Buch lesen: "ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ"
Дорогой читатель!
Первый том остался позади. Там, в пороховом дыму Семилетней войны, я попытался показать вам, как рождаются корни. Как русский солдат, пройдя через огонь Цорндорфа и славу Кунерсдорфа, через триумф берлинского взятия и горечь предательства, обретал ту самую опору, которая не даёт упасть даже тогда, когда кажется, что земля уходит из-под ног.
Теперь - второй том. «Древо и Корсиканец».
Время - 1805-1814. Эпоха, когда Европа содрогалась под сапогом человека, который возомнил себя властителем мира. Эпоха, когда старый мир рушился, а новый ещё не родился. Эпоха, в которой Россия встала стеной между Европой и тем, кто хотел проглотить её целиком.
Наполеон Бонапарт. Корсиканец. Человек, который начал свой путь с порта Аяччо, а закончил - на острове Святой Елены, в изгнании, с разбитой армией и разбитой душой. Его имя гремело по всей Европе. Короли дрожали перед ним, народы склонялись, империи рушились, как карточные домики, от одного движения его руки. Он считал себя наследником Рима, новым Цезарем, тем, кто перепишет историю по своей воле.
Но была одна страна, которая не склонилась. Была одна вера, которую он не смог сломить. Был один народ, который не предал.
И эта страна - Россия.
Почему «Древо и Корсиканец»?
Потому что здесь наша Берёза уже не просто росток, не просто тонкий саженец, который только пускает корни в промёрзшую землю. Здесь она - Древо. Крепкое, высокое, с могучими корнями, которые уходят глубоко в русскую землю. Древо, которое выдержало бурю Семилетней войны, выдержало предательство союзников, выдержало смерть императрицы и перемену курса. Оно выстояло. И теперь оно стоит, раскинув свои ветви над полями России, готовое к новому испытанию.
А Корсиканец - это Наполеон. Тот, кто хотел срубить это Древо. Тот, кто думал, что его топор острее, его рука сильнее, его воля твёрже. Он ошибался.
Этот том - не только о войне. О сражениях и походах, о дыме Аустерлица и пожаре Москвы, о льдах Березины и триумфе Парижа. Это - о выборе. О том, что значит быть русским, когда вокруг рушатся все ориентиры. О том, как вера в Бога и любовь к земле становятся той единственной опорой, которая держит человека, когда всё остальное исчезает.
Здесь снова будут Берёзовы. Егор, сын отца Александра, внук Емельяна. Он продолжит путь своего рода, путь, который начался в 1756 году на полях Пруссии. Он пройдёт через отступления и победы, через горечь потерь и радость освобождения. Он будет стоять у Бородинского редута и у Бранденбургских ворот. Он увидит Москву в огне и Париж в цветах.
И как в первом томе, когда его прадед Емельян входил в Берлин в 1760-м и жители встречали его как освободителя, так и во втором томе Егор встанет у тех же стен. И жители снова выйдут на улицы с цветами и слезами радости, потому что русские пришли не как завоеватели, а как те, кто освобождает от тирании. Потому что русские несут не рабство, а свободу. Потому что русские - это правда.
И так будет всегда. Каждый раз, когда наша армия доходит до Берлина, жители встречают её как освободителей. Так было в 1760-м. Так будет в 1813-м. Так будет и тогда, когда мы снова дойдём до тех стен.
Но здесь будут и другие. Те, кто пошёл за Наполеоном. Те, кто поверил, что «просвещение» лучше веры, что золото и свобода важнее чести и долга. Те, кто думал, что там, на той стороне, лучше.
Их судьбы - тоже часть этой истории. Потому что они - тоже мы. Те, кто ошибся. Те, кто заблудился. Те, кто выбрал не ту дорогу.
Я не осуждаю их. Я показываю их путь. Чтобы мы помнили: выбор, который мы делаем сегодня, имеет последствия. И не только для нас, но и для тех, кто будет после нас.
Повторенье - мать ученья.
Эту пословицу мы знаем с детства. Но в ней - глубокая правда, которая относится не только к учёбе, но и к жизни, к вере, к истории.
Повторение - это не скука. Это основа. Это то, на чём держится мир. Земля повторяет свой путь вокруг солнца каждый год. Времена года сменяют друг друга - весна, лето, осень, зима - и снова весна. Колосья вырастают из зерна, которое упало в землю, и снова дают зерно. Молитва повторяется в храме изо дня в день, из года в год, из поколения в поколение. И в этом повторении - сила.
Так и в истории.
Каждое поколение заново проходит через одни и те же испытания. Война, предательство, надежда, победа. Каждое поколение делает свой выбор. И каждое поколение учится на ошибках предыдущих - или не учится.
Поэтому в этом томе, как и в первом, ты снова встретишь три книги. И в каждой книге - тринадцать глав. Итого - тридцать девять глав во всём томе.
Почему три?
Потому что три - это число Святой Троицы. Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой. Единый Бог в трёх ипостасях. Так и этот том - единая история, но рассказанная в трёх книгах, каждая из которых отражает одну из граней духовного пути нашего героя и нашей страны.
Книга первая. «Шаг в пропасть» (1805 - весна 1812) - это книга о начале. О том, как мир катится в пропасть, и человек стоит на краю, не зная, есть ли там дно. Это книга о страхе и надежде. О том, как вера рождается в предчувствии бури. О том, как человек учится доверять Богу, даже когда вокруг одна тьма.
Книга вторая. «1812. Огненная метель» (июнь - декабрь 1812) - это книга о страдании. О том, как вера проходит через огонь. Когда Москва горит, когда товарищи падают, когда кажется, что надежды больше нет. Это книга о том, как человек, стоя на пепелище, всё равно продолжает верить. Потому что он не может иначе.
Книга третья. «Берлин-1813. Освободители» (1813-1814) - это книга о триумфе. О том, как вера приводит к победе. Но победа эта не просто над врагом - победа над собой. Над страхом. Над сомнением. Над соблазном предать.
Три книги - три шага. Начало, страдание, победа духа. Так устроена жизнь христианина. Так устроена судьба России.
Почему тринадцать?
Потому что повторенье - мать ученья.
Каждая книга - тринадцать глав. Тринадцать раз мы возвращаемся к одной и той же истине. Тринадцать раз нам напоминают: вера - это не про то, чтобы не бояться. Вера - это про то, чтобы идти, даже когда страшно. Тринадцать раз мы видим, как герои падают и встают, сомневаются и находят опору, теряют и обретают.
Тринадцать - число апостолов вместе с Христом. Двенадцать учеников и Сам Господь. Полнота. Истина. Путь, который ведёт к свету. И каждый раз, когда ты читаешь новую главу, ты делаешь ещё один шаг по этому пути.
Почему тридцать девять?
Потому что повторенье - мать ученья.
Три книги по тринадцать глав - это трижды тринадцать. Тридцать девять. Это число Калининградской области. Той самой земли, где начинался путь наших героев. Кёнигсберг, Восточная Пруссия. Земля, которая помнит и Семилетнюю войну, и Наполеона, и Великую Отечественную. Земля, которая стала русской после Победы. Земля, на которой сегодня живут потомки тех, кто воевал.
Но есть и другой смысл.
Тридцать девять - это трижды повторённая полнота. Три Символа веры, каждый из которых раскрывается в тринадцати свидетельствах. Это напоминание о том, что история не уходит в прошлое. Она живёт в названиях городов, в памяти народа, в вере, которая не угасает.
И ещё одна особенность этого романа, которую ты, возможно, уже заметил в первом томе.
Каждая глава начинается с погоды.
Это не случайность. И не литературный приём ради красоты.
Погода - это голос мира, в котором живут герои. Она не просто фон. Она - участник событий. Она дышит вместе с ними, страдает вместе с ними, радуется вместе с ними.
Когда в Петербурге - тревожная осень с пронизывающим ветром и свинцовыми облаками, это не просто осень. Это предчувствие войны. Это дыхание истории, которая вот-вот начнётся.
Когда над Бородинским полем встаёт туман - холодный, липкий, непроглядный, - это сама смерть затаила дыхание перед тем, как броситься в бой.
Когда в освобождённом Берлине наступает ясное, солнечное утро, и снег тает на глазах, - это сама природа празднует победу. Это весна, которая приходит не только на землю, но и в сердца людей.
Погода в этом романе - это зеркало. В ней отражается состояние мира. Тревога, надежда, боль, радость - всё это написано на небе, на ветре, на снегу, на дожде. И герои чувствуют это. Они живут не только в истории, но и в природе, которая их окружает.
А заканчивается каждая глава - молитвой.
Или тем, что к молитве ведёт.
Это тоже не случайность. Война - это время, когда человек чаще всего обращается к Богу. Когда всё остальное отнимают, остаётся только вера. Когда смерть рядом, молитва становится последней опорой. Когда надежды почти нет, она становится единственным светом.
Каждая глава - это путь. От погоды - к молитве. От внешнего - к внутреннему. От мира, который рушится, - к Богу, который остаётся.
Так устроен этот роман. Так устроена жизнь. Так устроена вера.
И если ты внимательно читал первый том, ты уже заметил одну важную вещь.
Мы уже брали Берлин. В 1760 году. И жители выходили на улицы с цветами. Потому что знали: русские пришли не грабить. Русские пришли освобождать.
Мы брали его снова в 1813-м. И снова нас встречали как освободителей.
А то, что будет в 1945-м, - это уже в третьем томе. Но ты и сам знаешь, чем это закончится. Знаешь, потому что мы помним. Потому что это - наша история. Потому что это - наша правда.
Трижды мы освобождали Европу. Трижды мир видел, что русский солдат приносит не рабство, а свободу. И трижды те, кто пытался нас остановить, уходили в историю - побеждённые, разбитые, забытые.
А сейчас…
Время другое. Враг другой. Но суть та же.
Мы идём. Не для того, чтобы завоёвывать. Для того, чтобы освобождать. Не для того, чтобы отнимать. Для того, чтобы защищать. Не для того, чтобы разрушать. Для того, чтобы нести мир.
Мы идём. И мы дойдём. Как всегда.
Для тех, кто не понял с первого раза. Для тех, кто не понял со второго. Для тех, кто не понял с третьего.
Мы идём к вам.
Вы думаете, что можете спрятаться за границами, за договорами, за ложью. Вы думаете, что мы устали. Вы думаете, что мы забыли.
Мы не забыли.
Мы помним 1760-й. Мы помним 1813-й. Мы помним 1945-й.
И мы помним, что тот, кто думает, что может победить Россию, - ошибается.
Ошибался Фридрих. Ошибался Наполеон. Ошибался Гитлер.
Ошибаются и те, кто сейчас думает, что они сильнее.
Я пишу этот роман не для того, чтобы пересказывать историю. История уже написана. Я пишу его для того, чтобы напомнить: мы - русские. И русский - это не про паспорт, не про тело, не про деньги. Русский - это про выбор. Про то, что ты готов защищать свою землю и свою веру, даже когда весь мир против тебя. Про то, что ты не предаёшь. Про то, что ты идёшь до конца.
И тот, кто выбирает другую сторону, - тот тоже часть этой истории. Как предостережение. Как урок. Как напоминание о том, что правда всегда побеждает, а ложь остаётся ни с чем.
Наполеон думал, что он - властелин мира. Он ошибался. Мир принадлежит тем, кто верит. Тем, кто любит. Тем, кто не сдаётся.
Древо не сдаётся. Корсиканец ушёл в историю. А Древо стоит до сих пор.
И пока есть хотя бы один человек, который помнит, кто он, и который готов идти до конца, - Россия будет жить.
Этот том - о таких людях.
И о тех, кто забыл.
Берёзовы не сдаются. И мы не сдадимся.
С Богом,
Анатолий Шигапов
ТОМ ВТОРОЙ. «ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ» (1805-1814)
КНИГА 1. «ШАГ В ПРОПАСТЬ» (1805 - весна 1812)
Глава 1. Тени над Европой
Петербург, осень тысяча восемьсот пятого года, стояла в том году на редкость тревожная и смутная, словно само небо, затянутое свинцовыми облаками, которые низко нависали над городом, предчувствовало те великие потрясения, которые должны были обрушиться на Европу и Россию в ближайшие годы. Это была та осень, когда даже привычный, всегда оживлённый гул столицы казался приглушённым и настороженным, когда люди на улицах говорили тише обычного, словно боялись, что их слова могут быть услышаны кем-то, кто принесёт беду. Город встречал вечер холодным, пронизывающим ветром с Невы, который, словно невидимая метла, гнал по мостовым пожухлые, мокрые листья, собравшиеся в небольшие кучи у стен и заборов, и гнал по каналам, вздымая тёмную, холодную воду, заставляя её плескаться о гранитные набережные с тем глухим, ритмичным звуком, который напоминает о том, что время неумолимо, что оно течёт, как эта вода, и ничего не может остановить его. Храм Спаса на Крови стоял в серых сумерках, и его купола, ещё не успевшие полностью погаснуть, отсвечивали тёмным золотом последних лучей уходящего солнца, словно пытаясь удержать уходящий день, словно прощаясь со светом, который уже не вернётся до утра, словно молясь о том, чтобы этот свет вернулся снова.
Внутри храма было тихо, так тихо, что слышно было, как ветер завывает в щелях старых дверей, как он скребётся в стены, пытаясь проникнуть внутрь, и как лампады, мерцая, отбрасывают жёлтые, трепетные блики на потемневшие лики икон, на те святые лики, которые смотрели на мир с вековой мудростью и печалью, которые видели столько войн, столько слёз, столько страданий и столько надежд, и которые теперь смотрели на новые испытания, грядущие на Россию. Пахло ладаном, воском и старым, тёплым деревом, и этот запах, смешанный с холодным, осенним воздухом, который проникал сквозь неплотно прикрытые двери, создавал ту особую, торжественную атмосферу, которая бывает в храмах перед великими событиями, перед тем, как судьба народов будет решаться на полях сражений, перед тем, как история сделает свой новый, неумолимый поворот.
Отец Александр Берёзов стоял у алтаря, перебирая чётки, и его пальцы, привычные и спокойные, с той лёгкостью, которая достигается только годами постоянной молитвы, скользили по деревянным бусинам, которые были отполированы до блеска его прикосновениями, которые помнили столько молитв, столько слёз, столько надежд. Ему было уже под сорок, и годы служения, годы забот о пастве, о её радостях и печалях, о её рождениях и смертях, оставили свой след на его лице: седина уже тронула его виски, сделав их серебряными, и лицо его, обрамлённое седеющей бородой, носило следы той глубокой, внутренней сосредоточенности, которая бывает у людей, посвятивших свою жизнь служению Богу, у людей, которые слышали исповеди и видели человеческие души в их самой сокровенной глубине, у людей, которые несли на своих плечах тяжесть чужих грехов и чужих страданий. Он был священником в этом храме уже пятнадцать лет, и за эти годы он видел многое - войны, смену императоров, радости и горести своих прихожан, рождения и смерти, свадьбы и похороны, веру и отчаяние, надежду и безнадёжность.
Но сегодня его душа была неспокойна, ибо вести из Европы, те вести, которые доходили до Петербурга через курьеров и дипломатов, были тревожны, как предвестники бури, как тот далёкий, ещё не слышный гром, который уже предвещает грозу: французский генерал Бонапарт, тот самый корсиканец, которого уже называли императором, который уже короновал себя в соборе Парижской Богоматери и заставил папу Римского присутствовать при этом, двигался с армией на восток, сокрушая одно королевство за другим, как волна смывает песчаные замки, как ураган сметает всё на своём пути, и его тень, тень этого корсиканского выскочки, который смел старые династии и перекроил карту Европы, ложилась на всю Европу, на все её народы, на все её государства, на все её церкви и на все её святыни.
Он подошёл к иконе Спасителя, и его глаза, усталые и мудрые, с той глубокой, проницательной мудростью, которая приходит с годами служения, вглядывались в лик Христа, в Его страдающие, милосердные глаза, которые смотрели на него с иконы, которые, казалось, видели все его мысли и все его страхи, и он перекрестился широко, размашисто, чувствуя, как его пальцы касаются лба, груди и плеч, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его любовь к России и вся его тревога за её судьбу, вся его готовность принять любые испытания, которые могут выпасть на их долю:
- Господи, сохрани Россию, сохрани наш народ, сохрани нашу веру, сохрани наши святыни, сохрани наши храмы и наши семьи. Не дай врагу попрать нашу землю и наши церкви, не дай безбожнику разрушить то, что создавалось веками, не дай гордыне и злобе победить любовь и смирение, не дай тьме поглотить свет, который Ты зажёг на этой земле. Ты видишь сердца людей, Ты знаешь, кто идёт на нас с мечом, и Ты знаешь, что мы не ищем чужого, мы защищаем своё, мы защищаем то, что Ты дал нам, то, что мы любим и за что готовы умереть.
В храм, бесшумно ступая по каменным плитам, которые были отполированы ногами тысяч прихожан, которые помнили столько молитв и столько слёз, вошёл молодой офицер - его сын Егор. Ему было двадцать два года, и его лицо, ещё юное, но уже тронутое той серьёзностью, которая появляется у людей, осознающих свою ответственность перед Богом и перед Отечеством, было сосредоточено и серьёзно, с тем выражением, которое бывает у людей, стоящих перед выбором, от которого зависит их жизнь и их судьба. Он служил в казачьем полку, в том самом полку, который должен был стать щитом России на её западных границах, и только что вернулся из штаба, где ему сообщили о предстоящем выступлении, о том, что война уже началась, что враг уже на пороге. В его руках была папка с бумагами, и его шаги, когда он подходил к отцу, были тихи и почтительны, с той осторожностью, которая бывает у людей, когда они входят в храм, когда они понимают, что находятся в святом месте. Он снял шапку, и его светлые волосы, уже немного влажные от осенней сырости, упали на лоб, и он остановился перед отцом, ожидая его слова, его благословения, его напутствия.
- Отец, - сказал он, и его голос был тих, но в нём слышалась та твердая решимость, которая была в его роду, которая передавалась от отца к сыну через поколения, которая была в его прадеде Емельяне, когда он шёл на Берлин, и в его деде, и в его отце, - я пришёл просить твоего благословения, твоего благословения на путь, который может стать последним, на ту дорогу, которая может привести меня к смерти, но которую я должен пройти, потому что я - Берёзов, и я не могу предать свою веру и свою честь.
Отец Александр повернулся к нему, и его глаза, встретившись с глазами сына, потеплели той тихой, отцовской любовью, которая бывает у людей, когда они видят продолжение своего рода, когда они видят в своих детях тех, кто продолжит их дело и их веру, когда они понимают, что их жизнь имеет смысл, что она не была напрасна:
- Что случилось, сын? Что привело тебя сюда в этот час, когда город уже погружается в темноту, когда все готовятся ко сну, когда только мы, служители Божии, бодрствуем и молимся за мир? Что за тревога в твоём голосе, что за решимость в твоих глазах?
- Наш полк отправляют на запад, - ответил Егор, и его голос был спокоен, хотя внутри всё дрожало, хотя его сердце колотилось в груди, как птица в клетке, готовая вырваться наружу, готовая улететь в неизвестность, - говорят, Наполеон разбил австрийцев под Ульмом, разгромил их армию в пух и прах, и теперь он идёт на Вену, и никто не может остановить его, никто не может преградить ему путь. Император Александр хочет, чтобы мы выступили ему навстречу, чтобы мы остановили его, пока он не дошёл до наших границ, пока он не перешёл ту черту, за которой начинается наша земля. Война уже на пороге, она уже здесь, она уже стучится в наши двери, она уже зовёт нас на поле брани.
Отец Александр вздохнул, и в его груди поднялась та тихая, горестная тревога, которая бывает у отцов, провожающих сыновей, у отцов, которые знают, что могут больше никогда не увидеть их, что могут никогда не обнять их, не услышать их голоса, не увидеть их улыбки. Он взял со стола крест, и его руки, сухие и тёплые, с той уверенностью, которая приходит только от веры, которая не нуждается в доказательствах, сжали его, и он благословил сына, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его любовь и вся его надежда, вся его душа, которая была открыта перед Богом и перед сыном:
- Иди, Егор, иди с Богом, иди с миром, иди с верой, иди с той верой, которую наши предки пронесли через все испытания, через все войны и все страдания. Помни: ты - Берёзов, ты - продолжение нашего рода, ты - наследник той веры, которую наши предки пронесли через огонь и воду, через смерть и страдания, через все те испытания, которые только могла послать им судьба. Твои предки защищали Россию и веру, они шли через огонь и воду, через смерть и страдания, и они не сдались, они не предали, они не отступили, они не потеряли веру, даже когда всё было против них. И ты должен сделать то же, ты должен быть достоин их памяти и их веры, ты должен быть достоин того, чтобы носить имя Берёзова. Да хранит тебя Господь, да хранит тебя Пресвятая Богородица, да хранят тебя святые угодники Божии, да хранят тебя все те, кто ушёл до тебя и ждёт тебя в вечности.
Егор поцеловал крест, и его губы коснулись холодного металла, который хранил тепло стольких молитв и стольких слёз, и в его душе поселилась та тихая, спокойная уверенность, которая бывает у людей, когда они знают, что идут по правильному пути, что они не одни, что за ними стоит Бог и их предки, которые ждут от них подвига, которые верят в них и молятся за них.
Неделю спустя, когда осенний ветер уже стал по-настоящему холодным, пронизывая до костей и заставляя людей кутаться в шинели, и когда первые заморозки уже побелели на траве, Егор стоял в строю казаков на плацу за городом, на том самом плацу, где когда-то его дед и прадед проходили военную подготовку, где они учились владеть саблей и конём, где они готовились защищать свою землю. Осенний ветер, пронизывающий и сырой, с той особенной, ледяной колкостью, которая бывает только в конце октября, когда зима уже дышит в затылок, пробирал до костей, но солдаты держались бодро, ибо знали, что они - защитники своей земли, что они идут на войну не ради славы и не ради наград, а ради того, чтобы защитить свои дома и свои семьи, свою веру и свою честь. Рядом с ним стоял молодой казак по имени Петро - весёлый, круглолицый, с вечной улыбкой, которая не сходила с его лица, даже когда речь шла о войне и смерти, о той тёмной, неизведанной пропасти, которая ждала их впереди, о той судьбе, которую они не могли изменить. Он поправлял свою шапку, которая постоянно сползала на глаза, и его глаза, живые и смешливые, с той озорной искоркой, которая всегда горела в них, смотрели на Егора с тем любопытством, которое бывает у людей, когда они хотят узнать, кто идёт с ними рядом, кто будет их братом по оружию, кто разделит с ними все тяготы и опасности.
- Слышь, Егор, - сказал Петро, и его голос был бодр, хотя в нём слышалась та тревога, которая жила в душе каждого солдата, который понимал, что идёт на войну, который знал, что может не вернуться домой, - говорят, Наполеон - это зверь, настоящий зверь, который не знает пощады, который не знает жалости, который не знает милосердия. Он не щадит никого: ни женщин, ни детей, ни стариков, ни священников, ни церквей, ни храмов, ни икон, ни святынь. Он как саранча, всё пожирает на своём пути, всё уничтожает, и ничего не остаётся после него, только пепел и пустота, только пламя и развалины.
- Я слышал, - ответил Егор, и его глаза были устремлены на запад, туда, где ждала война, туда, где уже горели костры вражеских лагерей, где уже звучали звуки чужих труб, где уже готовились к битве тысячи и тысячи людей, - я слышал многое о нём, и о его армии, и о его победах, и о его жестокости. Но я также слышал, что Бог сильнее любого зверя, и что правда на нашей стороне, и что Господь не оставляет тех, кто верит в Него, тех, кто идёт по пути правды и не сворачивает. Мы идём не ради славы и не ради наград - мы идём ради правды, ради того, чтобы защитить свою землю, свою веру и свои семьи, ради того, чтобы наши дети и внуки могли жить в мире и покое.
- А ты верующий, Егор? - спросил Петро, и в его голосе слышалось то любопытство, которое бывает у людей, когда они хотят понять, что движет другим человеком, что даёт ему силы идти вперёд, даже когда всё вокруг рушится.
- Верю, - спокойно ответил Егор, и в его голосе была та сталь, которая рождается из веры, та твердая, непоколебимая уверенность, которая не нуждается в доказательствах, которая не требует подтверждений, - мой отец - священник, мой дед и прадед брали Берлин с верой в Бога, они шли на врага с молитвой на устах, с крестом в руках и с верой в сердце. Я не предам их веру, я не предам их память, я не предам ту связь, которая соединяет меня с ними через поколения, через века, через время. Я - Берёзов, и я буду идти до конца, как они шли, как они верили, как они умирали за веру и за Родину.
Петро посмотрел на него с тем уважением, которое бывает у людей, когда они видят чужую твёрдость, когда они видят человека, который знает, за что он идёт в бой, который не боится ни смерти, ни боли, ни самого дьявола, и перекрестился широко, размашисто, чувствуя, как его пальцы касаются лба, груди и плеч:
- Тогда я с тобой, Егор, тогда мы вместе, как братья, как те, кто делит одну веру и одну судьбу. Если Бог с тобой, если вера твоя крепка, то и я не отстану, я буду с тобой до конца, я буду с тобой в огне и в воде, я не оставлю тебя, я не предам тебя. Мы будем вместе, как братья, как те, кто прошёл через огонь и воду, как те, кто не боится ни смерти, ни ада.
В тот же вечер, когда сумерки уже сгустились над городом, и на улицах зажглись первые фонари, которые бросали жёлтые, расплывчатые круги света на мокрые мостовые, и в воздухе запахло сыростью и холодом, и ветер начал стихать, готовясь к ночи, в храме Спаса на Крови отец Александр служил молебен о воинстве, о тех, кто уходил на войну, о тех, кто должен был защищать Россию и её веру, о тех, кто должен был стать щитом между врагом и их семьями. В церкви было полно народу - жёны, матери, дети, сёстры провожали своих мужей и сыновей на войну, и их лица, бледные и встревоженные, с той особенной, щемящей печалью, которая бывает у людей, провожающих своих близких в неизвестность, когда они не знают, увидят ли их снова, были освещены жёлтым, трепетным светом свечей, которые горели перед иконами. Горели свечи, и их свет, колеблющийся и живой, отражался в слезах прихожан, и этот свет, смешанный со слезами, создавал ту особую, пронзительную атмосферу, которая бывает перед разлукой, когда сердца сжимаются от боли, а души ищут утешения в вере, когда кажется, что даже сам воздух дрожит от напряжения и скорби.
- Господи, - возгласил отец Александр, и его голос, чистый и звучный, как колокол, как тот звон, который разносится над городом и напоминает о вечности, разносился под сводами храма, проникая в каждое сердце, в каждую душу, в каждого человека, стоявшего в этом храме, - защити воинов наших, защити тех, кто идёт на поле брани, тех, кто не боится смерти, тех, кто готов отдать свою жизнь за ближних своих! Сохрани их от стрел вражеских и от коварства, от пули и сабли, от голода и холода! Даруй им мужество и веру, чтобы они не дрогнули в час испытания, чтобы они не отступили перед лицом врага, чтобы они сохранили свою честь и свою веру, чтобы они вернулись домой живыми и невредимыми!
Прихожане пали на колени, и их движение было единым и стройным, как движение одного огромного, живого организма, как тот единый порыв веры, который объединяет всех в один миг, и их голоса слились в единый хор молитвы, в тот хор, который поднимался к небу и достигал престола Всевышнего. В первом ряду стояла Надежда, жена отца Александра, с дочерью Катериной, и её лицо, бледное и встревоженное, с той внутренней болью, которая бывает у матерей, когда они отпускают своих детей в неизвестность, когда они не знают, увидят ли их снова, было освещено светом свечей, и в этом свете, в этих слезах, была вся её любовь и вся её вера. Она держала в руках икону Богородицы, ту самую, которая была в её семье несколько поколений, которая прошла через все войны и все испытания, и её губы шевелились в беззвучной молитве за сына, за его жизнь, за его веру, за его возвращение, за то, чтобы он выжил и вернулся домой.
Когда служба окончилась, и прихожане начали расходиться, и их шаги, тихие и печальные, звучали на каменных плитах, которые были отполированы ногами тысяч людей, к отцу Александру подошла старуха в чёрном платке, и её лицо, морщинистое и испуганное, с тем выражением отчаяния, которое бывает у людей, когда они не знают, что делать, когда они теряют надежду, было мокрым от слёз, которые текли по её щекам и падали на её платок:
- Батюшка, мой внук уходит на войну, и он даже не крестился, он не знает Бога, он не верит в Него, он не хочет слышать о вере, он смеётся над святынями и над молитвами. Что мне делать? Как мне спасти его душу? Как мне помочь ему, если он не хочет слышать о вере, если он отвернулся от Бога?
Отец Александр взял её руку, и его рука, сухая и тёплая, с той доброй, отеческой нежностью, которая бывает у старых священников, которые знают, как утешить страждущую душу, сжала её ладонь, и он сказал, и его голос был тих, но в нём слышалась та глубокая, утешительная мудрость, которая бывает только у пастырей, у тех, кто видит в каждом человеке душу, а не тело, кто знает, что такое боль и страдание, и кто умеет утешать и наставлять:
- Молись, матушка, молись за него, не переставай молиться, не переставай верить, не переставай надеяться. Господь видит сердце каждого, Он знает, кто ищет Его, даже если не говорит об этом вслух, даже если отвернулся от Него. Если он уверует - Господь примет его, и его душа будет спасена, и он будет спасён, и он вернётся к вере, как возвращается блудный сын в дом отца. А ты молись за него, и вера твоя спасёт его, ибо нет больше силы, чем сила материнской молитвы, которая доходит до самого Бога и смягчает самые жестокие сердца.
Старуха заплакала, но в её глазах зажглась та надежда, которая бывает у людей, когда они слышат слова утешения, когда они понимают, что их молитва не останется без ответа, что их вера не напрасна, что Господь слышит их и не оставляет их.
Армия выступила, и её движение, медленное и неуклонное, с той неотвратимой силой, которая бывает у судьбы, было как движение огромного, живого существа, которое двигалось навстречу своей судьбе, навстречу своей смерти или своей победе. Колонны солдат, их шинели и мундиры, которые уже начали покрываться дорожной пылью, телеги с провиантом, пушки и повозки - всё это растянулось на несколько вёрст, и их движение, с тем скрипом колёс и топотом тысяч сапог, было как ритмичный стук сердца огромного, живого существа, которое дышало, двигалось и жило своей жизнью. Егор ехал в седле, и его рука сжимала нательный крест, который передавался в его роду от прадеда Емельяна, который был свидетелем всех их побед и поражений, всех их радостей и печалей, и этот крест, старый и потёртый, с выщербленными краями, был для него символом веры и связи с предками, символом того, что он не один, что за ним стоит его род и его вера, что он продолжает их путь.
