пойду, сразу в архонты. Соберу дружину и прогоню латинян обратно в море, – сказал я и сам себе поверил. Воодушевился и добавил: – И куплю тебе стёкла для глаз, когда разбогатею.
–Какая твоя половина будет гнать латинян и какая будет их защищать? – дядя Танасис потрепал меня костлявой рукой по щеке, – Хорошо, что ты милый, иначе был бы большим мерзавцем. А насчёт стёкол – не доживу я до того времени, когда ты озолотишься. И в солдаты ты не годишься.
– Почему это я не гожусь?
– Безалаберный ты, хотя и смелый. Но сегодня ты хочешь стать солдатом, вчера собирался стать трубадуром, а до этого – сбежать с пилигримами. Если тебя случайно архонтом назначат, ты всё войско без хлеба оставишь, зато штаны себе парчовые купишь.
Ближе к вечеру я отправился домой.
Замок
Я родился и вырос в прекрасной долине, которая называлась Копаида. Ложбина с широким ровным дном, плодородными пашнямими, пятнами болот, обширным озером, окружённая горами со всех сторон, куда ни посмотришь. От последних хребтов Парнаса, подобно вытянутой руке, проходил кряж, и заканчивался горой, похожей на кулак этой руки, а на горе сиял замок де Клари. Под горой, омывая её с востока, медленно текла река, мутная и жёлтая.
Снизу гора была окутана мглой и виден был только верх замка, будто висевший в воздухе. До первой трапезы сборщиков маслин солнце пробивается сквозь туман, высушивая напитанную водой землю, потом начинает припекать, а с низин и от реки поднимаются рваные полотнища тумана.
Гасмул в разорённом доме, с грамотой на casaux de parcon, о которой никто знать не хочет. Я встал с постели с неясными намерениями – сходить туда-сюда, сделать то-то и то-то, потом засиделся дома и никуда не пошёл.
Не знал, что делать сегодня, не знал, что буду делать завтра. Ходил кругами по дому и по двору в дурном настроении.
По дороге, шагах в двухстах от моего двора, проходили крестьяне, они уже шли с одного поля на другое. Я спрятался в доме. чтобы ни с кем не разговаривать.
– Никита, – услышал я тоненький голосок, после того, как у моего крыльца остановились две лошади. Ворот у меня не было, заходи, кто хочет.
– Каталонцы идут из Сицилии!
Дочь барона Изабелла, Иза, она же Люнет, маленькая луна по-французски. Неприятная девчонка с рыжими косичками. Мило с тобой разговаривает, но при этом нет-нет, да и съехидничает. С ней был Гийом, сержант из замка. Мне вручили маленькую корзинку с вином и копчёными угрями. Большая корзина предназначалась для дяди Танасиса, Изабелла ходила к нему слушать рассказы о былых временах и людях, которых давно уже не было на свете.
–Ты почему вчера в замок не пришёл? Все напились, – она посмотрела на спутника и неискренне добавила: – Кроме Гийома. А твой дядя говорит, что Земля круглая и какие- то люди её обогнули, и Африку обогнули. Солнце там светит с другой стороны, не как здесь.
Какие каталонцы, из какой Сицилии? И почему не вытекает море, если Земля круглая? Вот что пришло мне на ум, только разговаривать не хотелось.
–Ты же жантильом, почему так живёшь? – тихо спросила девочка, когда сержант отвел коней пастись на мой двор, заросший травой. После вчерашней попойки в Круглой башне ему тоже не хотелось вести беседы.
Жантильом - дворянин; благовоспитанный человек.
– А как я должен жить?
– Приходи к нам на службу. Будешь у нас столоваться, и жалование у тебя будет каждый месяц. Почему тянешь время?
Не мог же я ей сказать, что люблю её мать. Да и не только из- за этого. Даже не из-за того, что столовался бы вместе с прислугой и стражниками. Но мне пришлось бы стоять с копьём у ворот и всё прочее. Четыре месяца в году проводить в походах, если таковые будут, ещё четыре месяца служить в крепости. А у меня casaux de parcon- общее с бароном владение.
Люнет еще что-то говорила, а я думал о присказке – раз живое, значит, проклятое. Как быстро выросла эта девочка, которую я когда-то нянчил, теперь она ехидничает и меня злит. Мне было лет пять-шесть, когда я высаживал её на горшок, радовался ей в замке, и моё сердце трепетало каждый раз, когда входила её мать и склоняла над малышкой светло-золотистые локоны и белоснежную грудь, покрытую парчовым крепом.
– Юсташ де Сальбрюи скоро приедет, – сказала Люнет, – Дадим ему землю и он будет нам служить. С пятью оруженосцами, щитоносцами, конюхами и другими людьми.
– Какую землю?
– Не знаю. Барон, мой отец, тебе велел принести грамоту на Малое Кампо Моро...
И смотрит невинно.
Рыцарь Юсташ уже полгода шёл сюда из Фландрии, да никак не мог дойти. Но не это меня потрясло, а мгновенная связь – Малое Кампо Моро и новый рыцарь, с прибытием которого силы барона возрастут ещё больше.
Так никуда я и не пошёл. Выпил вина, закусил угрем, вздремнул, а ближе к вечеру отправился в замок.
Каждый идёт к своей судьбе. А иногда ускоряется и просто бежит. Бежал и я – навстречу тому, что меня ждало, как водораздел времени. И то, что я остановился ещё до переправы, не замедлило мой путь к судьбе, а наоборот, будто пращой кинуло вперёд.
– Кир Никита, – позвал меня Василис Сгур и слегка поклонился.
Звали его Сгуром по деду Леону, который однажды напился и заявил одному из пришельцев: – Я Леон Сгур и я отрублю тебе голову. Нынешний его потомок, насмешник и болтун, вместе с двумя зятьями и телегой, гружёной сохами, ждал, когда на переправе станет поменьше народа. Тяжёлая челюсть расширялась книзу на его и без того грубом лице.
Леон Сгур – знаменитый греческий феодал, успешно воевавший против латинян в начале XIII века.
Я повернулся к нему и не успел ответить, как он усмехнулся:
– Говорят, пайщиком барона станешь...
Я мгновенно вскипел. Вчера дядя Танасис меня доставал, сегодня Люнет подкалывала, да и настроение было кислым из-за того, что происходит. Выпитое вино ещё не выветрилось и я был немного пьян. Сгур это понял, решил поправить сказанное, но сделал только хуже, когда спросил:
–Так чьё теперь Кампо Моро будет?
Я моргнуть не успел, как моя рука сама повернулась и ударила его кулаком по подбородку.
С него слетела шляпа, сам он качнулся назад, ошарашено глядя на меня. Зятья его подхватили, один из них поднял твёрдую от пота шляпу.
У них была и коса, и вилы, а у меня только кинжал слева на поясе, втроём они могли бы меня в порошок стереть. Но они промолчали.
Я быстро пошёл к переправе. На нас оттуда смотрели. Половина народа всё видела и делилась впечатлениями с остальными.
– Хамло злобное, – сказал Сгур за моей спиной. Негромко, но я услышал.
Я не остановился, не вернулся. Потом сожалел, что сгоряча ударил Сгура. Не остановился и когда один из зятьёв Сгура крикнул мне вслед:
– Тупой мизиец.
Я этого не понял. Думал уже о замке и о своей любви к баронессе.
Прошёл мимо пустующей виселицы, стоявшей у подножия холма – между селом и замком. Дорога в крепость вьётся, как изнурённая на равнине змея, с усилием вползающая на гору. Местами вырубленная в скале, местами вымощенная колотым камнем, она изгибалась вокруг холма, чтобы телеги с хлебом и оливковым маслом могли добираться до складов барона. Последняя петля дороги на голом, постоянно вырубаемом, только лишь кое- где поросшем мелкими кустиками холме, вывела меня к воротам. Оттуда была видна и вся огромная равнина, и река, текущая далеко внизу, под обрывом. Первый ряд крепостных стен низкий, за ним – высокие башни, стоящие близко друг к другу и соединённые зубчатыми стенами, сложенными из серого камня вперемешку с жёлтыми брусками.
У ворот на стуле, держа копьё, сидел Фану, напыщенный пикардиец, с таким видом, будто он маршал, а не serjans a pie, пеший оруженосец.
– Здорово! – сказал я ему, – Из Сицилии каталонцы что-ли идут?
– Из Сицилии отправились, – ответил он неохотно, – Уже в Монемвасию прибыли.
– Где наши? В вестиере убираются ? – усмехнулся я. Он промолчал.
Vestiarre – помещение в замке, где надевались боевые доспехи.
Упомянутое место приводилось в порядок всем воинством замка, с полудня до заката, и оттуда все выходили с красными лицами и заплетающимися языками.
Я миновал переплетение башенок, проходов и лестниц, поднялся и сверху увидел, как въезжает во внутренний двор тяжело нагруженная повозка с оливковым маслом из маслобойни. Прошёл мимо вестиера, не заглянув к тем, кто там находился, и повернул к круглой башне.
Земная твердь стоит на трёх китах. И на трёх других китах держится наш мир – oratores, bellatores, laboratores. Священники, кюре и монахи, которые за всех нас молятся. Затем следуют воины, скрепляющие мечами земной порядок. И, наконец, работающий люд- крестьяне и горожане, купцы и ремесленники, чей труд всех кормит. И кто не стоит на спине одного из этих трёх китов – тяжко ему. Он никто, отщепенец. Из каких я был? Вместе с мамой мы ухаживали за оливами вокруг дома и удобряли их, имея возможность собирать помёт в голубятне замка. По отцу принадлежал к архонтскому роду. И кто я такой? И что мне делать? Стать трубадуром? Трубадур поначалу прислуживает при дворе графам и баронам. И слагает настоящие песни, а не те корявые, которые я по ночам сочинял для баронессы.
Круглая башня снаружи была квадратной, но внутри круглой, как бочка, украшенной гобеленами нежных расцветок поверх сурового камня стен. Огромный камин и стол рядом с ним. В швах каменной кладки, заполненных известковым раствором,торчали гвозди, на них висели секиры, копья и щиты.
Я хотел быть весёлым и непринуждённым, но, когда она повернула голову в мою сторону и слегка улыбнулась, смог лишь скованно произнести:
– Донна!
– Никита! – воскликнула она, будто я не приходил два раза в неделю и не говорил ей, что любовь через глаза проникает в сердце влюблённого.
Молчал. Смотрел на её лилейно-белое чело, носик и золотые волосы, окружившие переливчатый блеск глаз.
– Никита, – повторила она и замолчала. Потом сказала просто: – Я думала о тебе.
Я молча поклонился.
– Мой Персиваль, ты должен служить. Так больше не может продолжаться. Твоя мать была по закону римской гражданкой.
Персиваль – храбрый, но несколько неотёсанный рыцарь.
Я снова поклонился, не стал возражать. Да, моя мать числилась латинянкой, хотя крестьяне раскланивались с ней как со своей и звали в крёстные своих детей: «Кирия Марио, ты ведь нам не откажешь?»
– Буду служить Вам, донна Элеонора, и никому другому. До самой смерти служить буду.
– Служи моему супругу. А, значит, и мне.
Потом она сматывала тонкую хлопковую нить в клубок, а я натягивал руками моток пряжи и наклонял их вправо и влево, чтобы нить шла ровно.
– Думала о тебе, – повторила баронесса и у меня ослабли ноги, – И о себе думала. Когдбыла в твоём возрасте... Девушка из знатного рода – Куртенэ. Высокородней ещё поискать надо. И знаешь, как плакала, когда меня выдавали за простого рыцаря. Но
тогда моя мать сказала: «Кто смиряет гордыню, завтра возвысится. А с чванливых – жизнь спесь собьёт». Я тогда смирилась и теперь у меня супруг барон, пэр, с замком. И ты должен смириться. Ты ещё очень молод. Тебе надо начать с самого низа и затем возвыситься, если так решит судьба.
Сматывала клубок она быстрыми, ловкими движениями, не отрывая взгляда от нити, лишь время от времени поглядывая на меня синими спокойными глазами.
– Хотя ... Ещё и счастья хочется, – промолвила она тихо, – Разве у меня нет права хоть на самую малость того, чем жизнь не баловала?
Я молчал, в смятении не зная, что говорить.
– Барон спрашивал о грамоте. Ты её не принёс?
– Завтра принесу.
– Тебе пора идти.
Уходить не хотелось, да я и не собирался домой. Не хотел служить её супругу, барону. Хотел вечно стоять, держа на руках моток пряжи, и чтобы эта пряжа не заканчивалась, сколько бы клубков не наматывали её длинные пальцы с нежными, прозрачными ноготками. Хотел слушать её милые остроты, ловить её ласковый взгляд каждый раз, когда перепутывались нитки.
Девушки-служанки, оставившие нас вдвоём, вбежали в зал и присели в реверансе перед госпожой – пришёл барон.
Слышны были его крики:
– Лопатой пришибить этого мерзавца! Пусть этот бастард мне только попадётся!
– У мамы он, – звонким, как колокольчик, голоском, злорадно сообщила Люнет.
Сначала я не понял, о ком он говорит, и удивился, что так испугались служанки, с ними он обычно был ласков. Да и с остальными окружающими барон всегда был любезен. Ну, или почти всегда. Сейчас же он был просто в бешенстве. Поскольку он неожиданно смутился, увидев меня, я понял, что говорил он именно обо мне.
– Никита...
– Господин! – я отвесил ему поклон.
Он посмотрел на меня, заговорил с женой, повернулся и сел за стол, глядя на огонь в камине. Потом встал – бесшумный, как кошка, огромный, с могучими плечами.
– Принёс грамоту?
Я покачал головой и снова поклонился.
– Тебе пора служить. Рыцарь Юсташ через неделю будет здесь. Службу тебе пора начинать, ему или мне. Мы же обещали твоей матери, что тебя не оставим и о тебе позаботимся.
«Позаботитесь?» – подумал я с внезапной яростью, задвинутой глубоко в душу, как рубаха в штаны. «Как? Отдадите земли моего отца рыцарю Юсташу? Он получит феод, мою землю, а я буду ему копьё подавать?»
Злоба грызла меня долгие дни и месяцы, не покидала ни днём, ни ночью, заставляла сидеть взаперти, уставившись в потолок или в холодный очаг.
И эта злость отразилась на моём лице, побагровевшем от прилива крови.
Барону было не привыкать отнимать пашни и угодья то у тех, то у других, иногда и у соседей – баронов, он присваивал земли даже самого герцога де ла Роша, поэтому он знал, что чувствуют ограбленные им. Нельзя быть милостивым к тому, кого ты обидел.
– Ты почему Сгура ударил?
Уже узнал.
– Почему? Он твой виллан, у тебя в подчинении? Спрашиваю, твой виллан или нет? Почему не приносишь грамоту на Малое Кампо Моро? Сколько раз нужно напоминать важному господину Никите?
Виллан- крепостной крестьянин в Западной Европе.
Дьявол, который мешает людям спокойно жить, ткнул меня пальцем в бок. И вместо того, чтобы промолчать, кланяясь до земли, начать давать обещания, что тут же побегу, посреди ночи переплыву реку, но принесу эту проклятую грамоту, я взял со стола клубок хлопковых ниток, домотал его и перекатил через стол к моей донне.
В тот же миг почувствовал на своём затылке грубые пальцы, стиснувшие мою голову и пригнувшие её к столу. Боль сковала шею, стало трудно дышать.
–Ты не достоин даже воды подать госпоже баронессе! Не то, чтобы клубки подкидывать, понял?
Происходило нечто неслыханное. Барон, всегда ласковый или равнодушный, плющил меня железной рукой, размазывая по корявым доскам.
– Понял? Друг ты наш Никита! – он отпустил меня и я освободился от его пальцев, ломавших мне шею.
Повернулся к нему, не сказав ни слова. С опущенной головой, покорной. Или нет – набычившись.
Тогда он меня ударил. Замахнулся коротко и врезал. Как я сегодня Василису Сгуру. Открытой ладонью, сбоку, за ухом.
Подождал, пока я выпрямлюсь после полученной оплеухи, и снова влепил мне затрещину – скорее толкнул, чем ударил. Когда же я отшатнулся в сторону, почти до земли, прибил меня к полу уже сжатым кулаком. В моей голове что-то затрещало. Упал возле камина, на дрова, приготовленные для очага.
– Сир! – воскликнул далёкий нежный голос. Тот же, который до этого говорил мне: – Никита!
Я униженно валялся на поленьях, которые врезались в моё тело, казалось, они мне рёбра сломают.
У меня и мысли не было бунтовать против законного, данного Богом господина. Такое мне и в голову не приходило. Равно как и посягать на его драгоценную жизнь. У меня был кинжал – я о нём и не вспомнил. Медленно поднялся.
Моя рука выпрямилась и пошла дугой от плеча вместе с с сухой палкой маслинового дерева. Толстой, как кулак, прошлогодней, твёрдой, как железо.
Бог или дьявол, но кто-то направляет наши десницы. Дерево, предназначенное для огня, угодило в нижнюю челюсть сеньора барона де Клари. И снова неожиданность - челюсть сместилась в сторону и осталась так торчать.
