Buch lesen: "Аварийный ресурс"

Глава 1. Лампы дневного света

Тишина в машинном зале гудела. Этот гул проникал сквозь барабанные перепонки, пульсировал в затылке, смешиваясь с лязгом перфоратора, доносившимся из-за стены. Пахло нагретой пылью, застоявшимся табаком и тем самым сладковатым, тревожным запахом озона, который источает работающее высоковольтное железо.

Николай открыл глаза. Свет был неправильный — мертвенный, зеленоватый, ртутный. Такой свет бывает в больницах, моргах и старых советских НИИ. Он мигал в такт чему-то, что тяжело грохотало под полом.

— Очухался, Николай Степанович?..

Голос — скрип несмазанных петель. Над Савельевым склонилось лицо: кожа в глубоких порах, очки в тяжелой роговой оправе, небритый подбородок. За стеклами — глаза, полные брезгливого сострадания.

Савельев попытался вдохнуть и закашлялся. Воздух был спертый, пропитанный кислым запахом перегара, который, казалось, въелся в саму ткань его одежды. Он поднял руку, чтобы протереть глаза, и замер. Рука была не его.

Он знал свою руку. Сорок пять лет. Длинные пальцы, шрам от укуса на костяшке, татуировка на запястье. Сейчас перед ним была чуждая конечность: опухшая, с обломанными, желтыми от никотина ногтями. Кожа на ладони — грубая, как наждак.

Паника поднялась откуда-то из диафрагмы, сжала горло. Он рванулся вверх, сбрасывая колючее казенное одеяло. Тело слушалось плохо, словно между мозгом и мышцами была вата. Он с ужасом уставился на свои ноги в стоптанных ботинках, на серые мятые брюки.

— Что с вами? — в голосе человека в очках прорезалась тревога. — Сердце? Вызвать скорую?

Савельев с трудом поднялся. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные точки. Он вцепился в край стола, ощутив под пальцами холодный металл и липкий слой засохшего кофе.

— Мне нужно... зеркало, — прошептал он, не узнавая собственного голоса. Голос был хриплым, прокуренным.

— Зеркало? — человек в очках нахмурился. — Громов, вы в порядке?

— Где зеркало? — рявкнул Савельев, и в зале, где гудели вентиляторы, на мгновение повисла звенящая тишина.

Женщина с седым пучком молча кивнула в сторону стеклянной перегородки. Савельев, пошатываясь, двинулся туда, чувствуя спиной взгляды — удивленные, любопытные, откровенно враждебные. Он толкнул дверь, вошел, оперся на холодную фаянсовую раковину.

В мутном зеркале над умывальником на него смотрел чужой человек.

Мужчина лет пятидесяти, выглядевший на все шестьдесят. Одутловатое лицо с глубокими морщинами, мешки под глазами цвета сырой печени. Редеющие, сальные волосы, прилипшие ко лбу. Печать застарелого пьянства и безнадежной усталости во взгляде.

Савельев смотрел в эти глаза и не видел в них себя. Ни одной детали. Ни одной черточки. Он — Николай Савельев, системный аналитик из 2024 года, погиб в перевернувшейся машине. А это тело... оно принадлежало кому-то по имени Николай Громов. Кому-то, кто проиграл жизнь вчистую.

Он открыл кран. Вода была ледяной. Он сунул руки под струю, затем набрал полные пригоршни и плеснул в лицо. Капли попали на серый свитер, на потертый пиджак, висевший мешком. Он снова посмотрел в зеркало. С его чужого лица стекала вода.

Страх не прошел. Он залег на дне, свернувшись клубком, но уступил место холодной, рациональной мысли. Если он попал в 1970 годы (а судя по машине, которая называлась «Минск-32», это они), то у него есть преимущество. Самое ценное преимущество из всех возможных.

Он знает, что произойдет дальше.

Савельев вытер лицо бумажным полотенцем. Оно пахло карболкой и разваливалось на куски. Когда он вернулся в машинный зал, человек в очках уже был не один. Рядом с ним стоял другой — выше, массивнее, в дорогом, хорошо сшитом костюме, который резко контрастировал с серыми халатами. От него пахло хорошим табаком и властью. В руке он лениво крутил массивную золотую зажигалку.

Но прежде чем Николай успел подойти, его взгляд упал на край стола, где лежала раскрытая папка. Это была сводка по передаче электроэнергии за последний квартал. Цифры, написанные аккуратным канцелярским почерком, выглядели странно: все показатели потерь — восемь, восемь и два, восемь и один — ровные, как строй солдат. Таких совпадений в реальной энергосистеме не бывает. Николай, привыкший к шумным данным, мгновенно понял: это не измерения, а подгонка. В его времени за такое увольняли без разговоров. Здесь, похоже, это было нормой.

Он не успел додумать мысль до конца — человек в очках уже указывал на него Звягину.

— Вот он, товарищ Звягин, — сказал человек в очках с противными подхалимскими нотками. — Полюбуйтесь. Гроза отделов статистики. Спит на посту.

Звягин медленно оглядел Савельева с головы до ног. Взгляд тяжелый, оценивающий, как у человека, который привык решать судьбы.

— Громов, — произнес он тихо, но в зале все звуки стихли, даже вентиляторы, казалось, зажужжали тише. — Ты понимаешь, что я должен сделать? Ты понимаешь, что из-за твоего запоя и халатности мы уже три дня не можем свести баланс? Что мне звонили из Госплана?

Савельев смотрел на него. Он знал этот тип людей. В 2024-м они носили другие костюмы и говорили о «капитализации», но суть оставалась прежней. Плохие новости для них — личное оскорбление.

— Я понимаю, что вы злитесь, — ответил Савельев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я только что видел сводку потерь. Цифры выглядят слишком ровными, чтобы быть правдой. Такое впечатление, что их кто-то старательно причесал.

Звягин удивленно поднял бровь. В зале кто-то ахнул. Кто-то из статистов в сером халате быстро перекрестился. Лицо человека в очках вытянулось от ужаса. Слова о «причесанных» цифрах в этих стенах звучали опаснее мата. Они пахли тюрьмой.

— Что ты сказал? — переспросил Звягин тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.

— Я говорю, что та статистика, которую мы отправляем в Госплан, — фикция, — теперь уже прямо произнес Савельев, чувствуя, как от подступающего азарта дрожат кончики пальцев. — Это не измерения, а подгонка под план. И я готов это доказать.

Человек в очках нервно хохотнул, но Звягин даже не улыбнулся. Он смотрел на Савельева с любопытством, как смотрел бы натуралист на неожиданно заговорившую лабораторную крысу.

— И что ты предлагаешь, Громов? — спросил он.

— Дайте мне доступ к лентам с телеизмерениями за последние два года, — сказал Савельев, — и три часа машинного времени. Я покажу вам, где именно мы теряем мощность. Там, где, по бумагам, все чисто, на самом деле дыра.

— Дыра? — переспросил Звягин. — Какая еще дыра? Потери при передаче не превышают восьми процентов.

— Восемь — это по бумагам, — усмехнулся Савельев. — В реальности — гораздо больше. Ваши люди не воруют, товарищ Звягин. Они просто не умеют считать. Или не хотят.

В зале снова стало тихо. Так тихо, что было слышно, как жужжит перегоревшая лампа под потолком. Савельев увидел, как женщина с пучком медленно отодвинулась от него подальше, словно от прокаженного. Он переступил черту, и теперь обратной дороги не было.

— Завтра утром, Громов. В восемь ноль-ноль. Кабинет триста четырнадцать, — произнес Звягин, пряча зажигалку в карман. — Если то, что ты расскажешь, окажется пьяным бредом, ты вылетишь не просто с работы. Ты у меня поедешь за Урал, мести снег. Ты меня понял?

Савельев кивнул. Он понял. Он получил шанс. И он знал: если сейчас, в этом прогнившем от вранья и страха ведомстве, он не построит свою систему доказательств, то через несколько лет этот зал, эти лампы и эти люди просто исчезнут в волне техногенных аварий.

— Понял, — ответил он. — До свидания, товарищ Звягин.

Он повернулся и пошел к выходу, чувствуя спиной взгляд начальника. Он игнорировал шепотки. Ему нужно было найти кабинет этого самого Громова. Кабинет, где, возможно, валяются пустые бутылки и кипы перфокарт с ошибками.

Когда он вышел из зала в полутемный коридор, пахнущий хлоркой и старой штукатуркой, то впервые позволил себе вздохнуть полной грудью. Все его тело ныло. Во рту был привкус железа. Но в голове, впервые с момента пробуждения, звучала ясная, как звон колокола, мысль:

«Я покажу им их будущее. И пусть попробуют его не увидеть».