Buch lesen: "Суша и море. Всемирно-историческое размышление"

Рассказано моей дочери Аниме

Carl Schmitt

Land und Meer

Eine weltgeschichtliche Betrachtung

©1942, 1981 Klett-Cotta – J. G. Cotta’sche Buchhandlung Nachfolger GmbH, gegr. 1659, Stuttgart

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

1

Человек живет на суше, он – сухопутное существо. Он стоит и ходит, он движется по твердой земле. Здесь его точка опоры, его твердь; так обретает он точку зрения; этим заданы его впечатления и то, как он смотрит на мир. Не только кругозор, но и то, как он ходит, как двигается, сам его облик – всё это дано ему как рожденному на земле и по земле ступающему существу. Планету, на которой живет, он называет поэтому Землей, хотя известно, что ее поверхность почти на три четверти – вода, и лишь на четверть – земля, и даже огромные континенты плавают в ней как острова. С тех пор, как мы узнали, что наша Земля шарообразна, нам привычно говорить о «земном шаре» или «земной сфере». Попытавшись вообразить «морской шар» или «морскую сферу», ты, наверное, подумаешь, как это чудно́.

Всё наше здешнее существование, счастье и несчастье, радость и страдание, – всё это для нас «земная» жизнь, и, тут уж как сложится, – либо земной рай, либо земная юдоль. Понятно, почему в мифах и сказаниях многих народов, хранящих древнейшие и глубочайшие воспоминания о пережитом, земля предстает великой матерью человека. О ней говорится как о наидревнейшем божестве. Священные книги рассказывают нам, что человек вышел из земли и должен снова стать землею. Земля – его материнская основа, а значит, и сам он – сын земли. В своих ближних он видит земных братьев и граждан Земли. Из четырех переданных традицией стихий земли, воды, огня и воздуха, земля – стихия, предопределенная человеку и определяющая его сильнее всех прочих. Мысль о том, что какая-то другая из четырех стихий могла бы наложить столь же глубокий отпечаток на человеческое существование, на первый взгляд кажется всего лишь фантастическим измышлением. Человек – не рыба, не птица и, конечно, не огненное существо, если бы такие существовали.

Значит ли это, что человеческое бытие и человеческое существо в своей сердцевине – всецело земные и только к земле привязанные, а остальные стихии в сравнении с землею – и вправду лишь привходящие вещи второго порядка? Нет, всё не так просто. Вопрос, может ли человеческое существование определяться чем-то иным, нежели чисто земным, – насущнее, чем мы думаем. Тебе стоит всего только выйти на берег и поднять взор, как потрясающая ширь моря охватит твой горизонт. Примечательно, что стоящий на берегу человек естественным образом смотрит с суши в сторону моря, а не наоборот – с моря в сторону суши. В глубинных, зачастую бессознательных воспоминаниях человека вода и море – таинственная первооснова всей жизни. В мифах и сказаниях большинства народов хранится память о богах и людях, рожденных не только землею, но и морем. Все они рассказывают о сыновьях и дочерях моря и воды. Богиня женской красоты Афродита поднялась из пены морских волн. Но вода родила и других детей, и нам предстоит узнать о «детях моря», о необузданных «вспенивателях моря», мало похожих на пленительный образ восставшей из пены женственной красоты. Внезапно ты видишь иной мир, не похожий на мир земли и твердой суши. Теперь ты можешь понять, почему поэты, натурфилософы и естествоиспытатели ищут начало жизни в воде, а Гёте пропевает в своем торжественном стихе:

 
Всё из воды возникло,
Всё водою хранится,
Океан! Нам твое вечное правленье даруй!¹
 

Родоначальником учения о воде как первоистоке всякого бытия чаще всего называют греческого натурфилософа Фалеса Милетского (ок. 500 года до н. э.). Но оно древнее и в то же время моложе Фалеса. Оно вечно. В прошлом, девятнадцатом столетии мысль о том, что человек и вся жизнь произошли из моря, была особенно близка Лоренцу Окену – ученому высокого ранга. И в тех родословных, что конструируют ученые-дарвинисты, рыбы и наземные животные располагаются на разных ветвях, рядом и друг за другом. Морские живые существа выступают здесь предками человека. Доисторический период, как и древняя история человечества, кажется, подтверждают океаническое происхождение. Видные ученые открыли, что наряду с «автохтонными», то есть земнорожденными, были и «автоталассные», то есть лишь водою определенные народы – народы, которые никогда не были сухопутными, а о твердой земле им довольно было знать, что она – граница их всецело морской экзистенции. На островах Южного моря в лице полинезийских мореплавателей – канаков и савосов – мы встречаем последних представителей такого рода людей-рыб. Их существование, воззрения на мир и язык были всецело связаны с морем. Наши взгляды на пространство и время, добытые на твердой земле, были бы им чужды и непонятны, как и нам – сухопутным людям – мир всецело морских людей показался бы малопонятным, иным миром.

Итак, вопрос сводится к одному: какова наша стихия? Мы дети земли или моря? Здесь не получится просто выбрать одно из двух. Древние мифы, современные естественно-научные гипотезы и результаты исследований ранней истории оставляют открытыми оба этих вопроса.

2

Слово «стихия» (элемент)² всё же требует краткого объяснения. Начиная с упомянутого философа Фалеса и со времен ионической натурфилософии мыслителей-досократиков, то есть примерно с 500 года до нашей эры, европейские народы вели речь о четырех стихиях. С тех самых пор и вплоть до сегодняшнего дня четыре стихии – земля, вода, воздух и огонь – неискоренимо живут в представлениях, несмотря на всю научную критику. Современное естествознание разложило четыре элемента; сегодня ему известно более девяноста совершенно иначе структурированных «элементов», и они считаются простейшим веществом, которое нельзя ни расщепить, ни разложить современными химическими методами. Поэтому элементы, с которыми оно работает практически и теоретически, не имеют с теми четырьмя видами первоматерии ничего общего, кроме названия. Никто из современных физиков или химиков не скажет, будто один из четырех древних элементов – это единственный «первоматериал» мира, как Фалес Милетский говорил про воду, Гераклит Эфесский – про огонь, Анаксимен Милетский – про воздух, а Эмпедокл Акрагантский – про четыре корня всех вещей. Уже сам вопрос, что именно тут значит первоматерия, первоматериал, основа или корень, увел бы нас в сторону необозримых проблем как натурфилософского и физикалистского, так и теоретико-познавательного и метафизического порядка. И несмотря на это, в нашем историческом рассмотрении мы всё-таки можем придерживаться четырех стихий. Собственно говоря, для нас они простые и наглядные имена. Это обобщенные знаки, указывающие на великие возможности человеческой экзистенции. Поэтому мы осмеливаемся употреблять их и сегодня, и в особенности говорим о силах суши и силах моря в смысле, подсказанном этими стихиями.

«Стихии» земли и моря, о которых пойдет речь далее, нельзя поэтому представлять себе просто как естественно-научные величины. Иначе они сразу же распадутся на химические вещества, то есть с исторической точки зрения превратятся в ничто. Проистекающие из них определения, в особенности относящиеся к сухопутным и морским формам исторической экзистенции, тоже не возникают с принудительностью механизма. Будь человек живым существом, которое полностью определяется окружающим миром, то он был бы соответственно сухопутным животным, или рыбой, или птицей, или какой-нибудь фантастической помесью этих элементарных определений. Чистым типам четырех стихий, в особенности чисто земным и чисто морским людям, вряд ли было бы дело друг до друга; они были бы просто-напросто противопоставлены друг другу безо всякой связи, и чем более чистыми они были бы, тем менее они были бы связаны. Из их смешения возникли бы удачные и неудачные типы, дружба и вражда наподобие химического сродства или контраста. Существование и судьба человека определялись бы только природой, как у зверей или растений. Можно было бы только сказать, что одни пожирают других, а другие живут в симбиозе. Не было бы никакой человеческой истории как человеческого действия и человеческого решения.

Но ведь человек – существо, которое не растворяется без остатка в окружающем мире. Ему под силу исторически овладеть своим существованием и сознанием. Он знает не только рождение, но и возможность перерождения. Там, где перед нуждой и опасностью животные и растения беспомощно гибнут, он может спастись благодаря своему духу, благодаря упорному наблюдению и размышлению, благодаря решительному выбору нового существования. У него есть простор, где могут разыграться его сила и историческая мощь. Он способен выбирать, а в известные исторические моменты может выбрать и саму стихию как новую общую форму своей исторической экзистенции, на которую он решается собственными поступками и достижениями и которой он себя подчиняет. В этом смысле он сумел постичь, как сказано поэтом, «свободу отправиться, куда захочет»³.