Buch lesen: "Духоборец. Вор любви"

От автора

История сия происходит в те времена, когда вместо рублей были сребренники; когда время текло не по часам, а по солнцу и лунам; когда мерили не километрами, а вёрстами; и когда языком правили иные законы... слово «мір» означало вселенную, а «мир» — покой между людьми; когда приставка «без-» писалась только через «з», ибо «бес» — не приставка, а сущность, о коих мы еще поведаем... Так что когда вы встретите в книге «безконечный» или «безсмысленный» — знайте: это не опечатка, а примета того древнего мира, где волшебство существовало не только на страницах книг, но и наяву; где ведуны ходили среди людей, а города носили имена, данные не картой, а судьбой.

Девичьи Ручьи

Моросило. На окраине села Девичьи Ручьи неизвестный конь ступил копытами в грязь размокшей от дождя дороги и стоял теперь, терпеливо ожидая распоряжений хозяина. Сидевший верхом незнакомец, облаченный в накидку, сидел неподвижно, словно лишенный дара двигаться, и смотрел вдаль. Затем дёрнул вожжи, и черный конь двинулся вперед, преодолевая месиво и скользь мостовой.

Серое небо вечерело.

На другом конце села в домишке ремесленника Тихомира Колесо, в комнате с камином, деревянным столом и кроватями по углам, разгорелась ссора.

— Как можно? — боязливо негодовал Тихомир. Пальцы его тряслись.

— Так надо, — говорила его жена ледяным голосом, но будто лёд вот-вот готов был вскипеть.

Тощий сгорбившийся Тихомир имел лицо морщинистое и худое, покрытое уже седыми небрежными волосами. Всем своим видом он походил на совершенного старика, хотя было ему в действительности немногим за сорок. Его жена, женщина среднего возраста с черными глазами, в фартуке, вечно потирающая руки так, будто испачкалась в муке, напротив, казалась моложе своих лет. Её волосы, вероятно, бывшие когда-то черными, теперь начинали блекнуть седыми прядьми, отчего казалось, будто были покрыты пылью. В их доме вот уже как много лет не было свободного воздуха от её гнёта.

— И нечего тут рассусоливать, — громко чеканила она. — Завтра же с заутренней торговой повозкой спровадим в город и дело с концом.

Говорила она о девочках, двух дочерях Тихомира от первой жены. Те в эту минуту забились в угол и плакали. Дочери ремесленника, шестнадцати и осемнадцати лет от роду, светловолосые и голубоглазые, были уже женственно красивы. Их бледные от страха лица выражали теперь совершенный ужас и отчаяние.

Дождь за окном усиливался.

— Как можно? Девиц отправлять на службу в мужицкую таверну в большом городе? Там же одна пьянь да бог весть что... Что с ними там станет?.. — жидким голосом стонал старик.

— Ничего! Поработают твои ненаглядные, авось ума и прибавится, — потирала руки молодая старуха.

— Они ведь совсем девочки ещё...

— Девочки, — подтвердила та. — Которые в скорости станут женщинами.

И лицо её искривилось в гримасе злорадства, примешанной ехидной улыбкой. Этот её намёк стался всем троим так страшен, что отец и две дочери будто падали теперь в черную пропасть, охваченные безысходностью и кошмаром; девочки словно уже были опорочены.

— Не.. не.. — робко простонал старик.

— Молчать! — стукнула женщина кулаком по столу. — Не перечь, болван! Или забыл, кому обязан всем своим существованием!

Тихомир силился что-то возразить, но не мог, словно все его члены сковали цепи. Грозная же жена его, прочитав в глазах мужа хилые потуги воспротивиться, лишь яростно сверкнула черными маленькими глазками, будто плетью огрев несмышленого волчонка, и безкомпромисно бросила:

— Скажи им, пусть собираются. Утром в путь.

Девочки, и без того уже с мокрыми от слёз лицами, разрыдались еще больше и бросились к отцу. Все трое сжались в объятиях, покрытые горем, отчаянием и ощущением наступающей грязи.

На улице вконец стемнело.

— Довольно, — надменно протянула мачеха. — Довольно!

Гаркнула она и хотела было опять стукнуть кулаком по столу, но внезапно дверь в их дом громко распахнулась и ударилась о стену. За дверью сверкнула молния. На пороге стоял незнакомец в блестящем от дождя плаще, голову его покрывала накидка, из-под которой виднелся разве что выступающий вперёд подбородок.

Все замерли. Повисла тишина.

Первой из всех, наконец, отошла мачеха.

— Кто таков? Чего надобно?

Незнакомец вошел и закрыл дверь.

— Чего надобно, я тебя спрашиваю, — начала приходить в свою прерванную ярость та.

— Ты! — прогремел незнакомец и сурово указал на неё пальцем, словно указывая на преступника среди подсудимых. — Оставишь их в покое и покинешь это место!

— Да кто таков, откуда тут взялся? — рычала старуха.

Человек в плаще медленно снял накидку. В свете камина осветились его светлые волосы и острое лицо. Строгий взгляд его блестел таинственно и молчаливо. На замерших лицах старика и дочерей осветилось странное чувство, отдалённо напоминавшее надежду.

— Вон! — вскричала мачеха. — Вон из моего дома!

Она схватила длинную палку и высоко размахнулась, желая огреть ею гостя и прогнать, как прогоняют незваную кошку. Незнакомец в мгновение ока выхватил тонкий меч и неуловимым взмахом рассёк палку пополам. Мачеха шмякнулась на пол и взгляд её стал ошарашенным. Человек направил на неё клинок, по которому проскользнул зеленый луч, остановившийся на самом его острие и глядящий теперь прямиком на женщину.

— Оставь, «Мучитель»! — грозно и медленно молвил незнакомец. — Оставь этих людей.

— Будь по-твоему, сударь, — внезапно залепетала мачеха и тон её сменился, будто придворная дама говорила с господином.

Чужестранец развернулся и, как будто бы, собирался к выходу. В этот момент старик случайно кинул взгляд на жену, но совершенно не узнал её. Быть может, это тусклый свет их жилища так освещает её? Вместо в меру молодой женщины он увидал почти уже полную старуху с седыми волосами и сморщенной кожей, лицо которой было черно и страшно, а глаза горели ни то черным, ни то красным. Вмиг старуха вскочила и члены её напомнили Тихомиру щупальца огромного паука. Она, так же по-паучьи, прыгнула на незнакомца, и полёт её был неестественно насекомым. Человек в плаще внезапно развернулся, в руке его вспыхнул огненно-карий пучок света, и он молниеносно выстрелил им в человеко-паучье существо, отчего тварь взорвалась черными лентами и красными искрами, исчезнув и оставив от себя горький дым в вчистом воздухе.