Buch lesen: "Do Rovuma ao Maputo. Записки военного переводчика в Мозамбике"

Дехтярёв А. В.

От Ровумы до Мапуту

Записки военного переводчика в Мозамбике

Дисклеймер

— You are Just A Figment Of My Imagination

«Men In Black»

Все, кто узнал себя в этой книге, ошибаются. Вне зависимости от того, что они об этом вопросе думают.

Все совпадения с реальными людьми, живыми, умершими, пропавшими без вести, уехавшими в Мапуту или в Москву, оставшимися в Лишинге, служившими в Четвертой Пограничной бригаде в провинции Ньяса, носившими погоны, халаты, капуланы, белые перчатки или дырявые поло, являются не только случайными, но и несуществующими в природе. Даже этих детей, выступающих перед балконом моей квартиры, скорее всего уже нет, принимая во внимание, что средняя продолжительность жизни в то время в стране была около 30 лет.

Описанные события происходили давно, далеко и в условиях, где даже официальные документы иногда выглядели странновато и содержали слова типа «крокодил». Тем более, бумажный ежедневник с записями был изъят из моей квартиры и, очевидно, уничтожен каким-то лицом, имевшим к ней доступ. Таких лиц было … — одно. Память же — инструмент ненадёжный и вообще малопонятно до сих пор, как он работает, хотя в данном случае все события отпечатались в мозгу с эйдетической четкостью и на самом деле ежедневник с записями не нужен и его изымали зря.

Эта книга не является историческим расследованием, служебным отчётом, обвинительным заключением, медицинской справкой, партийной характеристикой или руководством по выживанию. Это художественно-документальная попытка положить на жесткий диск то, что само не хочет забываться. Так что, если кто-то всё-таки узнал себя, других или начальство, прошу перечитать первую фразу. Возможно, вас там вообще не было. А если были — простите, не в реальности моей матрицы. Хотя вот эти люди были со мной, подтверждаю реальность каждого.

Оглавление

Дисклеймер

Вступление

Почти одинаковые языки

Самолёт Москва — Аден — Мапуту

А что, Лишингу ещё не взяли?

Зеленая, зеленая трава. Для козы на аэродроме

Червоточина длиной в жизнь

Осколки былой роскоши

Папайя в контексте международного культурного обмена

Мотострелковый взвод в зимнем лесу

Сауна – Фауна

Алюминиевые огурцы на брезентовом поле

На их хрупких плечах держится мир

Весь этот джаз

Курица, как средство для переговоров с африканскими духами

Джентльмены не портят виски льдом

Человек с машамбы

Товарищ майор, а почему у тебя такие большие зубы?

Нарисуй себе партийный билет

Абсолютно неправильные глаголы

Кто пилил дверь в ночи?

Военная теория относительности или кто кого охранял

Черной-черной ночью в черной-черной Африке

Обмылки

Чудеса термодинамики

Подмосковье со сколопендрой

Съедено крокодилами

Если ещё найдёте

Экологически чистое мышление

Лев на пороге

Инициация

Продолжение банкета

Её Высочество Катчулима в трёх частях

1. Высокие технологии

2. Бар первого мира

3. Родничок

Идеологическая диверсия

Рыбалка у виллы Саморы

Подсвинок

Рынок

Банановое счастье

L85A1 — Не гонись за красотой

Контрольный выстрел

Сын полка

Международная панорама

Ща-Вам-Не-Ша

Консул, эвакуация и политические оттенки примуса

Приём по учебнику дипломатического протокола

Пир во время чумы

Chumbo – свинец

Львы на артиллерийской позиции

Зажёванная плёнка

Кони привередливые на Антильских островах

Амулет по ту сторону объективной реальности, данной нам в ощущениях

Заключение. Авокадо с крупной солью

Вступление

«Война есть лишь продолжение политики иными средствами».

Карл фон Клаузевиц, «О войне»

От наших коллег добиться информации о том, что реально происходило в Мозамбике в конце 80-х годов 20 века, очень сложно. Везде стоит классификация: «Секретно, перед прочтением съесть!» (эта надпись была даже на правилах по проведению чемпионата по преферансу в Лишинге, отработанная и прошитая по полному циклу штабной культуры). Пришлось обратиться за разъяснениями к вражеским голосам в виде справки ЦРУ.¹

Кто хочет деталей, может пойти в читальную комнату ЦРУ и проверить самому. Кто не хочет — даю краткое изложение, чтобы понимали контекст эпохи.

В справке ЦРУ Мозамбик рассматривался как одна из важных точек советского влияния в Южной Африке. Главная мысль документа: Москва пыталась оживить и усилить своё присутствие в стране, но её возможности были ограничены слабостью режима ФРЕЛИМО, гражданской войной, экономической разрухой и зависимостью Мапуту от внешней помощи.

ЦРУ видело Мозамбик не изолированно, а как часть южноафриканского узла: ЮАР, Малави, Зимбабве, Танзания, Ангола, советско-кубинское влияние, партизанские войны, порты, коммуникации и баланс сил в регионе. В близких по теме справках ЦРУ прямо формулировало, что Южная Африка была для СССР зоной большого потенциала, где Москва могла использовать конфликты и нестабильность в своих интересах.

В документе подчёркивались периодические визиты советских самолётов Ил-38, (Прим. автора: Ил-38 — это не транспортник, а морской патрульный и противолодочный самолёт, созданный на базе Ил-18); сам факт их патрулирования важен как признак советского военно-морского интереса к мозамбикскому побережью и Индийскому океану. В то же время поставки вооружений указывали на попытку СССР активизировать свои позиции в Мозамбике.

По оценке ЦРУ, СССР не «списал» Мозамбик даже после сепаратных соглашений Мапуту с ЮАР и сохранял намерение продолжать военную и ограниченную экономическую помощь. Это важно: американцы видели советскую помощь не как романтическую «дружбу народов», а как инструмент удержания режима ФРЕЛИМО в советской орбите.

Военное присутствие СССР описывалось через несколько направлений: советники, поставки вооружений, транспортная авиация, использование аэродромов и портов, а также регулярные заходы советских военно-морских, торговых, рыболовных и исследовательских судов в мозамбикские порты. По данным справки, в середине 1980-х годов в Мозамбике находилось около 800 советских военных советников. Документ также рассматривал возможность расширения советской военной помощи, поставок современного вооружения и, при ухудшении ситуации, привлечения кубинских боевых частей

Документ прямо фиксирует, что советские транспортные самолёты Ан часто использовали мозамбикские аэродромы, а с середины 1983 года два Ан-12 с советскими экипажами обеспечивали логистическую поддержку (могу подтвердить лично).

При этом в американской оценке чувствуется скепсис: Мозамбик был для СССР ценным, но проблемным активом. Режим ФРЕЛИМО был политически близок Москве, но страна была бедной, война разрушала коммуникации, экономика была слабой, а РЕНАМО продолжала создавать угрозу выживанию государства. Поэтому советское влияние было значительным, но не всесильным.

СССР не контролировал ситуацию полностью.

Американская логика была такая: Москва влияет, снабжает, советует, но не может волевым решением превратить Мозамбик в устойчивое социалистическое государство.

Что касается информации с нашей стороны, то из найденного позднее с военно-исторической стороны, могу предложить посмотреть вот этот материал.

Ну и конечно, у меня есть свой взгляд на всё это, и, собственно говоря, ради него эта книга и написана. Она о Мозамбике тех лет — вернее, о малой, но в значительной степени экстремальной его части. Мозамбик был страной, которая пыталась жить между революционной риторикой, бедностью, войной и повседневным выживанием. После независимости власть находилась в руках ФРЕЛИМО, главной партии страны, объявившей курс на социалистическое строительство, а против неё воевала РЕНАМО, которую в официальной речи часто называли просто «бандитами». Это была гражданская война без понятной линии фронта: блокированные дороги, засады, перебои снабжения, страх перед поездкой за город, слухи, дырявые границы, беженцы, голод и люди, для которых слово «завтра» не всегда означало гарантированное будущее.

Каждый день официальная радио заставка перед новостями начиналась бодрыми словами:

Do

Rovuma

ao

Maputo

-

uma

s

ó

na

çã

o

— «От Ровумы до Мапуту — одна нация». Тогда это воспринималось почти как заклинание: северная река Ровума на границе с Танзанией, столица Мапуту на юге, вся страна будто стягивается одной фразой в единое политическое тело. Бодрые мотивы доносились из простеньких мозамбикских радиоприёмников —

Xirico

.

Но никакого единства нации, конечно, не было: была карта, на которой это единство уже нарисовали; были лозунги, где его уже провозгласили; были газеты, писавшие так, будто оно давно состоялось. А в жизни между Ровумой и Мапуту лежали тысячи километров бедности, войны, страха, своих маленьких миров и людей, которые часто не понимали не только того, что делается в столице, но и того, что происходит в соседней деревне. Это была страна, где автомат Калашникова изображён прямо на государственном гербе, — редкий случай, когда символика не прячет реальность, а почти честно её предъявляет.

Там якобы строили социализм. Во всяком случае, так говорили в газетах, на собраниях и в официальных речах. Но человек на улице чаще всего не имел ни малейшего представления, что именно строят за его спиной. Его интересовало другое: есть ли сегодня еда, будет ли свет, можно ли достать мыло.

Газеты писали о революционной сознательности, борьбе, международной солидарности и зверствах врага. Иногда появлялись рассказы о каннибализме бандитов, и теперь трудно было понять, где в них правда, где военная пропаганда, а где сама война уже так перемешала одно с другим, что отделить факт от устрашения стало невозможно. Но в любом случае эти статьи читались не в спокойной библиотеке, а в стране, где ночью было странно, если не стреляли, где солдат могли бить палками перед строем, где шаман предупреждал о штурме, где мыло становилось валютой, а сводки потерь включали строку «съедено крокодилами».

Советский человек приезжал туда с набором готовых представлений: о дружбе народов, помощи молодым государствам, социалистической ориентации, прогрессивных силах, братских армиях, международном долге и, конечно, о возможности подзаработать. Всё это звучало правильно ровно до тех пор, пока не сталкивалось с конкретной жизнью.

А конкретная жизнь всегда сильнее формулы: она пахла керосином, пылью, потом, фасолью с жучками, катчулимой, дешёвым виски, джутовым шпагатом, нищими и грязными казармами, а ещё сухой травой Ньясы.

Из этих осколков сознания и появилась эта книга как осмысление того, что было, но уже остывшей головой, попытка вспомнить, что происходит с человеком, когда он слишком рано и слишком близко сталкивается с чистым смыслом чужого языка и жизни — ещё до того, как этот смысл успели спрятать в приличные слова.

Почти одинаковые языки

«Сущность дела остаётся для нас чем-то посторонним;

главный же вопрос заключается в окладах и преимуществах, присвоенных должности».

М. Е. Салтыков-Щедрин

Здесь надо уточнить одну важную вещь, без которой многие дальнейшие истории выглядят неполно. Нас послали переводчиками португальского языка после трёх месяцев форсированной переподготовки с испанского.

Переход преподавали офицеры так называемого «Ускора», вернувшиеся из страны после годового курса и доучивавшиеся затем до полноценного диплома. Это было обучение из первых рук, очень близкое к реальности, классное время без излишка теории и идеологического давления, хотя не обошлось и без подрывов устоев: от них исходили разные байки вроде той, как они вывезли домой обезьяну под плащом на руке, предварительно напоив её водкой. О других историях применим фигуру умолчания.

Три мощных года испанского, конечно, давали фундамент. Фундамент был очень приличный: романская грамматика, латынь в подвале, знакомые корни, похожая логика фраз, привычка к артиклям, временам и прочей европейской роскоши. Но фундамент — это ещё не дом. Стены португальского следовало построить в рекордные сроки — «пятилетку за три месяца».

Высшие чины объяснили это просто:

— Вам там помогут более опытные товарищи. Постепенно войдёте в курс дела.

Слово «постепенно» потом не раз всплывало в памяти. Как спасательный круг, набитый кирпичами. Очевидно, кто-то где-то опять ляпнулся с прогнозированием потребности в языках. Испанский есть, португальский нужен, людей нет, дыру затыкать надо. Заткнули нами. В советской системе это называлось решением кадрового вопроса.

На выездной комиссии генерал взял наши личные дела, посмотрел и спросил:

— Так они же испанский изучали?

Возникла очень короткая, но показательная пауза.

Помощник генерала быстро всё решил:

— Да это почти одинаковые языки, товарищ генерал.

Генерал подумал.

— А, ну тогда пусть едут.

Вот так испанский переводчик становится португальским переводчиком. Хотя, грех жаловаться — в ближайшем кругу у меня есть пример баснословного переучивания с амхарского языка на арабский!

Генерал, уже отпустив меня в Мозамбик с легкой руки помощника, вдруг решил придать происходящему военную ипостась, в чем он явно чувствовал себя увереннее чем в романо-германской филологии и спросил громовым голосом:

— А из БТР сходу они стреляли? Подготовка по гранатомётам есть? Нет? Вы куда их отправляете? На прогулку что ли?

Естественно, через день мы уже стояли с утра на полигоне Кантемировской дивизии. Была распутица, ветер. Грязь по колено. Та самая русская учебная грязь, из которой, вероятно, потом вырастает офицерская зрелость. Мы бросали гранаты из разбитого до такой степени окопа, куда граната вполне могла закатиться назад. Галочка в личном деле появилась. Родина могла спать спокойнее: переводчик португальского языка в случае необходимости умел хотя бы бросить гранату в правильную сторону. Один из курсовых офицеров, выпускник МосВОКУ, решил блеснуть перед салагами: прыгнул в БМП и решил показать класс. Правда, недалеко уехал — с ручника не снял, о чем ему без толку кричал солдат-срочник. Расслабляет настоящих офицеров работа с гуманитариями!

Помощь «старшего товарища», который заранее, до моего приезда, уже с нетерпением прибыл в Мапуту, оставив старших товарищей на произвол судьбы, выглядела тоже скромно, но символично. Он оставил мне блокнотик реально интересных терминов: «оперативная разработка», «подстава» и прочие выражения, которые, возможно, должны были сразу ввести меня в тонкую ткань работы.

Вводили, конечно. Только не туда, куда обещали. Постепенное погружение оказалось выбрасыванием в омут с берега. Ну и ситуация и обстоятельства ещё сверху как багром притапливали, чтобы быстрее погружался и не всплывал с лишними вопросами.

В первые двадцать четыре часа после прибытия в Мапуту автобус посольства возвращался с сеанса кино, и в него лоб в лоб врезался мини-грузовик. Удар был такой, что мотор ушёл в кабину, где сидел мозамбиканец, пьяный до посинения, если это слово здесь вообще применимо буквально, и с обоссанными штанами. Потом появились полиция, ночной госпиталь, полицейское разбирательство, анализы крови и, естественно, перевод всего этого добра, которого в учебниках не водилось. Вот вам и обещанная постепенность: португальский язык, видимо, решил не ждать, пока я войду в курс дела, и сразу вошёл в меня сам. Такой метод обучения трудно повторить в учебниках, но эффективность у него была чудовищная — на адреналине всё запоминалось с первого раза и на всю оставшуюся жизнь.

А потом была Лишинга. Трудно себе представить первую неделю там, если не понимать этой предыстории. Совещание начальства пограничной бригады, провинциальных войск, схемы, кроки, штабы, планы взаимодействия, какие-то направления, роты, заставы, дороги, граница, противник, потери, снабжение, связь. Люди садятся за стол и начинают работать, потому что у них война и им некогда думать, что у переводчика португальский язык три месяца назад ещё только строился из испанских кирпичей. Ну что они должны были сделать?

Сказать:

— Товарищи, переводчик новый, давайте говорить медленно, объяснять термины, повторять, делать паузы, а лучше вообще отменим совещание на месяц, пока он войдёт в курс дела?

Смешно? Ну вот и всё. Никто ничего не отменял, медленнее не говорил и педагогических скидок не делал. Война не является языковым курсом с постепенным нарастанием сложности. Она сразу выдаёт тебе текст уровня C2, написанный кровью, страхом, картами, аббревиатурами, чужим произношением и необходимостью не ошибиться там, где ошибка может стоить дорого.

Зато работало это погружение страшно эффективно. Только форму после перевода можно было выжимать. Слово, услышанное в обычной аудитории, может вылететь через час, а слово, услышанное в штабе, где все смотрят на карту и через тебя сейчас пройдёт решение, остаётся навсегда. Термин, который ты один раз вытащил из чужой скороговорки и вставил в русскую фразу так, что тебя поняли, уже не забывается: он входит не в словарь, а в нервную систему. Так я и переходил на португальский — не по карточкам, не по диалогам «в аэропорту» и «в ресторане» и не по добрым упражнениям с ключами в конце учебника, а через аварию посольского автобуса, через пьяного водителя с мотором в кабине, через госпиталь, через полицейское разбирательство, через совещания, где на столе лежали кроки, а на лицах людей было написано, что им нужен не студент, а работающий переводчик прямо сейчас.

И только не спрашивайте меня, почему я не посмотрел нужное выражение «выезд на встречную полосу» или «в состоянии алкогольного опьянения тяжёлой стадии» в смартфоне. Очень прошу. Не надо.

Потом мне по жизни ещё не раз пришлось переключаться между испанским и португальским. И не просто между двумя языками в академическом виде, а между их живыми разновидностями: два разных испанских, два разных португальских. Испанский, который звучит в Мадриде, не равен испанскому в Уругвае. Португальский Бразилии и португальский Африки тоже только теоретически считаются одним языком.

В конце концов именно эта многолетняя языковая чехарда и подтолкнула меня написать книгу «Дети Паганеля. Как перейти от испанского языка к португальскому». Не академический трактат о родстве романских языков, а практическую инструкцию для человека, которого жизнь внезапно перекидывает с одного берега на другой и говорит: Плыви! Жаль, что в тот момент такой книги не существовало. В Лишинге она мне бы пригодилась больше, чем блокнотик с терминами вроде «оперативная разработка» и «подстава».

Самолёт

Москва

—

Аден

—

Мапуту

All Animals Are Equal. But Some Animals Are More Equal Than Others.

Все животные равны, но некоторые животные более равны чем другие. “

Джордж Оруэлл, книга «Скотный двор»

Из Москвы мы вылетали летом, прилетали в Мозамбик в условную зиму. Это упрощало логистику, не нужно было тащить зимнюю одежду.

Была Москва, лето, духота, суета перед отъездом и гражданские костюмы, которые нам выдали как людям, временно превращённым из военных в почти штатских. Костюмы были из спец распределителя. Это звучит внушительно.

«Спецраспределитель» — словосочетание, от которого советский человек сразу начинал чувствовать веяния из жизни советской элиты. Там могло лежать всё: Микояновская колбаса из спеццеха, импортная ветчина в банке, форма, которая была чужда советскому образу жизни, икра помимо кабачковой и восхитительный финский плавленый сыр «Виола». Нам вынужденно выдали оттуда импортные костюмы, рубашку, галстук и обувь. Не потому, что нас хотели избаловать, а потому, что советский человек за границей должен был выглядеть так, чтобы за него не было совсем уж стыдно, и чтобы никто не признал в тебе военного раньше времени.

В этих костюмах мы были похожи не на военных специалистов, а на делегацию молодых инженеров, которых случайно отправили не на выставку, а на гражданскую войну.

Перед вылетом был инструктаж. Инструктаж проводили люди серьёзные, из «Десятки» Генштаба. Они говорили уверенно, спокойно, с выражением лиц, на которых лежала большая государственная ответственность. Проблема была только в том, что они, кажется, не имели никакого понятия, куда именно мы едем.

Это выяснялось сразу же по прибытии. Они знали слово «Мозамбик», понимали, что страна дружественная, что там жарко, что надо вести себя достойно и нельзя болтать лишнего. Всё это были важные знания, но Мозамбик от этого не становился понятнее.

Нам объяснили, что обычной связи не будет. Совсем. Ни телефона, ни нормальной почты, ни человеческого «мама, я жив». В случае крайней необходимости можно будет отправить телеграмму на почтовый ящик Генерального штаба. Это звучало почти уютно. Почтовый ящик. Где-то в Москве, среди этажей, дверей, папок, дежурных офицеров и вечного запаха бумаги, существовал ящик, в который можно было теоретически отправить телеграмму в Африку. Телеграмма должна была пройти через пространство, войну, тропики, бюрократию и какой-то вид военной связи.

Самолёт Москва — Аден — Мапуту казался не рейсом, а длинной географической шуткой. Большинство было военными, врачами, сотрудниками посольства, мозамбикскими офицерами, возвращающимися из военных училищ СССР. Заглянул одному из них, из училища ПВО, в открытую записную книжку: он там повторял закон Ома на уровне средней школы! Логичный состав, но мы также сидели в салоне с какими-то футболистами (те, кто их отправлял в Мозамбик, вероятно выжили из ума). Это, между прочим, очень распространённый способ управления миром людьми, не имеющими понятия, чем они управляют.

В то время в самолётах разрешали курить — да—да, это было действительно так давно! И хотя места курильщиков вроде были отделены, это была периодическая душегубка в воздухе. Ну ни о каких видео-аудио развлечениях на борту тогда тоже ничего не знали. Разве что с борта посмотрели на ночной Каир.

В Адене самолёт открыл двери, и в салон вошёл свежий воздух — не просто воздух, а целое государство запахов, первый воздух за границей. Он пах морем, керосином, специями, паром, потом, раскалённым бетоном, чем-то сладким, чем-то рыбным, чем-то древним и чем-то таким, чему в русском языке не было названия. Может быть, оно и было, но в словарях для военных переводчиков его не давали.

Я тогда впервые понял, что есть запахи, которые не переводятся. Аденский залив дышал рядом, как большая сауна. Мы вышли в аэропорт и сразу почувствовали, что попали не за границу, а за край привычного мира.

Сотрудницы аэропортового дьюти-фри были из такого мира: на руках у них, почти до локтей, были изысканные, тёмные узоры. Это была хна — временная краска из растения, которой на Востоке расписывают кожу вместо татуировок. Для меня это выглядело так, будто у них на руках эзотерические татуировки, только не буквами, а цветами, завитками и линиями. Мы смотрели на эти руки с тем уважительным недоумением, с каким советский человек смотрел на всё, что не было предусмотрено инструкцией.

Сотрудники посольства и торгпредства суетливо затоваривались электроникой, виски, коньяком. Оперировали при этом потусторонними предметами — зелеными бумажками, за которые в СССР ещё совсем недавно могли и расстрелять. Они чувствовали себя элитой, с нами не пересекались. В будущем мы увидели эту деловую суету и толкотню подобных людей у корыта с этими бумажками, полученными за распродаваемые остатки Советского Союза.

Нам, «к счастью», никаких таких бумажек нам не дали. Трудно было бы представить, что было бы, если бы туалеты в аэропорту были бы платными или мы где-нибудь застряли при перелете по техническим причинам! (Мосье, же не манж па сис жур. Гебен зи мир битте этвас копек ауф дем штюк брод!). Но зато нам разрешили вывезти рубли, только 30 рублей и только десятками! Красные червонцы — «десятки», очевидно, имели некий сакральный смысл, там было написано что они обеспечиваются золотом! Некоторое расстройство, конечно, вызвало то, что в аэропорту не выстроились менялы, кричащие «Камбио! Камбио! Рубли!». Ну и в дьюти-фри их почему-то не брали.

По талонам Аэрофлота в аэропорту нам дали по железной банке горького апельсинового сока — наверно давили со шкурками. Потом нас снова посадили в самолёт. Там была влажность. Влажность была как в бане. Из системы охлаждения самолёта пошёл и стелился пар. Настоящий белый пар. Он стелился по салону, как театральный туман перед выходом главного призрака. Кто-то нервно пошутил, что мы горим. Кто-то сказал, что если горим, то не надо открывать иллюминатор.

Самолёт взлетел, дальше был сон, а проснулся я уже над Мозамбиком, и вот тут всё учебное, политическое, газетное, телевизионное и лекционное вдруг провалилось вниз, уступив место настоящей земле.

Внизу лежала настоящая саванна из школьных учебников по географии, где рядом обычно стоят сугубо теоретические слова наподобие «баобаб», «антилопа» и «экваториальный климат». Только теперь это была не картинка и не схема: местами рыжая земля, зелёные оазисы, пятна кустарника, редкие деревья и тонкие тропинки, которые неизвестно куда вели и неизвестно откуда возвращались. Поднимались дымы костров — тонкие серые столбы дыма так спокойно выходили из земли, будто война, бедность, история и политика были где-то далеко, а человек всё равно утром разжёг огонь, потому что без огня нельзя сварить еду.

И я увидел стадо жирафов. Сначала я решил, что это ошибка зрения. Потом понял, что ошибки зрения не ходят стадами. Они двигались внизу, медленно и нелепо, как существа, придуманные ребёнком, который ещё не знает, что животные должны быть устроены правдоподобно. Длинные шеи, тонкие ноги, пятна. Всё как в телевизоре. Только телевизор почему-то оказался под самолётом. Вот тогда меня и пробрало полным, физическим пониманием, что я больше не в рассказе о мире. Я внутри мира. Африка перестала быть страницей в книге. Она стала твердой землёй под крылом. Это был первый настоящий шок. Не последний, конечно. Но первый всегда работает лучше всех. У него ещё нет конкурентов.

Аэропорт Мапуту встретил нас большой, бедной и красноватой от пыли пустотой. На патио стоял один-единственный самолёт — наш, и это производило странное впечатление: в Москве самолёты были как автобусы, только с крыльями, а здесь наш борт выглядел как событие государственного значения.

Мапуту встретил нас не жарой, и это было хорошо: в Мозамбике стояла зима, сухой период, поэтому после Адена воздух казался почти прохладным и снова пах иначе. Это была не та Африка из советских передач, где всё непременно плавится, дрожит, а потные негритянки обмахиваются пальмовым листом. Здесь было сухо; свет казался резче, чем в родных краях, потому что солнце висело выше, тени были короче, и всё виделось в красных тонах — везде лежал налёт красной пыли от непривычной глазу краснокирпичной земли.

Багаж разгружали на наших глазах, и это успокаивало: советский человек любил видеть свой багаж, потому что, пока он его видел, он был спокоен. Чемоданы сложили на тележки и повезли в аэропорт, но потом тележки на несколько минут исчезли за какой-то пристройкой.

Всего на несколько минут. В мирное время несколько минут — это пустяк. В Африке гражданской войны несколько минут — это уже элемент биографии.

Когда багаж появился снова и выгруженные чемоданы вынесли в холл аэропорта, один из наших офицеров получил свой чемодан: он был на месте, замки тоже, вид оставался почти приличным, если не считать одной детали — внутри лежал один носок. Один, даже не пара. Это были сильные первые впечатления о стране.

У другого переводчика исчезли новые часы, купленные перед отъездом как инвестиция в ценные активы и, по неосторожности, положенные сверху в чемодан.

Это была моя первая практическая встреча с местной реальностью. До этого у нас был учебник португальского языка, где люди спрашивали дорогу, ходили в ресторан, благодарили товарища и сообщали, что сегодня хорошая погода.

В учебнике никто не писал:

— Уважаемый товарищ, из моего чемодана исчезли часы.

Или:

— Простите, пожалуйста, почему в чемодане остался только один носок?

А зря. Такие фразы нужны в жизни гораздо чаще, чем кажется составителям учебников.

Потом мы заполняли иммиграционные карточки, и это была первая встреча с португальским языком как с реальностью, а не с учебником: на бумажке были не только слова, но и неизвестные реалии. Выяснилось, что мы не военные переводчики, а cooperantes — кооперанты. Слово было странное, вызывало в памяти кооператив и пахло дружбой народов; в нём не было ничего о войне. Cooperante — это человек, который сотрудничает, очень мирная профессия. Мы сотрудничали с действительностью, а действительность была не против подбросить нам новых реалий к осмыслению и сразу начала брать своё в новом, дивном мире.

В холле аэропорта болтался маленький грязный ребёнок лет семи. Именно болтался. Не стоял, не сидел, не ждал родителей. Он был как часть аэропорта: пыль, стекло, сухой воздух, запах керосина и он. Маленький, худой, оборванный, с глазами, которые уже видели больше, чем положено человеку в семь лет.

Для меня это было столкновением не с газетной бедностью, не со статистикой и не с общим рассказом о трудностях развивающихся стран, а с конкретным маленьким, грязным и нищим ребёнком, который стоял рядом, подошёл, что-то сказал, а мы не поняли.

Он повторил:

— Chupa—chups.

Слово прозвучало как пароль. Chupa—chups? Похоже на что-то абсолютно неприличное. Мы были готовы к словам camarada, revolução, passaporte, fronteira, obrigado. В крайнем случае — к слову imperialismo. Но к chupa—chups мы готовы не были.

Ребёнок просил леденец, о котором в СССР не имели понятия. Он знал это слово — а мы нет. Вот это было особенно обидно для военного переводчика. Ты летишь через полмира, чтобы переводить на португальский и с португальского, а первый местный ребёнок в аэропорту знает реалии лучше тебя.

Появился полицейский, который не стал объяснять ребёнку международную обстановку, а просто прогнал его движением руки; ребёнок исчез так же естественно, как растворяется туман при восходе солнца.

Нас посадили не в блестящие и комфортабельные автобусы, а в открытый кузов грузовика.

Это была не машина, а сразу честное объяснение нашего положения в мире: если легковой автомобиль ещё даёт человеку иллюзию частной жизни, то открытый кузов грузовика говорит прямо — ты груз, товарищ, но груз ценный, потому что в костюме. Мы сели на лавки или на что там пришлось сесть, придерживая чемоданы и остатки достоинства; грузовик тронулся, и сразу началось практическое познание теории левостороннего движения. Тут надо объяснить одну вещь.