Buch lesen: "Русская Голгофа", Seite 4

Schriftart:

На неверной «Вечной памяти» Петька, с грохотом свернув лавку, на которой так и сидела безутешная Евдокия, бросился на свою колокольню, чтобы не пропустить «Святый Боже…», чтобы Софию выносили из храма на погост под самый громкий, самый торжественный перебор, какой только мог отзвонить Петька. Да и чтобы не смотреть, как будут заколачивать гроб и потом опускать в иссушенную, тощую землю.

10

– Ну, что нынче принес, Володенька? – Самуил хмурился, разглядывая непрошеного гостя в поздний час.

Деревенский староста неуверенно топтался у стола, не решаясь ни пройти дальше, ни сесть рядом со священником.

– Да как водится, Самуил Ермолаевич. Спустили распоряжение, что обедню надо служить в воскресенье после двух дня, чтобы работники могли выспаться и своими делами заняться, прежде чем идти в места отправления ку…

Всегда спокойный и уравновешенный, Самуил страшно выпучил глаза и замахнулся первым, что попало ему под руку, – тяжелой миской из-под кутьи:

– Ну, я тебе! Культу, говоришь? Культу?

И с размаху шваркнул миску об пол. Глиняная посудина разлетелась на множество коричневых шероховатых осколков. Самуил, не замечая этого, подступил к старосте, схватил его за грудки и сказал:

– Знаешь, Володенька, долго я терпел твои выкрутасы. Теперь иначе поговорим. Садись.

Самуил всплеснул руками и вернулся за стол.

– Молчи, скажешь после. Ты, понятное дело, хочешь сытно есть и мирно жить, у тебя детки, хозяйство. Но что ж ты, Иуда, творишь? Неужто не знаешь, что нельзя обедню служить после двух? Неужто плохо я тебя воспитывал?

Самуил помолчал, поглаживая сивую, неухоженную бороду, затем продолжил:

– Вот что, Володенька. Мне дела нет до усталости работников колхоза. Не я тот колхоз заставляю работать. Служить литургию я буду как положено – в семь утра. Если никто не придет, то так тому и быть. Бог – не Ванька Прасловский, чтобы торговаться. Скажешь что?

– Да как знаешь, батянь, как знаешь. Только потом не спрашивай с меня. – Нахлобучил кривую шляпку и вышел.

В комнату тихо вошла Дуняша и стала собирать руками глиняные осколки, стараясь не глядеть на отца. Ей было страшно и за него, и за себя. Тяжелая утрата бередила сердце, а тут еще такие новости от старосты. Она знала, что Володька старался, по своему разумению, заботиться о марцах, но всегда это у него выходило криво, всегда что-то да вылезало боком.

Часть вторая

1

Жили в Рязанской губернии, как и везде в России – хоть при царях, хоть при большевиках, а в последнее время то неурожай, то засуха, то морозы – оттого то голод, то болезни. То проклятая контрреволюция, которой отродясь никто не слыхал, а тут на тебе – молодых парней и девчонок хватают, увозят куда-то. Но народ шепчется, много чего говорит.

На толкучке беззубый Макар трясет кулаком и рассказывает заезжему мужичку откуда-то из Липецка:

– Прошлой зимой что удумали – приехал поп, из молодых да ранних, окормлять тутошнюю паству, значить, привез с собой поганую книжонку, запирался с прихожанами, поздними вечерами на Святки читал, пальцами грозил. Тьфу, бывает же! Хорошо, у нас Самуил Ермолаевич, тридцать лет прослужил Кесарю, то бишь судьей, а потом решил, что баста – пора Богу Божье отдавать.

Разогнал проклятущего попа из Москвы, книжку прочел, топал ногами, ругался, а потом и вовсе сжег после всенощной, чтобы всем неповадно было.

– Господи, помилуй нас грешных… – крестился мужичок.

Отец Иоанн был действительно молодым выкормышем Троице-Сергиевой лавры, мальчишкой он вырос в ее стенах, задержавшись юношей в трудовых артелях. Когда живешь в атмосфере полной воли, среди розовых кустов, сдобных церквей пышной обители, не знаешь особых бед и горестей, как будто и должны вырастать такие добротные, прогрессивные священники. Да сатана-то не дремлет – подзуживает, соблазняет.

Приехал Иоанн, только потом выяснилось, что как тайный активист безбожного сообщества. Ему предписывалось разведывать настроения общества, особенно верующего, вникать во взгляды местного клира, а вовсе не окормлять и не опекать паству.

Но разве не ясно самому захудалому прихожанину, что такие вот пасквили не могут исходить от доброго христьянина: «Наше государство, шествуя путем мирного завоевания, имеет право заменить ужасы войны менее заметными и более целесообразными казнями, которыми надобно поддерживать террор, располагающий к слепому послушанию»? Разве не понимает самый отсталый колхозник, что священник не может даже в руки взять подобную дрянь без содрогания?

А не понимали, конечно.

Да и разве мог кто подумать, что грузин-семинарист с библейским именем Иосиф приведет богоспасаемую страну к этому ужасу? А бог его знает, конечно. Наверное, народу, как и всегда в нашей истории, было не до того.

2

На проповеди в воскресенье Самуил с амвона гремел в полупустой церкви:

– «Так знайте же, что мытари и блудницы впереди вас стоят по пути в Царство Небесное; многие из них даже войдут в него, а вы будете отвергнуты», – говорил Господь. Неужели колхоз для вас важнее литургии? Неужели бессмертная душа жаждет виноградника из очередного колхоза имени Ленина, прости, Господи, мою душу грешную? А не божественной лозы?

Старухи в сизых платочках кивали понурыми головами и мелко крестились. Они остались не у дел: для колхоза были слишком старыми, а для пенсии не было ни малейшего повода, потому они оставались при церкви, кормились со своих огородиков и молились о том, чтобы поскорее помереть.

Скоро годовщина Софии, и как хорошо, что она не дожила до этакой свистопляски, когда люди откололись от Христа, ушли в мир за свободой и танцами после смены. Лишь старухи, которым уже нечего терять, кроме своих мест на погосте, по-прежнему приходят в Спасский храм, несут в кружку свои грошики да суют любимому батяне плошки с яйцами только что из-под курочки и марли с домашним белым козьим сыром.

Некогда горящие золотом подсвечники потускнели и заплыли свечным воском и жиром, прошло уж несколько недель с Троицы, а вялая трава продолжала преть тут и там вместе с уже засохшими веточками березок.

Самуил все думал, кому это все нужно? Что это? Для чего опустел этот некогда огромный гулкий краснокаменный храм? «Весь, весь, весь осквернен»…

Самуил махнул рукой, прочел положенные заамвонные молитвы, взял в руки метлу и принялся за уборку. Молча, не поднимая головы, выметал он с каменного пола жухлую траву, а сверху на него безмятежно смотрел голубыми глазами Спаситель, раскинув руки в благословении, а сонмы ангелов кружились по всему громадному куполу.

Трава скользила, неприятно размазывалась по каменным плитам, но Самуил не прерывал своей работы. До самого вечера он выметал все лишнее, оттирал ветошками подсвечники. Нет-нет да бросал взор на лишенные драгоценных окладов голые доски с образами.

«Пророка твоего Самуила память…» – начал было, крестясь, священник, подойдя к маленькой келейной иконке, какую он сам принес несколько лет назад и повесил напротив кануна: по темному лику катилась слеза…

3

Самуил вернулся против обычного очень поздно из церкви – спокойный, умиротворенный, попросил у Евдокии поесть.

– Дочка, Дуняша, сядь со мной. Ты видишь, что творится, тебе и ликбез пришлось пройти, обманывая тех учителей, что ты даже по складам не читаешь, и в колхозе этом проклятущем теперь трудишься. Про остальное и говорить нечего. Дуняша, изображай блажную, дурочку, тебе так будет легче выжить. Меня со дня на день арестуют, повезут в какую-нибудь тюрьму или какие каналы-траншеи копать. Но я уже старый, авось не доеду, сгину по дороге. А ты живи дурочкой, блажной, как захочешь. Но не смей за мной нырять.

Дуняша вспомнила, что Параска, дрянь такая, на похороны матери не приехала, лежала она, видите ли, в родовой горячке после того, как произвела на свет Марусю. Тьфу. И такое ее зло взяло, такая досада!

– Папаня, и ты меня бросить хочешь? Маманя предала, померла. Болела и болела десять лет, могла бы и еще десять проболеть! – Евдокия стукнула кулаком по столу и зло зыркнула на отца. – К Параскеве вон запрещаешь соваться, дескать, у нее своя жизнь.

– Знаю, все знаю, Дуняша. Но так Господь распорядился, праведники ему нужнее, чем нам с тобой. А София, душенька моя, мученица, свой крест до конца несла. Не осуждай ее, не обижайся. И на меня не гневись. Крест такой мой. У тебя другой. У Параскевы третий.

Дуняша невесело усмехнулась и фальшиво затянула на частушечный лад, растягивая гласные: