Buch lesen: "Дом, в котором меня нет. История о внутренней тишине, чужих ожиданиях и выборе своего пути"

Original title:

DIE FRAU, DIE IHRE TRÄUME WIEDERFAND:

Eine wahre Geschichte über das, was wirklich zählt im Leben, by Julian Hermsen

© 2022 byKailash Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany.

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: fox_workshop, Vera Petruk / Shutterstock / FOTODOM.

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM.

© Москаленко Н. В., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1. Сама себе тюремщица

Новый день наступил, но не принес ничего нового: ни надежды, ни сил. Я чувствовала себя полностью опустошенной.

Мы с Томасом уже четыре года жили в огромном доме в пригороде Бремена. Для двоих он был до абсурда просторный. На верхнем этаже тянулись спальни, у каждой – своя ванная; рядом располагались гардеробные и просторный кабинет. Внизу гостиная и столовая сливались в единое пространство и походили скорее на лобби роскошного восточного отеля, чем на жилую комнату. В подвале Томас оборудовал настоящий кинозал, но за все эти годы я так там и не посмотрела ни одного фильма. В саду стояла широкая деревянная терраса с лежаками и маркизой, а дальше простирался огромный газон, идеально ровный, словно вычесанный гребенкой.

Томас держал ресторан с мишленовской звездой, и там всегда было полно известных людей: политиков, спортсменов, предпринимателей. Моего мужа знали не только в городе, но и далеко за его пределами; он входил в правление футбольного клуба, был доверенным лицом мэра, а его телефонная книга содержала список самых влиятельных имен в регионе. Его день начинался в половине шестого утра и редко заканчивался раньше одиннадцати вечера; иногда казалось, что у него и вовсе нет конца. Последние годы он проводил больше времени в командировках и гостиницах, чем дома. Мы почти не виделись: иногда звонили друг другу, иногда проводили вместе выходные.

Так я представляла себе счастливый брак? Конечно, нет.

Мой день тоже начинался в полшестого. Я заранее готовила для Томаса костюм и галстук, оставляла их на стуле в гардеробной и спускалась на кухню, чтобы поставить кофе. Через несколько минут он появлялся, делал пару торопливых глотков еще слишком горячего напитка, чмокал меня в щеку и уходил, чаще всего не сказав, во сколько вернется вечером, да и вернется ли вообще. После этого в нашем огромном доме воцарялась тишина.

Каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. Все повторялось, словно я жила в своем личном дне сурка. Утром я обычно ломала голову, чем заняться. Работы у меня не было: Томас хотел, чтобы я вела дом и присматривала за собакой. Я садилась в наше большое кресло с «ушами», брала в руки чашку кофе и спрашивала себя: где я свернула не туда. Мне было двадцать четыре. После школы у меня были грандиозные планы – я мечтала стать врачом. Не ради денег или карьеры, не ради вывески «доктор чего-то там» на двери, а чтобы поехать в Африку и хоть немного помочь живущим там людям. Каждый раз, когда я видела фотографии голодных детей, у меня все внутри сжималось. И вместе с жалостью поднималась злость: я никак не могла понять, как можно спокойно жить, зная, что где-то рядом люди умирают от истощения. «Словно у нас в мире не хватает ни денег, ни ума, чтобы все это остановить!» – бормотала я сквозь зубы. Мне до боли хотелось хоть чем-то помочь, внести свой вклад в то, чтобы это бессмысленное страдание закончилось, чтобы у тех, кому хуже всего, появилась какая-то надежда на нормальную жизнь. Но вместо этого я сидела в огромном пустом доме и, молодая, полная сил, не делала ровным счетом ничего.

Я смотрела сквозь большие окна на террасу. Солнце уже взошло, и я подумала: «Ну что ж, еще один день в никуда». Я не понимала, ради чего вообще нужно вставать с этого кресла, и чувствовала, будто ноги приросли к полу. Дом был безупречно чист, как всегда. На уборку уходил час, не больше: где нет людей, там и грязи не бывает. Бенни, наш коричневый лабрадор, после пробежек по саду выглядел довольным. Дел у меня не было. Я просто плыла в потоке мыслей. Все казалось пустым и безжизненным.

Звонок телефона прервал мое оцепенение. На экране высветилось «Мария» и две кнопки: «Ответить» и «Отклонить». «Черт… ну ладно, придется ответить», – подумала я, заранее раздраженная предстоящим разговором. Мама звонила каждый день и говорила всегда об одном и том же; если не она, то отец. Одна и та же пластинка уже шесть лет.

– Привет, мама.

– Леона, как приятно тебя слышать. Как ты сегодня? – По ее голосу я сразу поняла, что ей приходится изображать спокойствие.

– Да как обычно. А вы?

Я услышала тяжелый вздох с короткой паузой.

– Мы с папой записались к нотариусу, ты ведь знаешь…

В сердце у меня возник тот самый знакомый букет чувств и, как волна, накрыл меня полностью: злость, раздражение, бессилие, отчаяние. Все сразу, и больше ничего. «Ну конечно знаю», – мелькнуло у меня в голове.

– Мама, я уже просто не понимаю, что отвечать. Я же столько раз говорила: мне это не нужно, – я глубоко вдохнула и замолчала, чувствуя, что разговор скоро доведет меня до белого каления.

На том конце повисла тишина. Потом стало слышно, как мама тихо переговаривается с отцом, но слов я не разобрала.

Она снова заговорила:

– Леона, ты же наша единственная дочь. Для нас так важно, чтобы ты продолжила дело семьи. Кто, если не ты? Без нашей фамилии… Знаешь, твой прадед…

Я не дала ей договорить, просто сбросила звонок и выключила телефон. Было понятно, как дальше пойдет этот разговор. Мой прадед когда-то открыл мебельный магазин. Потом его дело продолжил дед, а родители взяли управление на себя, когда им было чуть за тридцать. Магазин стал для них чем-то вроде еще одного ребенка. Теперь, по их логике, очередь дошла до меня. Проблема была в том, что сама мысль о магазине вызывала у меня отвращение. Мне было абсолютно неинтересно продавать мебель, да и вообще работать в месте, где жизнь – это бесконечные разговоры о столах, шкафах и креслах. А уж быть директором на бумаге, когда на деле всем командуют родители – тем более. Я их знала: они ни за что не позволили бы мне поступать по-своему.

После разговора я обычно чувствовала себя ужасно: виноватой и выжатой. Поэтому, как всегда, включила телефон и перезвонила маме.

– Леона?

– Мама, прости, я не хотела. Просто у меня больше нет сил это обсуждать. Мы все время ходим по кругу. Вы же знаете, чего я на самом деле хочу, но не готовы меня услышать.

– Уехать в Африку врачом? – в ее голосе были и раздражение, и испуг. – Как ты думаешь, сколько ты там протянешь? Ты хоть видела статистику преступности? Там ведь как в трущобах Рио! А здесь у тебя готовый бизнес, клиенты, репутация, стабильность. Я тебя не понимаю. Совсем не понимаю.

Пауза.

Мама не стала ждать моего ответа, просто сообщила, что заедет, и между делом спросила, не нужно ли мне чего-нибудь из супермаркета. Я выдохнула и сдалась.

– Нет, спасибо. Тогда до встречи, – сказала я и положила трубку, уже понимая, что от маминого визита не отвертеться.

Я опустилась обратно в кресло, наклонила голову и какое-то время просто сидела, ощущая, как внутри все обмякло. Сил не было ни на что. Минут через пятнадцать раздался звонок. Я нехотя поднялась, надела меховые тапочки и поплелась к двери. На пороге стояла мама как с картинки: дизайнерское платье, идеальная укладка, макияж, дорогая сумка.

– Господи, Леона, ты только взгляни на себя! – ахнула она. – Что, если соседи тебя увидят?

Она с отвращением осмотрела мои шорты и розовые пушистые тапочки. Я натянуто улыбнулась и жестом пригласила ее войти. Следом появился отец, как всегда в безупречном костюме. Он обнял меня, поцеловал в щеку и, конечно, ничего не сказал о моем внешнем виде. Он вообще редко что-то говорил, человек он был тихий и сдержанный. В их семье мама определенно играла роль премьер-министра, а папа – министра примирения.

Я закрыла дверь и увидела, что мама уже возится на кухне с кофемашиной, будто со своей собственной.

– Какой чудесный дом, Леона! – сказала она, оглядываясь. – Альберт, посмотри, какая планировка! Просто великолепно. Томас, конечно, молодец. И знаешь почему? Потому что он сосредоточен на деле и не тратит время на ерунду. Он целеустремленный, трудолюбивый мужчина. Тебе бы поучиться у него, Леона, – добавила она и аккуратно заправила за ухо выбившуюся прядь.

Я промолчала и только кивнула. Мы сели за длинный обеденный стол, родители по одну сторону, я напротив. Все это выглядело как допрос. Я всегда чувствовала себя в такие моменты без вины виноватой. Мама смотрела на меня в упор, явно чего-то ожидая.

– Ну? – спросила я, уже чувствуя, как раздражение подступает к горлу.

Мама закрыла глаза, глубоко вдохнула, выдохнула протяжно, будто собираясь с силами, и сказала:

– Мы с папой тут подумали… нам кажется, ты до сих пор не справилась с прошлым. Правда ведь, Альберт? – она повернулась к отцу и приподняла брови, передавая ему слово.

Папа слегка привстал, словно его подтолкнула невидимая сила. Он был человеком мягким, терпеливым, и мир в семье для него всегда стоял на первом месте.

– Леона, – начал он осторожно, – мы сегодня записали тебя к доктору Менгер. Очень просим тебя сходить. Ты же помнишь, как она тогда тебе помогла…

– Папа! – перебила я. – Я три года ходила к ней, когда мне было плохо. Это в прошлом. Сейчас все по-другому. Я не хочу возвращаться туда, не хочу снова копаться в себе. Дайте мне просто жить своей жизнью.

Мама посмотрела на меня так, будто я сморозила какую-то глупость.

– Я тоже много чего не хочу, – произнесла она ледяным тоном, – но кое-что делать нужно, нравится тебе или нет. Так больше продолжаться не может. Любая другая дочь была бы счастлива получить такую возможность, какую мы тебе предлагаем уже столько лет.

– Я не любая другая дочь, мама, – сказала я, и голос мой неожиданно сорвался. – Вы ведь знаете, чего я хочу. Я просто прошу вас это принять. Вы мне важны, я не хочу ссориться и терять вас. Только поэтому мы еще разговариваем. Но я не буду продолжать ваш мебельный бизнес. Не буду! И чем сильнее вы давите, тем больше отталкиваете меня. Разве вы не видите, что я хочу другой жизни?

Папа отвел взгляд, уставившись куда-то в направлении кухни, будто надеялся, что проблема рассосется сама собой. Мама сидела неподвижно, с каменным лицом. Потом вдруг встала, подняла с пола сумку, вытащила из нее какой-то сложенный листок и швырнула его на стол; после этого взяла папу под руку, и, не сказав ни слова, они вышли из дома.

Я осталась одна. Опять. Слезы потекли по щекам. Почему им безразлично, чего я хочу? Почему мои мечты для них ничего не значат? Почему все, что для них важно, – это фамилия и бизнес?

Иногда я ловила себя на мысли, что мне жилось бы легче, если бы во мне не было этого болезненного желания всем угодить, особенно родителям. Мне хотелось жить с ними в мире, без споров. Я все время чувствовала обязанность быть хорошей дочерью. Мечтала, чтобы они мной гордились. Хотела их признания, внимания.

Через какое-то время я придвинула к себе маленький листочек, который мама бросила на стол перед уходом. На нем было напечатано название клиники: «Доктор медицины Катарина Менгер – психиатрия и психотерапия». А ниже, на трех аккуратных линиях, стояло сегодняшнее число, время и мое имя – Леона, 14:30. Я уставилась на эту карточку.

Четыре года назад я уже лечилась у доктора Менгер. Тогда родители ясно дали понять, что на медицинское образование я от них помощи не получу. Томас тоже не поддержал мои планы, и я все глубже погружалась в отчаяние. Перестала выходить из дома, не встречалась с друзьями. Постепенно и они перестали звонить. Я была ужасно разочарована миром, и прежде всего своей семьей. А потом просто сдалась. То, что я вообще жива, – заслуга случайного прохожего, который утащил меня с железнодорожных путей за мгновение до встречи с поездом.

Дальше началось самое тяжелое время в моей жизни. Для всех вокруг я превратилась в местную сумасшедшую. Даже те немногие, кто оставался рядом, стали обходить меня стороной. В маленьком пригороде слухи разносятся быстро, и вскоре я заметила, что люди просто переходят на другую сторону улицы, завидев меня.

Доктор Менгер тогда поддержала меня больше, чем кто бы то ни было. Она помогла понять, почему все так случилось, и принять то, что произошло. Я чувствовала себя загнанной в угол, использованной, лишенной выбора. И она снова и снова объясняла мне, что испытывать такие чувства – нормально, что я имела право быть разочарованной, обиженной, вымотанной. И сейчас я иногда думаю: а что было бы, если бы в тот вечер мой будущий спаситель не гулял с собакой вдоль железной дороги? Перст судьбы? Случайность? Просто удача? И вообще, хорошо ли, что он оказался там? Или, может быть, все было бы проще, если бы меня тогда не спасли?

После того случая я изменилась навсегда. Раньше, в школе, я была веселой, открытой девчонкой с кучей друзей. Учителя с начальных классов отмечали, что я добрая, отзывчивая, всегда готовая помочь. Я любила учиться, окончила школу с отличием и начала строить планы. Медицина, Африка, помощь людям – вот что я тогда видела впереди. Но все пошло совсем не так.

Измотанная всеми этими мыслями – о прошлом, о родителях, о том, что не сбылось, – я взяла злополучный талончик от доктора Менгер, подошла к холодильнику и прицепила его магнитом. Решила, что пойду: ведь все равно не отстанут. Пусть будет так, один раз схожу.

До встречи с психотерапевтом еще оставалось время. Я прибралась на кухне, переоделась и позвала Бенни гулять. Он сразу прибежал из своего загончика в глубине дома – радостный, хвост ходуном. Запрыгнул на меня, поставив лапы на плечи. Я засмеялась. В моменты, когда Бенни так по-детски радовался, я чувствовала настоящее тепло. Эти минуты с ним были, наверное, единственными, когда я ощущала хоть крупицу счастья.

Наш дом стоял прямо у большого лесного массива, в центре которого было озеро. Мы с Бенни ходили туда каждый день. Я свернула на знакомую тропинку и машинально начала искать глазами Тесс, соседку и подругу. Мы с ней часто встречались здесь: у нее был мопс, она гуляла с ним почти в то же время, что и я.

Тесс стала для меня настоящей находкой. Единственной, с кем я могла говорить обо всем, единственной, кто никогда меня не осуждал, и моей единственной подругой. Она знала обо мне все: и про Томаса, который вечно пропадал, и про родителей, которые пытались навязать мне свое мебельное наследие, и даже про тот случай на железной дороге.

– Леона! Привет! – услышала я издалека ее звонкий голос.

Тесс шла мне навстречу, улыбаясь. Она подошла и сразу крепко меня обняла. Я прижала ее к себе. Она всегда чувствовала, когда мне плохо.

– Ну что, рассказывай, как день? – спросила она, отстранившись и посмотрев мне в глаза.

Я ответила взглядом, и она поняла без слов.

– Опять все плохо? – тихо спросила Тесс. – Томас или родители?

Мы пошли дальше, углубляясь в лес, и разговор продолжился без всяких усилий.

– Как всегда, и то и другое, – вздохнула я. – Я больше не могу это терпеть. Сегодня мама заявилась и, представь себе, записала меня к моей старой психотерапевтке! Как будто мне четырнадцать! – Я посмотрела на Тесс, ожидая реакции.

– Ох, Леона… – протянула она, качая головой. – Я бы тоже взбесилась. Ненавижу, когда начинают командовать. Она что, вдруг воспылала заботой?

Я рассмеялась громко, зло, хрипло:

– Заботой? Да ни за что. Они с отцом сегодня ходили к нотариусу, чтобы оформить на меня их бизнес. А я, как обычно, сказала, что не хочу. Вот теперь у них новый план: убедить меня через психотерапевта, – я пожала плечами. – Впрочем, я все равно, наверное, схожу. Вдруг доктор Менгер поможет понять, как с этим справиться. Я действительно не знаю, что делать. Не хочу разочаровывать родителей, не хочу злить Томаса… но выходит, что, как ни крути, всех подвожу.

Тесс остановилась, мягко положила руку мне на плечо и посмотрела прямо в глаза.

– Леона, послушай. Это же твоя жизнь. И решать должна ты – что, зачем и как. Но то, что ты согласилась пойти, – правильно. Это не слабость, наоборот, сила. Нужно мужество, чтобы признать, что помощь может тебе пригодиться, – она крепко обняла меня.

Я почувствовала, как по щеке скатилась слеза, и в этот момент подумала, как же мне повезло, что в моей жизни все еще есть кто-то вроде Тесс. Мы пошли дальше, обошли озеро по кругу, наблюдая, как наши собаки резвятся и возятся в траве. Погода стояла чудесная: теплая, мягкая, весенняя. Солнце пробивалось сквозь молодые кроны деревьев, воздух пах влагой и листвой. Я впервые за день почувствовала тень спокойствия. Возникло ощущение, будто все, может быть, еще не так уж плохо.

Когда мы прощались, Тесс шепнула мне на ухо:

– Позвони вечером, ладно? Расскажешь, как все прошло. Держись, Леона.

Возле дома я столкнулась с почтальоном. Он протянул мне кипу писем и пожелал хорошего дня. Почты у нас было всегда много. Ну, как у нас… у Томаса. Я просмотрела конверты: адвокат, счета из отелей, письмо из мэрии, уведомление из спортклуба. Для меня, как обычно, ничего.

Я сложила их в стопку перед дверью в кабинет Томаса. Потом переоделась: джинсы, простая футболка – достаточно, чтобы не выглядеть неряшливо. Проверила сумку, убедилась, что взяла записку с адресом и временем, и вышла.

Через двадцать пять минут я подъехала к зданию клиники. Когда свернула в знакомый переулок и увидела тот же тесный двор, те же узкие парковочные места, те же три ступеньки к заднему входу, меня словно током ударило. Все разом всплыло: те дни, то состояние, больничный запах. Сердце забилось быстрее, дыхание стало тяжелым. Тогда меня привезла Тесс – я сама просто не могла сесть за руль.

Я открыла дверь и вошла в холл. Обстановка выглядела почти так же, как раньше: старый дом, высокие потолки, лепнина, большие окна. В воздухе пахло кофе и чем-то успокаивающим. Администратор за стойкой приветливо улыбнулась. Я показала ей карточку с записью, она кивнула и попросила подождать в холле.

В комнате сидели еще двое. Один из них, мужчина лет семидесяти, уставился на меня не моргая. Его взгляд был таким пристальным, что мне стало не по себе. Я старалась не реагировать. Хотя я выросла среди людей, у которых на все были ярлыки и предубеждения, я научилась не делать поспешных выводов. Но все равно почувствовала неловкость. Он смотрел слишком внимательно, слишком долго.

Я взяла с журнального столика газету, надеясь отвлечься. Через пару минут подняла глаза – теперь он точно так же пялился на другого посетителя. Я облегченно вздохнула: с одной стороны, дело, значит, не во мне. С другой – стало жутко. «Я вот сижу с ним в одной очереди, – мелькнуло в голове, – значит, я тоже… больная? Сломанная?»

Прежде чем я успела погрузиться в эти мысли, дверь кабинета открылась. На пороге появилась та же девушка-администратор и кивнула мне:

– Госпожа Вайс, можете проходить.

Она провела меня по короткому коридору в уютный кабинет. Комната была светлая, оформленная со вкусом, явно новая – я не помнила ее с прежних встреч. В кресле у окна сидела доктор Менгер. На ней были длинный черный юбочный костюм и блузка с цветочным узором. Она тепло мне улыбнулась и пригласила сесть. Я опустилась в кресло напротив, поставила сумку себе на колени и, не осознавая почему, вцепилась в нее обеими руками.

– Леона, я очень рада вас видеть. Вы прекрасно выглядите, – сказала доктор Менгер, ласково улыбаясь.

– Спасибо, – ответила я, чуть нервничая, – но этот прием назначили мои родители.

– Да, – кивнула она. – Ваша мама, верно?

Потом, чуть наклонив голову, добавила:

– А все-таки, зачем вы сегодня пришли, Леона?

Я немного растерялась.

– Ну… мама записала меня на прием.

Доктор Менгер сказала:

– Это правда. Но ведь прийти – это было уже ваше решение. Вам сейчас двадцать четыре, да? Мы с вами давно не виделись. Расскажите, как вы себя чувствуете? – Она сняла очки и, держа их за дужку, посмотрела на меня открыто, внимательно. Я всегда чувствовала себя спокойно рядом с ней. И все же сам факт, что я снова здесь, вызывал тревогу.

– По-старому, – начала я. – К сожалению. Муж вечно где-то пропадает: ресторан, спортклуб, встречи, конференции, командировки… Родители давят все сильнее. Почти каждый день одно и то же: возьми на себя бизнес, продолжи дело семьи. Я больше не могу. Я не хочу торговать мебелью, но они не слушают. Или, точнее, делают вид, что слушают. Единственное, что держит меня на плаву, – это Тесс и Бенни. Без них, честно говоря… не знаю, что бы со мной было.

Доктор Менгер негромко откашлялась.

– Все те же темы, что и раньше, – сказала она спокойно. – После стольких безрезультатных разговоров, Леона, что вам мешает просто прекратить общение с родителями?

– Нет! – я резко подняла голову. – Я не могу. Это же мои родители! Я не хочу их разочаровать. По крайней мере, они с Томасом ладят; вот единственное, что, по их мнению, я сделала правильно.

Доктор Менгер снова надела очки, раскрыла блокнот, сделала пару заметок и отложила его в сторону.

У меня внутри все сжалось. Неужели это значит – безнадежно?

Она посмотрела на меня и мягко спросила:

– Леона, а кого вы на самом деле разочаровываете?

Я не поняла.

– Ну как… родителей, конечно. Они считают, что я выбираю опасную профессию, где нет стабильности. Тем более что я не хочу продолжать их мебельный бизнес. А Томаса я разочаровываю тем, что не живу ради его работы. Он уверен, что я должна быть дома, заниматься хозяйством, а потом – детьми, которых он уже давно запланировал. Так что, если я поступаю по-своему, я, получается, разочаровываю всех.

Доктор Менгер чуть улыбнулась.

– Значит, дети все-таки в планах? Это замечательно.

– Ну… если честно, это его планы, – призналась я. – Я тоже хочу детей, конечно. Просто не уверена, что с ним. Не знаю, каким он будет отцом. Его ведь никогда нет дома… Простите, я, наверное, слишком откровенна.

– Для этого вы здесь, Леона, – мягко ответила она. – Вы можете говорить обо всем. Никто не осудит и не будет учить. А вы с ним обсуждали это?

– Нет, – покачала я головой. – Не хочу снова ссориться. Он сразу скажет, что я не поддерживаю его, не понимаю то, чем он живет. Проще промолчать.

Доктор Менгер несколько раз кивнула, не отводя взгляда.

– Вы сказали, что разочаровываете родителей и мужа, – произнесла она. – А кого еще?

Я замерла. В голове не находилось ответа. Я беспомощно оглядела кабинет, пожала плечами.

Она сняла очки и чуть повернулась ко мне. Теперь мы сидели точно друг напротив друга.

– Вы забыли об одном человеке, Леона, – сказала она тихо. – О себе. Вы в первую очередь предаете себя. Свое желание, свою мечту стать врачом, помогать людям. А ведь это чудесная цель. Почему ваши мечты должны быть менее значимы, чем чужие? Почему вы позволяете людям, которые не живут вашу жизнь, решать за вас, что вам делать? Ваш муж все время в разъездах, родители погружены в прошлое; а где здесь вы? Что будет, когда их не станет? Кто тогда будет управлять вашей жизнью?

Она немного помолчала, потом добавила:

– Вы должны быть самым важным человеком для самой себя. Если вы сами несчастны, вы не сможете сделать счастливым никого другого. Если вы не дадите себе право жить так, как хотите, вы так и останетесь в этом замкнутом круге.

Я молчала. Только сейчас я по-настоящему поняла, как тяжело было услышать простую правду. Доктор Менгер заметила, как по моим щекам одна за другой скатываются слезы. Она молча протянула мне коробку с салфетками. Потом встала, подошла ближе, положила ладони мне на плечи и просто стояла рядом, не говоря ни слова.

Чуть успокоившись, я всхлипнула и пробормотала:

– Томас просто много работает. У него нет времени. А родители… они ведь тоже не со зла.

– Нет, – тихо сказала она, – не со зла. Но и добрыми намерениями можно завести человека совсем не туда.

Она немного помолчала и добавила, уже тверже:

– А насчет Томаса – не соглашусь. Это не оправдание. Время – это вопрос приоритетов. Если бы вы действительно были для него на первом месте, он бы это время нашел. Простите, что говорю прямо, но это факт. Он просто ставит работу выше вас. И вам нужно ясно это понимать, потому что, осознав, вы сможете решить, как жить дальше.

Ее слова больно задевали, но я знала: она права.

– Что же мне делать? – спросила я почти шепотом с таким отчаянием, когда уже не ждешь ответа. Я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Если поговорю с Томасом, он взорвется, снова начнется скандал. Если попытаюсь объяснить родителям, что мне не нужен их мебельный бизнес, они просто отвернутся. Я пробовала уже столько раз.

Доктор Менгер медленно прошла по кабинету к противоположной стене, сняла с полки рамку с фотографией и вернулась ко мне.

– Посмотрите, – сказала она, подавая снимок.

На фото была она – совсем молодая, с короткими волосами и открытой улыбкой. Рядом стоял монах в темно-красном одеянии, заметно ниже ростом. Я подняла глаза, вопросительно посмотрела на нее.

– Думаю, это именно то, что вам нужно, Леона, – произнесла Менгер.

– Вы хотите сказать… что мне стоит уйти в монастырь? – я попыталась пошутить, но голос предательски дрогнул. – Спрятаться от всех за стенами храма?

Она улыбнулась.

– Наоборот. Я считаю, что именно там вы сможете разобраться с собой и со своими проблемами. Это фото сделано почти сорок лет назад в Тибете. Но речь необязательно о Тибете или Гималаях. Главное, вам нужно вырваться из привычной среды. Оказаться в другом месте, чтобы посмотреть на все по-другому. Вам нужен воздух. Расстояние. Новые люди рядом. Сейчас вы как будто застряли, не видите выхода, и это естественно.

Она сделала паузу и, немного задумавшись, добавила:

– Мне просто вспомнился Тибет, потому что я сама была там, когда училась в университете. И до сих пор многое из того опыта живет во мне. Я даже иногда пользуюсь им в работе. Это удивительное место. Дело не только в природе, хотя там, наверное, самые красивые пейзажи на земле. Тишина, люди, их спокойствие… Они смотрят на жизнь так ясно, что рядом с ними начинаешь понимать, насколько запутан наш западный мир.

Я сидела молча. Не могла вымолвить ни слова. Все, что она сказала, звучало так странно и неожиданно, так далеко от всего, чего я ждала от этой встречи.

Доктор Менгер не перебивала мои мысли. Я сидела в кресле, уставившись в одну точку, пока дыхание понемногу не стало ровнее. Только тогда она сказала:

– Вам не нужно решать все прямо сейчас, Леона. Но, если честно, я уверена: это будет для вас самый правильный шаг. Может быть, даже единственный путь к жизни, в которой вы сами распоряжаетесь собой. Вам нужно выбраться из привычной обстановки, оставить страхи и старые привычки позади. Когда вы решите, что хотите сами управлять своей жизнью, я поддержу это решение.

Я вздохнула.

– Но родители ведь с ума сойдут, если я вдруг уеду! – сказала я. – А Томас? Что я ему скажу? Он же не поймет! И вообще… это надолго? Вы ведь не имеете в виду, что я должна эмигрировать?

Она, кажется, сразу почувствовала мой страх и ответила спокойно:

– Леона, вы никому ничего не должны. Сколько времени вы проведете там, решать только вам. Даже несколько недель могут многое поменять. – Она помолчала и добавила: – Я прекрасно понимаю, что вы переживаете из-за семьи. Поэтому предлагаю так: когда решитесь ехать, просто позвоните мне. Я сама поговорю с вашими родителями и с Томасом. Объясню им, что вы не убегаете и не хотите никого обидеть. Вам просто нужно побыть наедине с собой и восстановиться.

Она положила руку на мою ладонь и тихо сказала тем тоном, от которого становится легче на душе:

– Поверьте, Леона. Это важно. Может быть, самое важное, что вы сделаете для себя.

Мне пришлось глубоко вдохнуть. Все это звучало странно, почти неправдоподобно. Я сглотнула и спросила:

– Можно я перезвоню вам вечером и скажу, что решила? Хочу посоветоваться с Тесс.

Доктор Менгер улыбнулась, чуть откинулась в кресле, словно расслабилась. Кажется, она обрадовалась, что я не отмахнулась сразу от этой идеи.

– Конечно, Леона. Поговорите с ней. Я весь день на связи. Не торопитесь. Прогуляйтесь, подышите, послушайте себя. Иногда стоит просто выключить голову, и тогда ответ сам становится очевиден.

Она встала, протянула мне руку, помогая подняться, и проводила до двери. «Вот и все», – подумала я, выходя в коридор. Она тепло попрощалась, и я ушла, полностью погруженная в мысли. Я добрела до машины, открыла дверь, села за руль и замерла. Несколько минут просто сидела, глядя в лобовое стекло. Голова гудела.

Что скажет мама? А Томас? Решит, что я хочу уйти? Может, сначала нужно все объяснить? Примут ли они меня потом обратно? И вообще, я что, действительно готова уехать на другой конец света?

Я нервно усмехнулась. «В конце концов, – подумала я, – она ведь психотерапевт. Наверное, знает, что говорит». Я закрыла глаза и села неподвижно. Казалось, воздух стал плотным, будто сама тишина чего-то ждала. Хотелось, чтобы кто-то дал знак, подсказал, что делать. Хоть что-то, хоть кто-нибудь. И вдруг легкий стук в стекло.

Я вздрогнула, открыла глаза и увидела улыбающееся лицо доктора Менгер. В руках она держала мою сумку, слегка раскачивая ее. Я поспешно открыла дверь, взяла сумку, а она просто посмотрела на меня – с такой искренней теплотой, что слова оказались лишними. Потом повернулась и пошла обратно. Я смотрела ей вслед и думала: вот ведь женщина… Все смогла. Спокойная, уверенная, красивая, умная, добрая. Может, это и есть тот самый знак?

Я повернула ключ зажигания. Еще не выехав со стоянки, уже набрала номер Тесс и, пока ехала домой, я пересказала ей все, что случилось. Тесс слушала, и даже по телефону чувствовалось, как она улыбается.

– Леона, это замечательно! – сказала она. – Это именно то, что тебе нужно. Ты же сама это чувствуешь, правда?

И я почувствовала. Я всегда доверяла Тесс. Да и что мне терять? Несколько недель без дома, который и так пуст. Без мужа, которого все равно нет. Без родителей, с которыми у меня постоянно борьба. Без одиночества, которое стало нормой. И впервые за долгое время я ощутила легкость. Настоящую. В тот момент, когда я решилась вырваться, все внутри перевернулось. Казалось, я уже еду куда-то далеко – к себе новой, другой. Это ощущение было такое мощное, оглушительное.

Я врубила радио на полную, и вдруг сама не заметила, как начала подпевать – громко, от души, будто выдыхая все, что копилось годами. Откуда взялось это внезапное счастье – не знаю. Просто вдруг стало легко. Будто кто-то снял с меня тяжесть, о которой я даже не подозревала. Если бы мама в этот момент увидела меня, она бы не поверила, что это я. Никто бы не поверил. Такой я не была со школьных времен: смеющейся, живой, уверенной, что впереди есть что-то хорошее. «Пусть это чувство останется», – подумала я, загоняя машину в гараж.