Buch lesen: "Ард Ри: Последний король Ирландии"

Начало

Я стою на холме над озером Ри, и ветер доносит запах торфа и древней крови, той самой, что пролилась здесь семьсот шестьдесят восемь лет назад. Сегодня я хочу рассказать вам не просто историю, я хочу провести вас по тонкому льду, когда мир Британских островов трещал по швам, и каждый народ выбирал свою судьбу. Вы когда-нибудь чувствовали, как земля уходит из-под ног? Англичане почувствовали это в июне, когда бароны во главе с Симоном де Монфором ворвались в Оксфордский дворец и швырнули королю Генриху III список требований.

«Подпиши, или мы найдем другого короля», — сказали они, и Генрих, трясущийся от страха, поставил свою печать на «Оксфордские провизии». С этого момента английская корона стала игрушкой в руках знати, а окраины королевства: Уэльс, Шотландия и Ирландия, ощутили слабость хозяина как дозволение дышать свободно.

«Генрих Плантагенет — не воин, он монах в короне», — шептались при дворе, и это было правдой. Король, больше любивший искусство и церковные песнопения, чем меч и седло, увяз в собственных долгах и раздавал английские земли своим французским родственникам, чем бесил баронов до зубовного скрежета. Я представляю его лицо в тот момент, когда бароны зачитывали ему провизии: он бледнел, потом краснел, а пальцы его сжимали рукава парчовой мантии так, что трещала ткань.

«Вы не смеете, я помазанник Божий», — прошептал он, но Симон де Монфор ответил: «Бог помазует королей для народа, а не народ для короля, сир».

Генрих сдался, ибо за стенами зала стояла армия баронов, и их мечи были острее любого божественного права, так Англия, ослабленная изнутри, потеряла контроль над тем, что происходило за ее границами.

А за границами, в Уэльсе, поднимал голову Лливелин ап Грифид, человек, которого историки назовут Последним, и не зря. Я слышу его голос в хрониках: «Мой дед объединял Гвинед, мой отец расширял границы, но я, Лливелин, сделаю Уэльс государством».

И он действительно добился того, что в 1258 году все валлийские лорды принесли ему оммаж, такого не случалось со времен короля Грифида, сто лет назад.

«Пока английский король грызется со своими баронами, мы возьмем свое», — сказал он своим воинам, и те, горные стрелки, привыкшие к голоду и ветру, закричали так, что эхо донеслось до Шрусбери. Лливелин знал, что ему нужны союзники, и он протянул руку через море.

Шотландия в тот год видела своего юного короля Александра III, которому едва минуло семнадцать, но он уже понимал больше, чем иные седовласые советники.

«Я не мальчик, дядя, — сказал он Комину, когда тот попытался навязать ему свою волю. — И я помню, что Генрих должен мне тысячу марок за приданое моей матери».

Он собрал армию и двинулся к Джедборо, заявив английским посланникам: «Переговоры будут здесь, на моей земле, и мои люди будут стоять с мечами, пока мы говорим».

Я вижу эту сцену: молодой король, рыжий и гордый, сидит на камне, а английские послы бледнеют, глядя на шотландские копья вокруг, и несмотря на все это, шотландские лорды, тайно и вопреки воле Александра, уже шептались с валлийцами о союзе против Англии. Старые интриги плелись вокруг юного короля, как паутина вокруг мухи.

На севере, в холодных фьордах Норвегии, сидел на троне Хакон IV Старый, и его взгляд был устремлен на юг, к теплым водам Гебридов.

«Англия слаба, Шотландия молода, Уэльс мятежен, — говорил он своим ярлам, попивая медовуху из рога. — Нам стоит лишь показать флот, и они приползут просить мира».

Я представляю его улыбку, холодную, как северный ветер, когда он отказывается от короны императора Священной Римской империи, потому что ему важнее Гебриды и Ирландское море.

«Я не хочу править всей Европой, — сказал он послу папы, — я хочу, чтобы мои корабли стояли у берегов Эрина».

И он послал гонцов и к Лливелину, и к шотландцам, и к ирландцам, предлагая помощь в обмен на вассальную клятву. Но каждый из кельтов знал цену норвежскому слову, и никто не спешил открывать ему свои двери.

Ирландия же была раной, которая гноилась уже сотню лет, с того самого дня, когда норманнские бароны высадились на берегах Уэксфорда. Я брожу по древним курганам Тары и слышу голоса вождей, которые собираются в тайне: «Долго ли мы будем терпеть их шерифов и их налоги? — говорит О'Нейл, стуча кулаком по дубовому столу. — Они сажают наших детей в свои тюрьмы и называют нас дикарями».

Маккарти, старый и мудрый, качает головой: «Поодиночке нас перережут, как овец, нужен один король, нужен Ард Ри». И все взгляды обращаются к Брайану О'Коннору, который сидит в углу и молчит, взвешивая на ладони свою судьбу.

«Почему я?» — спросил он их, поднимая глаза. Вожди переглянулись, и О'Брайен сказал: «Потому что твой дед гнал норманнов с берегов Шаннона, потому что твоя кровь — кровь королей Коннахта, и потому что никто из нас не доверяет друг другу настолько, чтобы отдать свою жизнь под чужое знамя».

Брайан усмехнулся, но в его усмешке была горечь: «Вы дадите мне войско, но каждый из вас будет тянуть одеяло на себя, и когда англичане придут, вы побежите в свои болота».

«Тогда мы все умрем, — ответил Маккарти, — но умрем как мужчины, а не как рабы».

И Брайан понял, что отказываться нельзя, ибо отказ будет предательством, а предательство хуже смерти. Я поднял кубок: «Клянусь камнем Судьбы, я сделаю Ирландию свободной, даже если для этого мне придется сгореть в аду».

Но единство, как я говорил вам, было призрачным, и едва вожди разошлись по своим крепостям, как начались старые свары.

«О'Нейлы хотят командовать авангардом, а мы, О'Доннеллы, что, будем стоять у них за спиной?» — возмущался старый вождь, швыряя на землю свой меч. Брайану пришлось скакать от замка к замку, как нищему, выпрашивающему милостыню, только вместо хлеба он просил воинов и терпение.

«Послушайте меня, — говорил он, стоя перед толпой вооруженных кернов, — если мы не пойдем вместе, нас сожрут по кускам, как волки рвут стадо овец, разбредшееся по полю».

Он говорил о древних королях, о Брайане Бору, разбившем викингов при Клонтарфе, и о том, что нынешний час — единственный шанс, и некоторые верили ему, а некоторые ждали, чтобы ударить в спину, ибо такова природа человека.

Англичане же в Дублине, погрязшие в своих дрязгах, даже не подозревали, что творится у них за спиной. Наместник короля, сэр Джон Фицджеральд, сидел за столом в своем замке и диктовал письмо Генриху: «Ваше Величество, в Ирландии тишина, дикари смирны, налоги собираются исправно».

Я вижу, как его секретарь, ирландец по рождению, прячет усмешку в рукаве, ибо он только что передал донесение О'Коннору. Фицджеральд был уверен, что ирландцы разбегутся при первом же блеске рыцарского доспеха, как это было при Каллане и Хейнсбридже.

«Они варвары, — говорил он своим офицерам, — у них нет дисциплины, нет стратегии, есть только ярость, которая гаснет быстрее, чем горит торф».

Его офицеры кивали, но в их глазах я вижу сомнение, потому что старые солдаты помнили: ирландцы умеют воевать в болотах и лесах.

«Мы разобьем их, когда они выйдут на равнину», — заявил один из рыцарей, и зал загудел одобрительно. Но Брайан О'Коннор не собирался выходить на равнину, он знал свои козыри: засады, болота, ночные набеги и страх, который он сеял в сердцах английских гарнизонов.

«Не дайте им собраться, — приказывал он своим отрядам, — жгите их амбары, режьте скот, перебивайте их гонцов».

Каждую ночь в Ирландии горели английские деревни, и крики женщин и детей заглушались воем ветра. Наместник терял контроль, его гарнизоны таяли от дезертирства и болезней, а королевские налоги не поступали в казну, и Генрих, занятый войной с баронами, требовал от него невозможного.

«Пришлите подкрепление, — писал Фицджеральд в Лондон, — иначе я отвечаю только за стены Дублина». Но подкрепления не было, ибо у Генриха их не было.

Я смотрю на карту, и вижу, как Брайан отправлял послов к Лливелину: «Бей англичан с запада, а мы ударим с востока, и они зажмутся между двумя огнями».

«Что ты дашь мне взамен?» — спросил Лливелин, и Брайан ответил: «Свободу, князь, только свободу». К шотландцам он слал письма с предложением совместного удара по норвежцам, зная, что это понравится Александру III, который мечтал очистить Гебриды от Хакона.

«Брайан хитер, как лис, и вероломен, как змея», — говорили о нем враги, и они были правы: он играл на всех столах одновременно, но я чувствую его боль, его усталость, его бессонные ночи, когда он смотрел на звезды и думал: «Господи, зачем я взял эту корону, ведь она убьет меня». Однако пути назад не было, ибо за ним стоял народ, который ждал чуда.

Город на болоте

Я вышел из своего дома на рассвете, и первое, что ударило мне в нос, это смесь торфяного дыма и сырости, которая поднималась от болот, окружавших Типперери со всех сторон. Городок просыпался медленно, как старый пьяница после долгой ночи: где-то скрипнула дверь, где-то залаяла собака, а вдалеке петух прокричал свой утренний гимн солнцу, которое еще не показалось из-за холмов. Я ступил на главную грунтовую дорогу, и под ногами захлюпала грязь, перемешанная с навозом и соломой, запах, к которому я привык, но который всякий раз напоминал мне, что я живу не в Дублине, и слава богу. Над городом возвышался деревянный частокол, почерневший от дождей и времени, и я, глядя на него, подумал, что эти бревна видели больше войн, чем мы все, вместе взятые. Дозорные на вышке лениво переговаривались, их голоса доносились сверху, и один из них, узнав меня, махнул рукой: «Эй, вождь, не забудь сегодня зайти в кожевенную, там твой новый щит почти готов».

Я кивнул ему и направился к площади, где стояла церквушка, маленькая, сложенная из дикого камня, с узкими окнами, похожими на бойницы. Ее колокол, старый и потрескавшийся, молчал, но я знал, что в полдень он загудит так, что глухая старуха у ворот проснется. Вокруг церкви толпились крестьянки с корзинами, они продавали яйца и творог, и от них пахло кислым молоком и свежей зеленью.

«Доброго утра, сир Брайан», — сказала одна из них, низко кланяясь, и я заметил, что ее плащ, залатанный в семи местах, был когда-то красным, но выцвел до грязно-розового. Я улыбнулся ей и двинулся дальше, к хлебному рынку, где уже начинался гул голосов, тележных колес и мычания скота. Там, под открытым небом, на дощатых прилавках лежали караваи ржаного хлеба, и я понял, что голоден, хотя завтракать сегодня не собирался. Рынок был сердцем Типперери, и каждый день он бился в этом ритме: громко, суетливо, с надрывом.

Я подошел к прилавку, где старый О'Мэлли торговал не только хлебом, но и дровами, аккуратно сложенными рядом в поленницу.

«Брайан, сын моей покойной кузины, — закричал он, завидев меня, — возьми каравай, свежий, еще теплый!».

Его лицо было изрезано морщинами, как старая карта, и я подумал, что он пережил три голода и двух английских наместников, и все равно улыбается. Я взял хлеб, надломил его, и запах свежей ржаной муки смешался с запахом влажной древесины, лежавшей рядом, — это был аромат труда и жизни, грубой, но честной.

«Как дела, О'Мэлли? Твоя дочь вышла замуж?» — спросил я, жуя хлеб, и он рассмеялся: «Вышла, за кузнеца из Корка, теперь он нам делает подковы за полцены».

Мы поговорили еще немного о дождях, которые портят урожай, и о ценах на зерно, и я пообещал ему, что лично скажу дозорным, чтобы пропускали его подводы без лишней взятки. Покидая его прилавок, я услышал, как он крикнул вслед: «Ты береги себя, вождь, англичане не дремлют», — и я почувствовал, как эта фраза, как камень, упала мне на плечи.

От рынка я свернул к кожевенной мастерской, и запах изменился резко и беспощадно: вместо хлеба и дров, мои ноздри втянули вонь квашеной кожи и щелочи, которая выжигала глаза и оседала в горле. Мастерская стояла чуть поодаль от жилых домов, и не случайно, потому что никто в здравом уме не строил бы дом рядом с этим зловонием. Я вошел внутрь, где Финтан, мастер-кожевник, стоял по колено в чану с дубильной жидкостью, и его руки были черны от работы.

«Твой щит, сир, — сказал он, не оборачиваясь, — я натянул кожу так, что она выдержит удар копья, а с края я добавил железные полосы, как ты просил».

Он показал на щит, и я увидел его, круглый, прочный, с выбитой на нем древней спиралью, той самой, что была на знамени моих предков. Я провел пальцем по коже, она была гладкой и холодной, и от нее пахло свежим дубом и животным жиром, который Финтан использовал для пропитки.

«Сколько я должен тебе?» — спросил я, и он ответил: «Ничего, пока ты не вернешь нам наши земли, а там посмотрим», — и мы оба рассмеялись горьким смехом.

Я вышел из мастерской и направился к казармам дозорных, которые стояли у самой стены частокола, длинное бревенчатое здание с закопченной трубой, из которой валил серый дым. Там, у входа, сидели трое парней, чистивших свои мечи тряпками, и их лица были серьезны, как у людей, которые знают, что враг может прийти в любую минуту.

«Ну, парни, как служба?» — спросил я, садясь рядом на бревно, и старший из них, Пэдди, ответил: «Скучно, сир, вчера только и делали, что гнали пьяного шотландского торговца, который хотел залезть на стену».

Я усмехнулся и заметил, что их рубахи протерты на локтях, а сапоги стоптаны, город небогат, и дозорные спят на соломе, укрываясь старыми плащами.

«Вы бы хоть новое обмундирование получили, если б я мог собрать налоги», — сказал я, и они заулыбались, понимая, что это шутка.

«Да мы и так проживем, — сказал самый молодой, рыжий парнишка с веснушками, — а вот вы, сир, берегите себя, мы слышали, англичане собирают войско».

Я кивнул и поднялся, чувствуя тяжесть их слов. Дорога вела меня дальше, к южным воротам, откуда открывался вид на грунтовый тракт, уходящий в сторону Корка — большого города, куда Типперери продавал хлеб, а покупал соль и железо. Там, у ворот, стояла повозка торговца, который грузил мешки с зерном, и я услышал его разговор с дозорным.

«Корк живет торговлей с англичанами, — говорил купец, пожилой мужчина с лукавыми глазами, — там у них причалы, корабли, а у нас только болото и надежда».

«Зато у нас свобода, — ответил дозорный, — а в Корке они лижут сапоги наместнику». Я подошел ближе и увидел, что мешки с зерном прошиты грубой бечевой, а на повозке лежит сверток тканей, которые купец вез на продажу.

«Добрый день, — сказал я, — скажи, что нового в Корке?».

Купец скривился: «Новости плохие, сир, англичане строят новый форт у реки, и наши купцы платят налог за каждый ввезенный мешок».

Я поблагодарил его за новости и пошел дальше, обходя лужи и грязь, чувствуя, как сапоги вязнут в раскисшей земле. Город был мал, но в нем было всё для жизни: церквушка давала утешение, рынок кормил, казармы защищали, а мастерская создавала вещи, которые делали эту жизнь чуть легче. Я шел и смотрел на людей: на женщину, несущую ведро воды, на мальчишку, бегущего с корзинкой яиц, на старика, сидящего у порога своей хибары и точащего нож. Все они были частью меня, и я был частью их, и каждое утро я напоминал себе, что именно ради них я взял на себя эту корону. Запах дыма, хлеба, кожи и грязи смешивался в моем носу в единый аромат дома, и я вдруг остро понял, как много я готов отдать, чтобы этот запах никогда не сменился запахом английской конюшни, и в этот миг я решил, что обязательно зайду в бордель, который стоял на окраине, не потому, что мне нужна была женщина, а потому, что там всегда знали самые свежие новости.

Бордель «Три гарпии» был приземистым домом с красными ставнями и дымовой трубой, из которой шел странный, сладковатый дым, кто-то курил травы, привезенные из Испании. Я толкнул дверь, и меня встретила волна тепла, смешанного с запахом пота, дешевых духов и прогорклого масла, в котором жарили лепешки. Хозяйка, толстуха Мейв, сидела за столом и перебирала монеты, и при виде меня она растянула рот в улыбке: «О, Брайан, какой гость, проходи, у меня есть для тебя эль, и не тот, что продают на рынке, а настоящий».

Я сел на лавку, и она поставила передо мной глиняную кружку, от которой пахло хмелем и медом. Я сделал глоток, терпкий, горьковатый, согревающий живот, и сказал: «Мейв, рассказывай, что слышно от твоих девочек, они ведь язык без костей».

Она заговорщически подмигнула и наклонилась ко мне так близко, что я учуял запах чеснока: «Говорят, что английский наместник в Дублине ищет людей, чтобы отравить тебя, но мои девочки узнали имя отравителя, и я скажу тебе, если ты дашь мне слово, что не убьешь его сразу».

В углу зала три девушки сидели на лавках, одна играла на лютне, две перешептывались, и их платья были ярко-алыми и зелеными, единственные яркие пятна в этом сером городе. Одна из них, молодая черноглазая Бесс, подошла ко мне с чашкой и сказала: «Сир Брайан, не верьте тому, что говорят о нас, мы передаем только правду».

Я взял ее руку, холодную и дрожащую, и спросил: «А что говорят о нас, Бесс? Что мы — мятежники, рабы или просто гордые дураки?»

Она тихо рассмеялась: «Говорят, что мы — последняя надежда Эрина, и что если ты падешь, то падет Ирландия, и никогда не встанет».

Я выпил свой эль до дна, оставил на столе монету и вышел наружу, и холодный утренний ветер ударил мне в лицо, отрезвляя и напоминая о том, что сегодняшний день только начало. Город Типперери жил своей жизнью, пах и звучал, и я поклялся себе, что сделаю всё, чтобы эти звуки и запахи никогда не смолкли.

Южный бастион

Я выехал из Типперери на рассвете, и дорога до Корка заняла у меня почти полдня, потому что дожди размыли грунтовку, и лошадь вязла в грязи по бабки. Ветер дул с юга, принося с собой соленый запах моря, и я уже издалека учуял Корк. Город пах рыбой, водорослями и мокрым деревом, смешанными с дымом тысяч очагов. Когда я подъехал к деревянным стенам, дозорные на вышках окликнули меня, и я поднял руку с моим знаком, чтобы они поняли, что я свой. Ворота со скрипом отворились, и меня встретил шум большого города: грохот телег, крики торговцев, мычание коров и звон кузнечных молотов, от которых закладывало уши. Корк был в четыре раза больше Типперери, здесь жило почти пять тысяч душ, и я почувствовал себя муравьем, попавшим в муравейник. Я направил лошадь к дому наместника, который стоял на главной площади, и уже на полпути меня перехватил посыльный.

«Сир Брайан, наместник ждет вас, — сказал мальчишка лет четырнадцати, запыхавшийся и красный от быстрого бега. — Он приказал проводить вас сразу в зал, как только вы появитесь».

Я спешился у крыльца, отдал поводья конюху, и тот с поклоном увёл моего мерина в конюшню, а я, ступая по каменным ступеням, уже слышал громкий голос Финина Маккарти, который раздавался из открытого окна. Дверь распахнулась, и я увидел его — высокого, широкоплечего парня двадцати восьми лет, с рыжей бородой и глазами, которые смотрели так твердо, будто он видел врага за каждым углом.

«Брайан, старый волк! — закричал он, хлопнув меня по плечу так, что я чуть не упал. — Я знал, что ты приедешь, и уже приказал налить нам эля!»

Его голос гремел на весь зал, и я понял, что передо мной не просто наместник, а человек, способный вести за собой армию одной лишь силой своего характера.

Финин был хорош в атаке, я знал это по его боям с норманнами, когда он лично врубался в строй врага с топором в каждой руке, оставляя за собой кровавый след. Он не терпел медлительности в командовании, когда на его отряд напали в засаде близ Килларни, он за полчаса перестроил оборону, вывел людей из окружения и сам прикрывал отступление, при этом ранив трех английских рыцарей. Как руководитель он был жесток и справедлив, я слышал, что он лично разбирал тяжбы на рынке, и ни один купец не смел обвесить покупателя, потому что Финин отрубал пальцы за обман. На его поясе висел тяжелый меч, а на груди красовался доспех из кованой стали, который блестел даже в тусклом утреннем свете, проникающем через узкие окна зала.

«Я пришел за лучниками, Финин, — сказал я, садясь на деревянную скамью и принимая из его рук глиняную кружку. — Твои стрелки нужны мне для битвы, и я знаю, что лучших в Ирландии не найти, кроме как в твоем гарнизоне».

Он усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и хлопнул в ладоши, призывая своего оруженосца.

«Сейчас ты увидишь моих ребят, — сказал он, ведя меня на плац за домом, — они стоят каждого золотого, что я на них потратил».

На плацу выстроились два отряда по двадцать человек, и я сразу увидел, что это не просто стрелки, а воины, прошедшие огонь и воду. Их луки были длиннее обычного, почти в рост человека, из тисового дерева, которое гнулось, но не ломалось, а колчаны висели за спиной, туго набитые стрелами с оперением из гусиных перьев. На них были легкие кожаные куртки, прошитые железными пластинами, и короткие плащи из серой шерсти, которые не мешали движению рук при стрельбе.

«Эти парни кладут стрелу на тетиву за три удара сердца, — сказал Финин, похлопывая одного из них по плечу, — и я видел, как они пробивали кольчугу с сотни шагов».

Я подошел к одному лучнику, и он посмотрел на меня спокойно, без страха, с той уверенностью, которая бывает только у людей, знающих цену своей жизни.

«Вы готовы идти за мной в бой?» — спросил я, и он коротко ответил: «Мы готовы за тебя, сир Брайан, и за нашу землю».

Пока мы с Финином осматривали лучников, я успел оглядеть Корк, который раскинулся вокруг плаца, и понял, что это город-труженик, в отличие от моего Типперери, который был скорее крепостью-сторожем. Деревянные стены Корка были выше и толще, с двойными воротами, обитыми железом, а за ними стояли дома из камня и дерева, которые лепились друг к другу так плотно, что через крыши можно было перейти с улицы на улицу. На площади гудел рынок средних размеров, где торговали рыбой, солью, шерстью и глиняной посудой, привезенной из Англии, и запах соленой трески смешивался с запахом свежей выпечки. Неподалеку от рынка стояла церквушка, сложенная из серого известняка, с колокольней, на которой висел большой колокол, и я заметил, что камни у ее основания выщерблены временем и дождями. Чуть дальше, на окраине, дымила кожевенная мастерская, которая была здесь в два раза больше типперерийской, и от нее тянуло той же удушливой вонью, только мощнее, разъедающей ноздри.

Но главным сокровищем Корка был порт — небольшая гавань, защищенная от волн каменным молом, где стояли рыбачьи лодки и несколько торговых кораблей с высокими мачтами. Я спустился к причалу и увидел, как матросы таскают бочки с соленой рыбой и тюки шерсти, которые отправляли в Англию, и как портовые грузчики, полуголые и потные, ругались на смеси английского и ирландского. Вода в гавани была мутной и зеленой, пахла водорослями и тухлой рыбой, и я увидел, как на дне у стенки копошатся крабы.

«У нас здесь бывает до десяти кораблей в месяц, — сказал Финин, подходя ко мне сзади, — и это приносит казне хорошие деньги, если, конечно, англичане не обдирают нас пошлинами».

Я кивнул, понимая, что порт это артерия города, и перерезать ее означало убить Корк. Мы пошли обратно в город, и Финин показал мне поля, которые он расширил за стенами.

«Посмотри, Брайан, это моя гордость, — сказал он, указывая на расчищенные участки земли, которые тянулись на милю к югу от города. — Когда я стал наместником, здесь были леса и болота, а теперь — общинные поля, и каждый житель Корка имеет свой надел».

Он подвел меня к краю поля, и я увидел, как крестьяне копошатся на земле, сажая ячмень и овес, и как их жены полют сорняки, согнувшись в три погибели.

«Я размерил всё точно, — продолжал Финин, разводя руками, — каждый надел — сорок шагов в длину и двадцать в ширину, ни больше ни меньше, и я лично слежу, чтобы никто не отнимал чужого». Поля были разделены канавами для стока воды, и я увидел, что земля рыхлая, черная от перегноя, и пахнет свежей пахотой и навозом.

«Это ты молодец, — сказал я ему, — если мы победим, такие поля прокормят нас зимой, когда враг будет голодать».

Финин усмехнулся и сплюнул в траву: «Они не будут голодать, они даже не дойдут до наших полей, потому что мы встретим их на подступах».

Мы вернулись в город, и Финин пригласил меня в свой дом на обед, где уже дымилась похлебка из баранины с ячменем, заправленная диким чесноком и луком. За столом мы ели руками, обмакивая хлеб в густой навар, и запивали крепким элем, который был горьковат на вкус, но отлично утолял жажду после долгой дороги.

«Сегодня вечером я хочу показать тебе еще кое-что, — сказал Финин, жуя кусок мяса, — у нас есть бордель для моряков, и там ты услышишь новости из Англии раньше, чем их принесут гонцы».

Я усмехнулся, вспомнив свою утреннюю прогулку в Типперери, и подумал, что заведения такого рода, это лучшие шпионские сети в Ирландии.

«Веди», — сказал я, и мы вышли из дома, оставляя позади полупустые тарелки и глиняные кружки.

Корк готовился к вечеру: улицы стали тише, рынок сворачивался, и я заметил, как женщины собирают с прилавков оставшийся товар, а мужчины тащат телеги в сараи. Над городом сгущались тучи, и ветер с моря усилился, принося запах дождя и соли, и я накинул капюшон плаща, чувствуя, как мелкая морось начинает бить по лицу.

«В такую погоду англичане не нападут, — сказал Финин, — они боятся грязи, их лошади вязнут, а наши парни привыкли к слякоти».

Я кивнул, зная, что он прав: ирландские воины, босые и легкие, скользили по мокрым полям как угри, в то время как тяжелые рыцари тонули в жидкой грязи. Люди на улицах были одеты просто: мужчины в шерстяных туниках и кожаных бриджах, женщины в льняных рубахах и длинных юбках, большинство в плащах с капюшонами, которые защищали от дождя. Мы шли через город, и я слышал, как в домах звенит посуда, пахло вареной капустой и жареной рыбой, ужин готовился повсеместно.

Бордель «Соленый ветер» стоял у самого порта, и его окна светились желтым светом свечей, а изнутри доносились пьяные голоса и смех. Мы вошли внутрь, и нас обдало жаром и запахом дешевого вина, пота и прогорклого жира, смешанного с ладаном, которым хозяйка пыталась перебить вонь. За столами сидели моряки: обветренные лица, мозолистые руки, грязные рубахи, и девушки в ярких платьях кружились между ними, разнося кружки с элем. Финин повел меня в угол, где сидел старый седой шкипер с трубкой в зубах, и тот, увидев наместника, закивал: «Финин, друг, я привез новости, и они плохие, ведь англичане наняли конницу в Уэльсе, и они идут сюда».

Я сел напротив шкипера и заказал кружку медовухи, и, сделав глоток, почувствовал, как тепло разливается по телу, смешиваясь с горьким осознанием надвигающейся бури.

«Сколько их?» — спросил я, и шкипер покачал головой: «Больше пяти сотен, и с ними — корабли из Бристоля».

Я допил медовуху, оставил монету на столе и вышел в ночь, где дождь уже лил как из ведра, и Корк исчезал в темноте. Завтра я везу лучников в Типперери.

Дорога на север

Утро в Корке встретило нас серым небом и мелким моросящим дождем, который, казалось, проникал под одежду быстрее, чем я успевал накинуть плащ. Финин Маккарти стоял у ворот и сжимал мою руку так крепко, будто хотел оторвать ее и оставить себе на память.

«Брайан, — сказал он, глядя мне в глаза с той суровой нежностью, которую я редко видел у него, — прощай, и пусть боги хранят тебя на этом пути».

Я кивнул, чувствуя ком в горле, и спросил его о том, что меня мучило всю ночь: «Что ты будешь делать в ближайший год, пока я буду собирать армию?»

Финин усмехнулся, поправил перевязь меча и сказал: «У меня есть план, который укрепит Корк так, что англичане будут кусать локти, глядя на нас».

«Я подготовлю торговца, — продолжил он, отводя меня в сторону от ворот, где нас не могли слышать дозорные, — человека по имени Донал О'Салливан, который знает все порты от Бордо до Бристоля и может продать любой товар, даже если он пахнет кровью».

Он рассказал мне, что Донал будет закупать в Англии железо и оружие, притворяясь простым купцом, а на самом деле передавать эти грузы в руки наших людей.

«Но этого мало, — сказал Финин, — мне нужны корабли, и я уже заказал два когга у плотников, которые работают на верфи за мысом».

Я поднял бровь, и он пояснил: «Когги — это тяжелые торговые суда с высокими бортами, они ходят под парусом и могут взять на борт до ста тонн груза, а если приставить к ним лучников, то станут крепостями на воде».

Он повел меня к верфи, где уже лежали на стапелях остовы кораблей, и я увидел, как плотники, полуголые и мокрые от пота и дождя, вбивают огромные дубовые доски в шпангоуты.

«Их строят из дуба, который растет здесь, в лесах Манстера, — сказал Финин, — каждый когг требует сто пятьдесят деревьев, и мои люди рубят их уже полгода».

Он показал на нос корабля, где крепился массивный таран, и пояснил, что когги вооружены катапультами, которые могут метать каменные ядра в корабли противника.

«Для города Корка эти суда — как легкие для тела, — сказал он, — они будут привозить соль, железо и вино, а в случае войны, защищать порт от английских каперов».

Я провел рукой по свежей древесине, пахнущей смолой и опилками, и понял, что Финин мыслит далеко вперед, строит не просто корабли, а надежду на выживание.

«Через год у нас будет флот из трех коггов, — добавил он, — и тогда ни один английский корабль не войдет в нашу гавань без нашего позволения».

Мы вернулись к воротам, где меня ждали мои двадцать всадников, которых я отобрал лично, самых надежных и проверенных в боях. Среди них выделялся Катал О'Брайен, высокий и худой, как жердь, с длинными черными волосами, заплетенными в косы, и глазами, которые смотрели на мир с вечной усмешкой. На нем была кольчужная рубаха, вся в царапинах и вмятинах, и тяжелый меч, который он носил на левом боку — отцовский меч, и я знал, что Катал никогда не промахивается в сече. Рядом с ним стоял Муртаг, коренастый медведь с рыжей бородой, которая закрывала половину лица, и он носил не кольчугу, а толстый кожаный доспех с железными пластинами, нашитыми вручную его женой. Его оружием был не меч, а тяжелый боевой топор, и я видел, как он сносил головы врагам одним ударом.

«Катал, Муртаг, — сказал я, — вы поедете впереди, разведывайте дорогу и берегитесь засад».

Муртаг хмыкнул, поглаживая топорище, и ответил: «Лучше береги себя, сир, а мы как-нибудь прорвемся».

Рядом с ними стояли остальные: Шеймус, который был тих и молчалив, но славился своим умением обращаться с лошадьми и находить броды в любых реках, и Патрик — весельчак, острослов, который умел разрядить обстановку шуткой даже перед битвой. Доспехи у всех были разные: кто-то носил старые норманнские хауберки, снятые с убитых врагов, кто-то самодельные кожаные доспехи, прошитые железными кольцами, и лишь у меня был новый металлический нагрудник, который Финтан сделал в Типперери. По характеру все они были огнем и водой: Катал — хладнокровный стратег, Муртаг — горячая голова, Шеймус — молчаливый труженик, Патрик — душа компании. Но я знал, что в бою каждый из них закроет меня собой, не думая ни секунды. Мы сели на коней, и я оглянулся на Финина, который стоял у ворот с поднятой рукой. Он крикнул мне вслед: «Брайан, не сдохни раньше времени, у меня для тебя еще есть медовуха!»