Ну, поженились мы и ждем прихода – квартиры в центре Копена. Система следующая: в каждом датском городе есть несколько Kommuner – «коммун», по районам. В те годы в Дании насчитывалось почти 300 коммун, не считая Гренландии и Фарерских островов. Они занимаются всем – школами, больницами, дорогами и жильем. Такие супер-ЖЭКи. Люди, которые хотят сдать свои квартиры, сдают их только через коммуны. Наш «Флютнинге йелп» (flygtninge hjælpe) связывается с коммуной, и она выделяет нам подходящую квартиру. Если ты – одинокий молодой человек, то на жилье тебе много не дадут. А если взрослая тетя с четырьмя детьми, то дадут гораздо больше. Но не на руки, а проведут мимо тебя, через коммуну. Такой вот развитый капиталистический коммунизм. Только очень долго. Датская бюрократия дает фору любой советской бумажной схеме. На любом этапе о тебе могут забыть, потерять документы, сменится куратор или переедет контора… и, все – копец, начинай сначала. Говорят, это редкость, но именно с русскими бывали такие казусы. Наверное, мы просто где-то ловили тупака. Итак, ждем квартиру, газельку с кастрюлями и подъемные на хозяйство. Ежемесячное пособие мне выписали на банковский счет новоиспеченного мужа. А я что? Мне ничего не нужно! Крыша над головой, пара бутеров и пиво, и я счастлива. Конечно, купили мне джинсы. Зачем русские ехали за границу? За джинсами! Потом Алекс начал показывать мне мир. Весь мир был сосредоточен в двух местах города Копенгагена: Христиания и Истед-геде.
Христиания произвела неизгладимое впечатление. Восторг. Свобода. Всевозможность. Настоящее государство в государстве, точнее – город в городе. Это сейчас никого не удивить маленькими хипстерскими закусочными или панк-магазинами. А тогда, напомню – в девяносто втором году, после Рашки, я была сражена тем, что бывают такие места и там – ТАКОЙ бизнес… Как будто я попала в детство и играю в магазин. И при этом обкурилась. И все вокруг играют – кто во что, целый город взрослых людей. Никто не напрягается, не приходит к 7 утра в офис и не надевает для важности часы Philippe Patek, потому что все вокруг обкурились. Обычный городской автобус останавливался прямо перед деревянными воротцами, мелодичный голос в салоне и световое табло над дверями объявляли: «Христиания». Респектабельный район, канал с дорогими яхтами, среди построек современной архитектуры и «элитного» жилья эти воротца выглядели как портал в космос. Космос начинался с сельского вида ярмарочной площади, на которой продавали фалафель, амулеты и индийские благовония. Я купила. Я еще не была в Индии, и ценность этой лабуды была тогда для меня несомненной. Дальше шла протоптанная туристами грунтовка вдоль грубо сколоченных навесиков, где очаровательные дредастые подонки всех цветов кожи продавали стаф. Гаш лежал плитками на высоких барных столиках около каждого торговца. Люди непрерывно крошили и крутили. Вечером на каждом столе горела свечка в пластиковом стакане с песком. Тут брать было нельзя, это – говно для туристов. Хотя один знакомый черный, стоявший всегда в конце этой шеренги, пихал неплохой марокканский. Но мы шли дальше, в Månefiskeren или Nemoland. Это как бы локал-кафешки. Там был супернепритязательный и вместе с тем крейзи-дизайн… И все свои. И если ты – турик, то на тебя все оглядываются. Нужно было купить кому-то пива или угостить косячком. Или уже знать кого-то и с озадаченными щами спросить: «А Поль здесь?» – «Нет, он уехал к друзьям в Амстер на месяц / к родным на Фюн на полгода» – «А-а… ну ладно, покуришь со мной?» И тогда, быстро став своим, можно было услышать удивительные истории о местных проблемах, полицейских рейдах и коварстве друзей, которые начали юзать тяжелые наркотики. Местные проблемы обычно касались отсутствия денег на коммунальные нужды, нехватки жилья и вывоза мусора. Полицейские рейды напоминали клоунаду. Это позже, лет через десять, поменялась власть в датском парламенте, и Христиания сразу превратилась из милого социального эксперимента в язву на лице общества. А тогда полицейские ограничивались декоративным вторжением на Пушер-стрит. То есть, курить там было можно. Официально. А вот, продавать нельзя! Пушеры кидались в рассыпную, ныкали свертки в кустах и кидали камни в полицейских. Мальчишки смеялись, собаки лаяли. Другое дело – грустные рассказы о сторчавшихся друзьях: «Говорил я ему…!» На входе в Христианию на всех углах и на главных зданиях, таких как «концертный зал» Loopen (там, между прочим, сильнейшие команды выступали – Sonic Youth, например), висело серьезное предупреждение: «Здесь, на территории Христиании, вы можете употреблять только растительные препараты, меняющие сознание. Любая химия – кокаин, героин, лсд и etс – запрещены. Если кто-то будет замечен в состоянии под воздействием – вышвыриваем, без предупреждения». И в этом был высший смысл. Идеология. Мы видели: реально вышвыривали. И достаточно регулярно. Я долго, еще годы верила в справедливость этой установки, и она меня спасла. А еще я верила в существование мифического наркотика etc… Даже искала его… А тогда, покурив, бродила по очаровательным закоулкам этого волшебного города. Тут был магазинчик эко-еды, парикмахерская, детский сад с лихими мамашами на трехколесных великах в полосатых шароварах или кожаных штанах, кузнечный цех, художественные мастерские, пара дискотек и множество магазинчиков «модной одежды». Играли детишки. Резвились собаки. Большие алабаи, овчарки, бультерьеры… Все псы были на редкость добродушные и соревновались исключительно в количестве погубленных бабочек и слизанных с хозяйского стола кропалей. Пусть даже не рассказывают мне о бойцовских породах разные там говнокинологи. Больше всего мне нравился дом в виде пирамиды, одна сторона которой служила входом и поднималась наверх простым лебедочным устройством. В середине пирамиды стояла печь, труба которой выходила в самую маковку пирамиды. Дом стоял напротив пруда, в доме жил старый француз с бритой налысо русской девушкой Зоей. Когда мы пришли к ним знакомиться, Зоя убежала и залезла на дерево. Оттуда она молча и злобно взирала на нас, пока мы не ушли. Не понравились мы ей. Хотя, если честно, нас в гости и не звали. Просто затащили друзья на расслабоне…
В общем, в Христиании было дико приятно. Туда я ездить очень любила. А вот первый визит на Истед-геде был для меня психотравмой. Это улица, которая ведет в никуда. От центрального вокзала, прямая как стрела, широкая как проспект, она растворяется в хаотичных редких постройках, заборах, арабских лавочках и разбегается в разные стороны невнятными переулками дешевых жилых кварталов. От самого вокзала начинаются стеклянные витрины секс-шопов, двери тату-салонов и публичных домов. Мясо. Здесь на каждом тротуаре лежат какашки, никто не убирает за своими питомцами. Владельцы питбулей – уличные пушеры. И те и другие – очень злые. Полицейская машина, а то и две, всегда курсирует туда-сюда по улице. Пушеров они знают в лицо. Иногда забирают. Но обычно просто следят за порядком. Порядок – основа закона. Или наоборот… Драться в Дании запрещено, за это сразу забирают в полицию. Поэтому уличные разборки драгдилеров выглядят так: два здоровенных датских дядьки, с длинными хвостами, с серьгами, в бейсболках и кожаных штанах стоят друг напротив друга и выкрикивают хриплыми голосами в лицо друг другу проклятия. Ооочень громко. Лают собаки, собирается толпа. Но руки дядьки держат демонстративно за спиной: чтобы не махнуть с горяча. И полиция едет мимо. Датские проклятия – вовсе не смысловая аналогия русского мата. Про секс в Дании никто не ругается. Ругаются про веру христову. Поэтому, самое страшное оскорбление: «Во имя Ада!» или «Во имя Сатаны!»… А «Твою мать…» – это будни секс-индустрии. И эта индустрия на Истед-геде, как палатки с газировкой. Взял чек, зашел к другу, уделался, вышел, забежал в памп-стейшн, спустил пар и поехал домой к бабушке, оладьи с кленовым сиропом кушать.
Вот туда меня и повели – гулять. Ну, рвать мои совковые шаблоны, наверное… Зашли в первый попавшийся шоп. В глазах рябило. Цвет – желтый, оранжевый, розовый. В середине зала – пирамидка из коробок, классическая мерчиндайзинговая выкладка продукции. Наверху – член. Большой. Нет, очень большой! Единственная мысль в моем расфокусированном сознании: КАК же он куда-то… влезет? Задала этот вопрос Алексу. Он как-то смущенно ответил, что есть ведь женщины с ТАКИМИ, гм, чреслами….
«Нет, не может быть таких! Никогда, ни за что». – «Да? Не может? Пойдем покажу».
И мы зашли в соседнюю дверь – видеосалон. Видеосалон с кабинками: взял кассету и пошел с ней в приватную кабинку. В кабинке – кожаный диван, по бокам – два столика с салфетками и две высокие пепельницы для окурков. Но сначала нужно выбрать в общем зале видеокассету VHS. Полки на все три стены, до потолка. По алфавиту. Ходят какие-то люди, копаются на полках, как в книжном. И Алекс, гад, тут же. Боже-госсподи! Я же хотела казаться продвинутой… Раскованной… Но самое ужасное: я же – эстет! И что делать эстету в порновидеосалоне, среди всей этой пошлости? Когда секс – это романтика, спонтанность, сломанные рамки и риск доверия… А кругом – обложки с розовыми пиписьками и на них – улыбающиеся лица неизвестных мне кинозвезд… Очень опасно: цапнешь какую-нибудь зоофилию из любопытства, а Алекс будет думать, что нашел ко мне ключик… Я быстро сориентировалась и выбрала унылое кино с двумя прыщавыми, бритыми налысо подружками-лесбиянками. Надеялась, что будет эстетично. Было тупо и нудно. Там эти лесбиянки на большой кровати уныло, с серьезным видом два часа лизались, как на рапиде. Скучища, вообще! Но мой компаньон неожиданно завелся. Слава богу, что мы как малоимущие оплатили минимальное время пребывания. Минут пятнадцать, кажется. У нас просто вырубился видак и зажегся свет. На заверения Алекса в том, что нас никто отсюда не выгонит, тут же загорелась красная лампочка над дверью и раздался стук. Я вздохнула с облегчением.
У каждого человека от природы есть какие-то табу. И по-моему, они зачем-то нужны. Точно не знаю. Но развратить женщину можно, только если она влюблена. Любовь делает из нее марионетку. Послушную дуру со взглядом коровы, готовую на все «ради любви». Она теряет достоинство и весь свой шарм. Как будто ее кот пометил. Поэтому главное – не влюбляться. Никогда! В этом и заключается современный подход к целомудрию. Когда мясо вокруг и всюду, невинность ничего не стоит, а телесная близость ничего не значит, главное – сохранить способность любить. Для того самого, единственного, с которым не страшно потеряться.
И так вышло, что это был не Алекс. Думаю, он чувствовал это. И ему было одиноко. А может, ему было насрать. Но главным его увлечением стали наркотики. Думаю, он уехал из-за них, а не из-за жвачки с джинсами. В Рашке люди курили шалу и варили винт по квартирам. А заграницей можно было купить настоящий героин. И это было очень круто. Поэтому я нисколько не удивилась, когда он признался мне, что уже пробовал. А после того, как я очередной раз отказалась выполнять супружеские обязанности, он сообщил мне, надевая трусы, что едет брать. Как будто хотел вызвать ревность. И между прочим поинтересовался, брать на меня или нет? Я сказала «нет». Тоже как бы между прочим. Но однозначно. Не он должен был стать моим первым в таком важном деле. Скажи я «да», это означало бы, что он меня развратил, а без любви это не возможно. Табу. Иначе, мы заторчали бы как зайчики. И жили бы дружно, и умерли бы в один день. Можно сказать, меня спасло то, что я не любила мужа. Или наоборот, я не смогла полюбить Алекса, потому что он всегда был немного опасен, будто зачумленный? Короче, он поехал на Истед-геде брать чек, а я осталась спать в нашей холодной постели. И вспоминала фильм «Спрут» из своего советского детства, где капитан Катани влюбился в юную наркоманку Тити Пече Шалое. Все мои познания о героине были из этого кинофильма. И они были весьма романтизированы.
Когда ночью вернулся Алекс, с чеком героина и выкурил его с фольги в одно рыло, я спокойно спала. Я была рада, что он переключился с меня на наркотики. Вполне достойная замена. В принципе, тогда был переломный момент, все встало на свои места. До этого, у нас еще могло что-то получиться.
Потихоньку все становилось еще жестче. Денег почему-то опять стало не хватать. Начались мутные истории типа:
– Мне работать нельзя, потому что я «кормилец», социал выплачивают через меня. Если меня застукают, лишат пособия обоих. Но ты можешь подрабатывать. Например, можешь сидеть с каким-нибудь датским ребенком. Многие это делают. У меня есть знакомые, у которых есть ребенок. Да-да! И они готовы рассмотреть тебя в качестве кандидата в няньки.
Я долго брыкалась, говорила:
– Какая из меня нянька…
В детстве я присматривала за своим младшим братом, у нас разница девять лет. После такого опыта обычно никто не торопится заводить своих детей. Уж тем более, работать нянькой. Но со стороны Алекса было неслабое давление:
– Надо спасать ситуацию, денег нет, пойдем я тебя просто познакомлю с этими людьми.
Как альтернатива мне предлагалось еще одно занятие. Тоже очень популярное в тамошней русской среде: воровать в магазинах. Это типа не считалось зазорным. В этом даже была некая доблесть. Даже, какая-то социальная справедливость. Мы все, выросшие на идеях коммунизма, знали, что «нужно делиться». Мы впитали с молоком матери ощущение, что богатые все что-то «должны» бедным… И вдруг мы попадаем в чудовищно соблазнительную ситуацию: ты – далеко от дома, у тебя ничего нет, а кругом – чужие, у которых есть все. «У них» магазины ломятся от безделушек, а ты экономишь на хлебе. То есть: есть «ты», а есть какие-то «они». Они – безликие, они – враги. Мало того, ты – в новом месте, в какой-то искусственной среде, как будто во сне. И выстраиваешь заново все морально-нравственные ценности. И все критерии – только твои внутренние. Но главное, мне кажется, это ощущение безнаказанности. Что тебе могут сделать? Поймают, выпишут штраф и отпустят. Это знал каждый русский в Копенгагене. И каждый хоть раз делал это.
Здесь это напоминало какое-то задорное хобби, рыбалку с элементом русской рулетки. Воровали все: молодые матери с колясками, питерская фарца, приезжавшая обносить магазины целыми бандами, бедствующие художники, молодежь, которой не хватало на гашик, «семейники» перед социалом… Нет, были люди и принципиальные, возмущенные таким положением дел. Перед ними было стыдно. Но недолго. Один мой суперчестный товарищ – Миша Лисицкий – признавался потом, что в особо голодные дни он ходил читать в Датскую королевскую библиотеку, где стояли автоматы с чаем и кофе. Сахар в них был бесплатным. И мой товарищ пил кипяток с сахаром, но не воровал. Я бесконечно уважаю такое отношение, снимаю шляпу и больше не хожу к нему в гости – мне неловко.
Остальные решали вопрос более прозаично. Не от хорошей жизни. Но и не от плохой. От отсутствия идеалов в душе. Народ обносил магазины. И мой муж первым делом счел себя обязанным обучить меня этому нехитрому ремеслу. Практически через неделю моего пребывания в стране. Я была поражена. Я засмеялась и сказала: «Ты что, я из интеллигентной семьи!» Ха-ха.
Короче, я решилась поехать наниматься нянечкой в датскую семью. Мрачно. Это была окраина города, где только «сабурбан мамы» снуют на своих минивенах за памперсами: до супермаркета и обратно. Заходим в квартиру и я сразу испытываю стресс: люди реально в два с половиной раза больше нас с Алексом. Под два метра ростом, толстые и румяные. Разговаривали они, естественно, только по-датски. По-английски они говорили хуже меня. Простые такие ребята, работяги. И если Алекс еще что-то понимал и мог общаться, то я вообще ловила одни помехи на радио. Они почему-то тут же решили, что я им вполне подхожу, и повели в детскую. И тут я совсем обледенела: там в кроватке лежал огромный датский ребенок. Метр на метр, ей-богу… Даже не помню – был ли он симпатягой. И я такая – 42-й размер одежды. Я беззастенчиво отшатнулась: «Бл…! Да я его не подниму даже!» Вышли мы оттуда, и я говорю: «Нет-нет-нет!!! И еще раз нет! Это ж какая ответственность! Я вообще не понимаю, о чем вы все думаете: они мне будут что-то поручать, а я даже не пойму – что. И буду кивать?» Это я уже в Москве в 2010 году поняла: все гастарбайтеры так и делают. На самом деле у меня тогда был внутренний протест, потому что я совершенно другого хотела от жизни. Я не собиралась никогда работать никакими няньками! Я хотела быть великим художником – Мэпплторпом, Ньютоном, Лейбовиц… И этот шаг назад – вынужденный – меня не устраивал вообще. Я всегда – «здесь и сейчас». А тогда это вообще было страшно: в какой-то датской деревне проводить свои дни с каким-то детенышем лося, которого я наверняка уроню лицом в пол. Это – пике, из которого выбраться будет невозможно. В общем, я как-то отмазалась.
Вскоре до Алекса дошло, что меня бесполезно отправлять на такие работы. Поэтому он попробовал отправлять меня на другие: на Истед-геде, под красные фонари. Там, где драгдилеры и секс-шопы, стоят и уличные проститутки. Ну, они не то чтобы стоят, они иногда стоят, иногда ходят, что-то мутят, полиция иногда курсирует. Стоять нельзя, потому что уличная проституция нелегальна. Ведь налоги-то никто не платит! А налоги в Дании священны. Есть бордели, профсоюз проституток, вся эта структура, все есть, но на улице – нельзя. В бордели еще и попасть непросто. Там медкомиссия, общежитие, им пенсии платят – целая система. И это – уже судьба. А на улице можно между делом подработать. Там стоят только маргиналки и наркоши. Неучтенка. К тому же Алекс уже досконально изучил порочный мир этой улицы, и он вожделел стать моим сутенером. И он повел меня туда, чтобы попробовать поработать.
Не то, что б прям взял за руку и повел, но у нас были жесткие игры. «Комплексы» представлялись тяжелым пережитком советского воспитания, а к ним относились любые немотивированные «не хочу». Нужно было доказать самой себе и Алексу, что у меня нет каких-то глупых предубеждений. Ну, и любопытство, конечно… В глубине души, честно говоря, я не верила в то, что что-то выйдет из этой затеи, но была ко всему открыта… И мы поехали. Я надела ботфорты и бабушкину шубу, от которой иностранцы еще в Москве, в ресторане «Арбатский» млели – натуральный «минк»! Ботфорты к короткой шубе – очень неплохо. В Москве такие ботфорты – вышак, а в Дании в таких сапогах как раз ходили только уличные девки… Наконец-то сапоги были к месту! Всю дорогу муж рекламировал мне возможности профессии, особенно напирая на то, что есть там на улице очень крутые телки: одна – панк даже есть, с серьгой в носу и зелеными волосами. Пользуется большим спросом. Развеивал мои сомнения: типа что не только лохушки себя продают. Мы приехали из Роскильде, вышли из поезда на вокзале и от вокзала пошли пешком по этой улице. Алекс шел рядом и инструктаж давал: «Ты иди, делай вид, что гуляешь, и, если полиция подъедет, скажи, что по-датски ничего не понимаешь, а если подойдут мужики знакомиться, спрашивай сразу сколько… по времени строго: полчаса – 100 крон, а час – 300 крон. Хотя ты новенькая, свеженькая… 500 – нормально. Но минет все равно 300, больше никто не даст. Так что ты сразу иди». Он меня инструктировал, а я думала: ого, приключуха! Я вообще на приключухи велась всегда… Адреналин что ли? Будь что будет! Мы шли, а он – то на другую строну перейдет, наблюдает, то вперед пройдет, то сзади подождет, кругами ходит. И только мы вышли – ко мне сразу подошел парень, молодой совсем. Сильно моложе меня, лет шестнадцать ему: такой датский юноша, румяный (они все такие), крупный, глаза голубые. Он ко мне подошел – и сразу к делу, но очень вежливо:
– Здравствуйте, извините пожалуйста…
И что-то мне говорит, а я уже начинаю пугаться и съеживаться:
– Я не говорю по-датски.
А он:
– О'кей, я по-английски могу. Вы знаете, я первый раз здесь…
Я ему говорю:
– Я тоже.
Он обрадовался:
– Ой как здорово, пожалуйста-пожалуйста, можно вы будете моей первой женщиной?
Я уже совсем съежилась. Думаю, может врет, а может и нет. И представила себе на минутку этот секс: будем там колупаться с ним, как осенние мухи на варенье…
– Нет, я не могу быть твоей первой женщиной, ну, просто не могу!
– Ну пожалуйста, пожалуйста!
Я уже почти плачу, чувствую, что попала в мелодраму и сейчас нахожусь в самой кульминации. Он говорит:
– Ну мне тогда придется снять какую-нибудь старуху страшную или наркоманку. Вам меня не жалко?
Я подумала: «Боже! Что за диалог!» Сказала «Нет!» и дала деру. Как-то не честно пытаться давить на жалость еще не оплаченной женщине. Но больше всего мне жалко стало, что у него почему-то проститутка должна стать первой женщиной. А я должна почему-то из-за него стать проституткой! Бред какой-то! Я тогда про карму еще ничего не знала. Но поняла всю эту дикую логическую цепочку именно так: сейчас я что-то сломаю в его судьбе, а он – в моей. Да ну на х-й! Я от него убежала, но лицо хорошо запомнила. Алекс когда все это услышал, аж задохнулся:
– Ты что, дура?! Это лучший вариант, который здесь мог быть вообще! Ты с ума сошла! Надо было соглашаться!
А я уже чувствую: все, харэ, меня все это обламывает. Наверное, я надеялась, что будет весело. А раз не стало, то хрен вы меня заставите… Так я проверяла свои морально-нравственные устои. Эмпирически. На передовой, на линии фронта духовных баталий.
Но Алекс не унимался:
– Ну все, сейчас мужик какой-нибудь подойдет, и ты давай, глупостями не занимайся.
И сразу – чик: от меня отбежал и спрятался за угол. Тут же подходит какой-то мужик и говорит:
– Сколько?
А я – все. Амба! Щелкнуло что-то, как будто костяшки на счетах откинула чья-то рука в черном нарукавнике. И я говорю ему:
– Вы меня не за ту приняли, я вообще здесь гуляю.
А он такой:
– Что? Гуляет она здесь! Здесь неправильное место для прогулок! Сука! Туристка, ё!
И начинает меня хватать за грудки и приподнимать над тротуаром. Обиделся. На вопли опять прибежал сутенер – Алекс:
– В чем дело?
А я говорю:
– Ни в чем, все нормально, он меня принял за проститутку, а я здесь совершенно случайно – просто гуляю.
И смотрю на мужа сурово так, как жене положено. Алекс как-то сразу скис:
– Так, я все понял, с тобой каши не сваришь.
В общем, оказалось, что я бестолочь и никак не могу помочь семье материально. Но такую позицию занимать было опасно. И политически, и стратегически. Я чувствовала, что этот брак больше нужен мне, чем Алексу. Нужно было иметь хоть какое-то «вэлью» для этого союза. Социальную значимость, в конце концов. Поэтому я пошла в секонд-хенд и украла там шерстяную кофту. Просто засунула ее в сумку и вышла. Дрожа и обливаясь потом. Кофта была на редкость уродливая и поюзанная. Растянутое коричневое уродство. Но на ней не было звенелки. Этим и определялся мой выбор. Я принесла трофей Алексу. Пусть гордится мною, учитель. Он был немного удивлен: никак не хотела, а тут повелась на такую уродскую вещь? «Я ж тебе показывал, как звенелки снимать. Могла бы себе джинсы какие-нибудь взять!» Он не понимал, что это была не уступка соблазну, а вынужденное насилие над собой. Самостоятельное лишение себя невинности. Дальше пошло как по маслу. Из возможного спектра профессий было выбрано наименьшее из зол: стать проституткой, нянечкой, посудомойкой, наркоманкой или домохозяйкой? Лучше уж стать воровкой! Тем более с моим основным пороком: гордость не давала мне согнуть спину в трудах праведных. И я напевала под нос:
«Воровка никогда не станет прачкой,
А вор не будет спину гнуть.
Не лучше ль это дело кончить мирной стачкой,
Мы это дело перекурим как-нибудь…»
Этим актом был проложен путь в социум. Тот, который я видела вокруг себя. С приличными людьми я познакомилась гораздо позже. А вначале свобода улыбнулась мне вот такими вот гнилыми зубами.
Я все еще думала, что мы как-то сможем жить вместе, найдем общие интересы… Ну, как раньше: выдавали девушку замуж на кого-то незнакомого из соседней деревни: совет да любовь! И ничего, жили всю жизнь. Искали консенсус, привыкали. Но после этого поняла: «фу, не хочу больше». Еще попряталась немножко в ванной, а потом сказала: «Дорогой, знаешь когда девушки выходят замуж в другом городе за кого-то, им надо потом маму навестить». И взяла билет в один конец обратно, в Москву.
Der kostenlose Auszug ist beendet.