Аукнулось, откликнулось
и дальше побежало,
я вырвал из реальности
свое тупое жало,
чтоб больше не аукалось,
а просто догорало,
бежать ведь дальше некуда,
бежать пора в начало.
Простуженным заморышем
я встану за окошком,
потешусь над сознанием
от злости у порожка,
аукнулось, запомнилось,
быть может, дурь какая,
от крайностей без почестей
У видимого края.
Начало не отыщется,
искать – не та затея,
смотрю с сарказмом в зеркало,
от ужаса бледнея,
так что же мне аукнулось,
куда же подевалось?
видать, в своих амбициях
слегка перестаралось.
В глазах – сплошные всполохи,
наверно – наваждение,
я в свете не понадоблюсь,
я – только привидение,
мне жало сунуть некуда,
не будет завершения,
откликнулось – да поздно ведь,
уймись, хитросплетение…
Очищен старый саквояж,
для щетки, мыла и рубашки,
подамся я в крутой вояж,
где ждут стрекозы и ромашки,
где не проходят инструктаж,
где от судьбы не ждешь поблажки,
туда, где вычтутся промашки,
где не востребован багаж.
Нырну в купе на верхний ярус,
прикроюсь тонкой простыней,
мне раньше ехать не случалось
по рельсам в прошлое, домой,
душа от счастья волновалась:
куда несет тебя, родной?
Но я, как истинный больной,
с печальным городом расстанусь.
Я там, где шепчут ковыли,
увижу степь, да вытру слезы,
мне совесть грешная велит
из сердца вытащить занозы,
в дороге шлепать по пыли,
ведь в детство ноги привели,
вернуться вечером с покоса,
застать закат в речной дали…
Такие вот метаморфозы.
В сумасбродную снова поверив затею,
я смелей становлюсь, поднимаясь по трапу,
приключений дождался, но врать не умею,
и доверился новому в жизни этапу.
Только молодость может подкинуть забаву,
от которой в пятнадцать «поедет крыша»,
кто научит моряцкому делу ораву,
чтобы толк из салаг непременно вышел?
Впереди испытания вздыбленным морем,
я всегда относился к нему с почтеньем,
мы поблажек не ищем и честь не уроним,
уповая на выдержку, смелость, везенье.
Из юнцов мы пытаемся стать мужиками,
закалив свою волю, уняв истерию,
нас бывалые люди зовут моряками,
мы в трудах покорили морскую стихию.
Я на стуле ссутулился, весь в напряженьи,
я ловлю тонкий смысл своего движенья
за искрящейся мыслью залезу в глубины,
как в альбоме, листая немые картины,
отвлекусь от работы, откинусь на спинку,
и услышу заезженный скрип пластинки,
тихий голос возник на одно мгновенье,
может, он мне подскажет простое решенье.
Разлетелась осколками та услада,
что любовью звалась, может, так и надо,
утонула, развеялась – не вернется,
мне печаль да разлука пока остается,
кто на помощь придет, не найти ответа,
ведь душа моя в горе почти раздета,
за любовь еще можно успеть побороться,
может, счастье откликнется и вернется…
Мне бы сесть на пенек да расслабиться,
ведь в ногах и мозгах – круговерть,
перед выходом в свет приосаниться,
и при виде тебя не бледнеть.
Я из леса зеленого, темного,
наконец, ту дорогу нашел,
лешака я надул вероломного,
поллитровку поставив на стол.
Ох! Проснется он завтра, умоется,
лучший друг – да за юбкой сбежал!
мне потом все обломится сторицей,
как -никак – он меня уважал.
Ну, а юбка ведь точно не ведает,
что ее присмотрели в лесу,
вот петух за избой кукарекает,
отловлю, да задобрю лису.
Разорался, весь лес нервирует!
Ба! Да вот и хозяйка сама,
на плече коромысло вибрирует
и бежит по ногам бахрома.
Ну, дальнейшее знать не стоило,
мне досталось от своры собак,
это силы бежать утроило,
ну какой же я был дурак.
Пролетел я пенек – не расслабился,
надо лешему харч выставлять,
через месяц я вновь приосанился,
но с женитьбой решил подождать.
Я сломаной кукле приделал ногу,
она ж без ноги целых двадцать лет,
и клей и шурупы пришли на подмогу,
и внучкин из города теплый привет.
Сидела красавица тихо на полке,
глаза отрешенно смотрели вверх,
жена, как всегда, в огородной прополке,
а мне искупать свой давнишний грех.
Веселая кукла ходила за ручку,
в коляске каталась, сидела в авто,
росла и растила любимую внучку,
меняла и платьица, и пальто.
Случайно ее уронил с крылечка,
упала с размаху в осеннюю грязь,
с тех пор я не слышал ее сердечка,
сидела в кладовке, от всех затаясь.
И надо ж такому случится было,
весь хлам, что скопился, решили убрать,
и вдруг о прошедшем душа заныла,
ведь нужно красавицу нашу спасать.
Теперь восседает она на кушетке,
глаза, словно сливы, цветущий вид,
я куклу с утра не узнал в кокетке,
и сердце теперь за нее не болит.
18.06.16г
Отцвел в углу заброшенный жасмин,
он был один и я совсем один…
цепляясь за ушедшее ветвями,
цветы бросает жухлые горстями,
не думая, что будет впереди,
Заклинит что -то тяжкое в груди,
зажжется подсознание огнями,
но путь в закат уже неотвратим.
Заноет в рукаве, то – боль в костях,
устал мозолить внешностью в гостях,
а звезды равнодушным взором метят,
слегка в дорогу искорками светят —
кого направить в путь дорогой предков,
кого поставить позже на заметку,
а вдруг – меня в той спешке не заметят?
шокирует агонии размах…
Стою, молчу на вспаханной грунтовке,
движенья беспорядочны, неловки,
шумит вокруг в задумчивости лес,
мне трудно в споре вбить противовес…
Как быстро отцвели мои цветы,
меня понять не можешь даже ты,
но слишком слаб мой жизненный протест,
я вижу все коварные уловки…
Что нынче старый дом без проводов?
они к жилью подкатывают парой,
минуя сверху клумбы из цветов,
напоминая струны от гитары.
А дом без них, как дряхлый старичок,
не включишь даже старый радиатор,
сидишь в углу кушетки, как сморчок,
в душе мечтая двинуть на экватор.
Я встану утром рано у окна,
а там – пора осенняя вернулась,
под стрехой воробьиная шпана
с утра еще от сна не шелохнулась.
Все вымокло вокруг. Какая топь!
и, видно, настроенье не вернется,
я слышу на крыльце дождинок дробь,
и мышь в углу отчаянно скребется.
Придется снова ставить самовар,
как жить без электричества – не знаю,
ведь скоро может кончится запал,
и нет душе ни отдыха, ни края.
Я вижу законченность дел повсюду,
и поздно лечить отчужденья простуду,
мелькнули во сне неприятные лица,
от них не избавиться и не скрыться.
И руки металлом тяжелым застыли,
суставы зажатые больно заныли,
мне много чего наяву предлагают,
принять все на веру? – не угадают.
Тяжелые волны ломают берег,
спасется лишь тот, кто в случайность верит,
а я уже веру свою растерял,
на откуп дела свои Богу отдал.
В заманчивой пене мелькают ракушки,
я волю свою раскидал по подушке,
судачу о смерти с далеким астралом
и думать не думаю – даже о малом.
Давно просыпаюсь в личине паяца,
и как мне с посулами тьмы расстаться?
в избе – полумрак, на часах – четыре,
зачем эти сны на меня накатили?
Начать все сначала? Зачем эта ночка,
ведь в каждом витке где -то бродит точка,
пока мне волна только ноги лижет…
А что впереди? Я уже не увижу.
Опустела вдруг качалка навсегда,
ты сидела в ней вчера еще, в июне,
но уехала, исчезла – не беда,
я не стал ни веселее, ни угрюмей.
В октябре я ту качалку разберу,
по частям сложу, как раньше, за сараем,
ветерок пройдется сонно поутру,
Парусиной и пружинами играя.
Больше нет причин испытывать судьбу,
в нашем доме поселилось отчужденье,
все решалось, как придется, на бегу,
сознавая, что любовь та – наважденье.
Мы расстались и зависимость пройдет,
нам обоим не нужна была обуза,
может, счастье в новой жизни принесет
отстраненная в запальчивости муза…
Прости меня, мой человечек,
за недомыслие и речи,
тебя обидевшие, может,
мурашки бегают по коже,
Я не со зла, я просто дурень,
я «Явой» бросовой обкурен,
в такой тропической жаре,
себя представил на коне,
лечу я прочь, в поту и страхе,
в ночной разорванной рубахе,
пытаясь вырваться из круга,
меня постигшего недуга —
И каяться…
А ты стерпела, ты – богиня,
не добавляешь в свару клинья,
меня сквозь боль не ослепила,
но взглядом странным проводила,
и я, одумавшись, вернулся,
весь мир у ног перевернулся,
и конь пропал, дышу – не жарко,
мне стало слов избитых жалко,
и тех, что выпалил со зла,
а ты меня опять спасла,
спокойно выслушав, простила,
мой гнев надолго погасила —
Случается…
Соединяем невозможное в пространстве,
ты – в том углу, я – в этом, не беда,
мой глаз не замечал в тебе жеманства,
ты – сильная и добрая всегда.
Быть может, устарел я для знакомства,
сейчас другое время, век другой,
не жду я от общенья вероломства,
ты кажешься мне весточкой благой.
Проникли силы света за пределы
моей дремучей лени в странный мир,
но, чувствую, душа оторопела,
ведь я же не отчаянный жуир.
Что делать, не бежать же с поля боя,
во мне пока гудит адреналин,
видать, еще не время для покоя,
пора снимать любовный карантин…
Трясина, как запруда, гасит мир —
продажная, недобрая картина,
где с легкостью теряешь ориентир,
где видишь лишь кикимору и тину.
Я чувствую в душе своей разброд,
мне больно, мне не терпится на волю,
какой же был я круглый идиот,
что не пошел, как принято, по полю.
Я с кочками поссориться боюсь,
они – мои надежда и спасенье,
отчаявшись, я сам с собой борюсь,
но нет мне ни удачи, ни везенья.
И ноги не нащупывают дна,
мелькают пузыри и топь без края,
вся жизнь моя на откуп отдана,
пульсируя, дрожа и замирая.
Но вышел я на остров, ночь глядит
в зрачки мои, расширенные страхом,
а где -то жизнь обычная летит,
давя своим обманчивым размахом.
Я осудил себя, какой с болота спрос?
я связь с ушедшим образом теряю,
тяжелый день мне странности принес,
ведь я по той кикиморе скучаю…
3.07.16г
В лесу все тихо, легок путь,
дорожка в сумрак забирает
мне нужно вправо повернуть,
где озерцо с дождем играет.
Давно хотелось здесь побыть,
во мху ногами утопая,
себя о разном расспросить,
в простые мудрости вникая.
В лесу все тихо, жизнь спешит,
с восторгом душу обнимая
смотрю, как озеро шуршит,
с дождем проказником играя.
Где черта, за которой так много гипотез?
время стукнет, от них навсегда отряхнетесь,
донимать перестанут и ноги, и руки,
и узнаешь, куда себя деть от скуки…
А там, где трава с мягкой зеленью станет синей,
спадет с головы серебристый иней,
и земля, наконец, перестанет вращаться,
и не будет того, с кем привыкли общаться?
Благодать, да и только, а сколько смысла,
не таскать на хребтине забот коромысло,
мы на месте пустом постоянно грешили,
и в упрямстве стремительно жить спешили,
а черта незаметно для нас приближалась,
стилем жизни упертой всегда отражалась.
Где он, смысл бытия? От вранья избавьте,
Я не верю ни кривде, ни даже правде…
Я искал половинку,
полжизни искал – нашел,
мне пришлось нелегко,
я в исканьях себя превзошел,
на судьбу и на время
сердился – и вновь ворчал,
ведь найти было важно
надежный любви причал.
Сколько хвороста нужно,
чтоб греться теперь у костра,
обустроена плохо
моя без удобств нора,
ты пришла навсегда
и, хозяйство мое оглядев,
неустроенный быт мой
на долгие годы согрев,
не дала усомниться
в желаньи делиться всем,
ты вникала в возможность
создать для любви Эдем,
и пошло, и поехало,
дальше мы только вдвоем
обустроили все же
наш общий добротный дом.
и не нужен нам больше
неясных желаний воз,
я попал под прицел,
под сильнейший любви гипноз,
мы под звездное небо
выходим с тобой по ночам,
не брюзжим и не ссоримся
больше по мелочам.
Я не зря столько времени
был до конца непрост,
я сломал за собой
не один обветшалый мост,
мы оставили в жизни
весомый, надежный след,
вот бы каждому выпал
на счастье такой билет!
Я, как скрепка собрал
пожелтевшие жизни листы,
сколько ж их набралось,
но на книгу они не тянут,
я в лесу соберу
весь сушняк, что смогу унести,
занесу и листы —
бесшабашности след —
на поляну.
Разожгу костерок,
благо, спички всегда под рукой,
расстаюсь не с годами,
а с призраком всех начинаний,
не изведал я в жизни
для сердца поры золотой,
восполняющей веру
в дороге моих желаний.
Не хочу обсуждать
и, тем более, лезть в закрома
той эпохи,
с которой пришлось столкнуться,
забирайте мой опыт —
отдам не скупясь, задарма,
все, что было со мной,
где пришлось невзначай споткнуться.
На душе стало легче,
горят мои мысли в костре
я, как ангел теперь,
остается расправить крылья,
завтра выйду я в поле
на ранней блестящей заре,
оторвусь от земли,
заслонив свое прошлое пылью…
Томление струится между ребер,
за чартером слежу, вот это номер!
он в дымку серебристую отчалил —
и звуки где -то в небе замолчали.
Теперь смогу достроить пирамиду,
найти в просторах моря Атлантиду,
я многое узнать смогу – свободен,
рубеж непониманья нами пройден.
Но я остался ниткой без иголки,
как овощ без заботливой прополки,
и, хоть свобода бьет мне по карману,
звонить, писать и плакаться не стану.
Уехала – и в небе брешь стянуло,
и боль от пережитого уснула,
но в мыслях беспорядок – сценка бегства
напомнила песочницу из детства…
Изъедена ржавчиной плоская крыша,
в том доме годами никто не живет,
у них не заладилось, так уж вышло,
их тени ушли от закрытых ворот.
Ушли друг за другом – и жизнь иссякла,
Людей не осталось, такая судьба,
торчит из бревенчатых срубов пакля
и в облике дома – немая мольба.
Штакетник провис и веранда внаклонку
провисла углами до самой земли,
печная труба покосилась вдогонку,
рассыпав осколки свои в пыли.
Осталась сирень сиротой у забора,
противясь, как прежде, вселенскому злу,
она каждый год зацветает с укором,
в забитом крапивой переднем углу.
Соцветья красивы и запах тревожит,
но век ее тоже подходит к концу,
когда -то она упадет, быть может,
с протянутой веткой к гнилому крыльцу.
Пробежала судьба по канавам и кочкам,
извалялась в грязи и на солнце завяла,
под конец утомилась, махнув платочком,
да под траурный марш от меня слиняла.
Вот же горе какое, куда ж без судьбины,
И, с напуганной насмерть, кривой душонкой
я до друга дойду, у него именины,
может, капель нальет, да предложит тушенку.
Обожаю консервы и черт с ней, с судьбиной,
не ломать же себя под ее капризы,
капли голову вскружат, потянем резину,
нам в заоблачный дом не давали визы.
Вижу живность загадила двор, всюду мыло,
поскользнулся, упал – только этого мало —
на меня волкодав устремился с тыла
и оса запустила под куртку жало.
Вот, что значит менять на ходу направленье,
вечер быстро закончился, я изумился
растерялась сноровка, не впрок леченье,
я в стогу на соломе с утра очутился.
Не теряйте судьбину, не ешьте консервы,
ведь трагедией могут дела обернуться
захудалую жизнь, что попортила нервы,
я прошу со слезами ко мне вернуться.
27.07.16г
Горластые чайки уже улетели,
и ласточек быстрых не виден полет,
мелькают за окнами дни и недели,
а август спешит на последний фокстрот.
Я пуговку, сидя, кручу на рубахе,
смотрю, как беснуется лето кругом,
все рядом в движенье – от тли и до птахи,
обычный в июле природный дурдом.
Жара нестерпимая, нет суматохи,
над лесом – унылых медуз облака,
и дождика редкого малые крохи
картину не выправят, даже слегка.
Хорошее время с утра и под вечер,
мне легче становится в мыслях витать,
на зорьке, когда небосвод расцвечен,
в шезлонге о многом приятно мечтать.
Несметны дары подмосковного лета,
не надо спешить никуда поутру,
поливкой займусь, не спеша, до обеда,
чтоб как -то чуть – чуть урезонить жару.
Я лучезарную звезду
в мечтах навечно уведу,
пусть наслаждается она
в ночной прохладе,
скупую высушит слезу,
уймет тревогу и тоску,
сияет ярче всех всегда,
как на параде.
Я плохо видеть стал во тьме,
стою в печали на холме,
безбрежно небо
и созвездий самородки,
звезда с собой возьмет беду,
ее вовек не подведу,
отдам тепло свое последнее
красотке.
Тебе ведь холодно, поди,
меня напрасно не суди,
Зачем упрямого
На странности толкаешь,
и улыбнуться не спешишь,
хотя обманчиво молчишь,
но все дела мои
из вида не теряешь.
Нам хорошо вдвоем, ведь так?
ты недоступна, всюду – мрак,
твой зоркий взгляд мои седины
потревожит,
с тобой мы видимся пока,
но небо скроют облака
и пробежит к утру озноб
волной по коже…
Торчит антенна гордо в небесах,
нашел же время ржавую приляпать!
теперь сомненья бьются на весах,
быть может, я, на самом деле – «лапоть».
Зачем я это чудище привез,
ведь не люблю я разные «страшилки»,
каналы душат страждущих всерьез,
а у меня вибрируют поджилки.
Какая новость вывернется вдруг
и чем нас припечатают для фарса,
а пульт, теперь почти «заклятый» друг,
в мой быт, да и в сознание прокрался.
Но все слова – простой самообман,
я выключу, пожалуй, это чудо,
не буду заводить шальной роман
с экраном,
и, глядишь, целее буду…
Последний день жары,
идет циклон,
прольется ночью дождик на газон
и солнце в нерешительности вздрогнет,
не выйдет утром,
все вокруг промокнет
и в лес тропинку нужную зальет,
раскиснет мир полянок и болот,
где каждая травинка – милый друг,
где сотни тысяч теплых,
нежных рук
все тянется ко мне —
– встревожен лес,
его гнетет небрежность и прогресс,
пейзажи исчезают, словно дым,
он раньше был дремуч, непроходим,
теперь – поля пожарищ здесь и там,
пеньки торчат в завалах по кустам,
обидно, что так вышло,
ты прости!
тебе теперь десятки лет расти,
разбрасывать и шишки, и сережки,
чтоб я спокойно спал в своей сторожке,
остаток лет дышал, любил, дружил,
любовью нашей вечно дорожил.
Мужайся, лес…
Мы утром за столом «гоняем чай»,
батон нарезан, сырники – на плитке,
Посмотришь – не житье у нас, а рай,
сомнений нет, исчезли пережитки.
А чай индийский крепкий – чудный дух,
из чайника заварка исчезает,
распелся, как положено петух,
и солнце гаммой красок одаряет.
Часы на стенке бьют, не торопясь,
глядим в глаза друг другу, как обычно,
и яблонька, к окошку прислонясь,
от ветра чуть качается привычно.
Вот так бы здесь сидеть и час, и два,
Забыв про неудобства и невзгоды,
любви приняв законы колдовства,
благословив все прожитые годы.
Прости меня, мой ангел, я болею,
тоска съедает сердце день за днем,
любить тебя я больше не сумею,
горит мое прибежище огнем.
Душа, как раньше, вроде, нараспашку,
но солнца в ней на донышке, чуть – чуть,
я снял с нее последнюю рубашку,
подняв со дна немыслимую муть.
Сегодня дождь с утра и неприглядно,
ручьи текут повсюду во дворе,
когда -то ты была еще желанна,
хвала той зажигательной поре.
Сейчас – другая жизнь, другие чувства,
я чую, как расходятся миры,
тебя давно не видел, стало пусто,
не спрятаться надежно от хандры.
Я к озеру пойду, устав томиться,
себе я много лет уже не лгу,
увижу, как туман на лес ложится
и тени копошатся на лугу…
Страдаю от любви, и каждый раз
упрямым мыслям нет пути наружу,
сегодня я опять увидел вас,
вы что -то, походя, твердили мужу.
Вы – наважденье, эхо над землей,
упрямый всплеск печали и порока,
на долгий срок убив во мне покой,
сумели обмануть меня жестоко.
Сижу в своей стандартной конуре,
и, карточки альбомные листая,
хочу с мечтой расстаться на заре,
взамен своей любви не предлагая.
Ведь все кругом обманно и смешно,
а сердце от желанья безоружно,
из жизни будто выпало звено,
и стало все постылым и ненужным…
Я отстранился от прежних дел,
столько успел, но осталось много,
в этой воронке горел, как умел,
тихо сползая с вершины пологой.
Я к перепутью вернуться хотел,
только вираж мой уже бесполезен,
годы работал и вот – не у дел,
мозг прибрала вездесущая плесень.
Ржавым замком все пути отсекло,
ключ где -то был, ну, а где – не знаю,
тучи сбежались, умылось стекло,
я, как и прежде, в раздумьях таю.
Раньше сносил все невзгоды, любя,
жил нараспашку, дышал и верил,
что бы ни делалось, все – для тебя,
жаль, что тот ключ навсегда потерян.
Видно, сгорела моя звезда,
только никто ничего не заметит,
все, что случилось – моя беда,
зло, как всегда, только в слабого метит…
Ты странно посмотрела и ушла,
сомненья не развеяв ни на йоту,
Всевышнему – безмерная хвала,
что снял с меня обузу и заботу.
Бреду один, желаний – ни на грош,
Там, за углом, трамвайчик мой любимый,
я, как всегда, и молод, и хорош,
достал билетик в мир неповторимый.
Оттуда чую запах шашлыка,
впервые я почувствовал смятенье,
зовет меня кафе издалека,
сегодня у свободы день рожденья.
Не буду торопиться взять свое,
душа моя от гнета отдыхает,
над кленами кружится воронье,
и день, как эскимо, приятно тает.
А дома вновь застыну у плиты
найду сухарик белый залежалый,
полью слегка завядшие цветы
и лягу спать довольный и усталый…
А лес – он рядом, виден из окна,
узкоколейкой обрамлен, теперь уж бывшей,
он манит в глушь богатством, старина,
всех тех,
кто с ним живет под общей крышей.
Вдвоем с утра мы выйдем за порог
с корзинками,
а вдруг – поможет случай,
кругом чащоба,
нет прямых дорог,
и день какой -то явно невезучий.
Ну, вот и просека,
любимый наш маршрут,
он выведет на вырубку зигзагом,
пеньки во мху мелькают там и тут,
мы в сказку устремились бодрым шагом.
А вот и цель, осинок череда
вокруг неповторимые
пейзажи,
никто не забредал еще сюда,
не видел этих мест
в мечтаньях даже.
Вокруг стволы поваленных берез,
вдоль них черничник с белыми грибами,
и восхищение мое растет до слез,
его не выразить обычными словами.
Обратный путь затейлив и красив,
и дождик не помеха моросящий,
а лес нас эхом долгим проводив,
заглядывать зовет
обратно в чащу.
Der kostenlose Auszug ist beendet.