График был плотным. По плану первым, в семь тридцать, в школе оказывался Твик. Вторым, в семь тридцать пять, тоже в школу, но уже в другую доставлялся Квик. И наконец, никак не позднее семи сорока нужно было сдать в садик Мика. При том что все три места находились на шестнадцатом, одиннадцатом и третьем этажах одного и того же здания, план ещё ни разу не был осуществлён успешно и полностью. Иногда опаздывал Мик, иногда Мик и Квик, иногда опаздывали все трое, и неизменно опаздывал сам Уайт, которому нужно было быть на работе к восьми.
Разумеется, опоздали и сегодня. Сначала Твик. Далее, по цепочке, Квик, за ним Мик и, наконец, сам Уайт. И главное, ничто не предвещало беды. Но сначала в вестибюле они стали свидетелями оглушительного семейного скандала, который, разумеется, никак нельзя было пропустить. Папа-мух и мама-муха, все такие на нервах и с выражением «только тронь меня, только попробуй», сверлили друг друга ненавидящим взглядом, неподвижно застыв друг против друга на потолке.
– Па, а пачиму она так на него крисит? – шёпотом спросил Мик.
– Пьяный вчера пришёл, – объяснил Квик. – Или зарабатывает мало.
– Фигня! – презрительно вмешался Твик. – Дураку ясно, что он ей изменил. Ну, или мусор не вынес.
– Он не вынес мусор, – с нажимом утвердил Уайт. – Однако пойдём. Не будем им мешать.
Добравшись до лифта, вспомнили, что физкультурная форма Квика осталась дома. Вернулись домой, взяли форму и добрались наконец до лифта. Вспомнили, что сменную обувь Твика забыли тоже. Обсудили, плюнули и решили ехать уже без неё.
С приходом лифта, однако, проблемы не кончились. Оказалось, что старый лифтёр сломался, а новый решительно не понимает, чего от него хочет Мик.
– Шеш-натать! – с нажимом на последний слог повелел тот, оказавшись в лифте. Называть лифтёру номер этажа было его правом и привилегией, добытой в тяжких боях со старшими братьями. Отнять её у Мика без страшного и совершенно неприличного скандала было никак невозможно.
– Простите? – вежливо переспросил лифтёр.
– Шеш-натать! – царственно повторил Мик.
лифтёр повернулся к Уайту.
– Какой этаж, гражданин?
– Он ведь сказал! – Уайт невозмутимо показал глазами на Мика.
– Шеш-натать! – начиная сердиться, повторил Мик.
лифтёр покопался в своей логике.
– У нас такого нет, – сообщил наконец он. – Могу предложить первый, второй, третий…
– Нет-нет-нет, – испуганно перебил его Уайт. – Есть. Он у вас есть.
– Где? – осведомился лифтёр.
– Где-то так над пятнадцатым, – осторожно намекнул Уайт.
лифтёр задумался.
– Шестнадцатый? – уточнил наконец он.
– Да! – радостно закивал Мик. – Шеш-натать!
– Шеш-натать, – медленно повторил за ним лифтёр, задумчиво кивнул и нажал нужную кнопку.
До шестнадцатого доехали молча. Высадили Твика.
– А теперь, – сияя, выдал Мик любимую шутку, – цать пад адним.
– А это над каким? – уточнил лифтёр, демонстрируя недюжинный IQ.
– Не над, а пад, – сурово поправил его Мик. – Пад адним. Цать пад адним.
– Нулевой, стало быть, – предположил лифтёр.
– Мик! – вмешался Уайт, чувствуя, что время расходуется уж чересчур щедро. – Давай подсказку! У него же первый рабочий день. Он так в жизни не отгадает.
– Цать пад адним, только наоборот, – нехотя объяснил Мик, недовольный тем, что приходится подсказывать слишком рано.
– Один под цать? – после некоторого размышления предположил лифтёр.
Уайт покачал головой.
– Один над цать? – спросил лифтёр.
– Да! – радостно заорал Мик. – Отгадал!
Все помолчали.
– А этаж какой? – спросил наконец лифтёр.
В общем, пока доехали до одиннадцатого и высадили там Квика с его школьной формой, пока спустились до третьего и сдали там в детский сад Мика, было уже без пяти минут восемь – в самый раз, если бы работа Уайта находилась в том же здании.
Вот только находилась она совсем в другом месте. Уайт, как и Зет, служил в Очистке.
***
Выскочив на улицу, Уайт в который раз взглянул на часы. Шесть минут девятого, они же – минус три кредита из зарплаты. Полкредита – минута. Он быстро прикинул. Такси обойдётся в пятнадцать кредитов и пять минут. Итого – семнадцать с мелочью. Подземка, на которую у него проездной, обойдётся в двадцать минут, то есть в десятку. Не раздумывая, он двинулся к станции подземки. Эх, вот если бы на машине… Но в этом отношении Уайт был уникален: единственный пеший патрульный Очистки. Не то чтобы он очень любил ходить пешком, и не то чтобы автомобиль ему не полагался – просто Уайт был абсолютно неспособен на нем ездить. Он категорически не мог сдать экзамен на права. Топографический кретинизм, помноженный на патологическую задумчивость, отягчённую злостной безответственностью и прогрессирующей рассеянностью, – вот далеко не полный диагноз, навсегда поставивший крест на его водительском удостоверении. Те пятнадцать попыток, которые он все же сделал, запомнились инструкторам по вождению как самые чёрные дни их службы. Дело кончилось миром: Уайт продолжил топтать землю, а инструкторам предоставил и дальше коптить небо.
Шагая к станции подземки, Уайт механически считал минуты, то есть кредиты штрафа. Каждая минута – полкредита. Очень удобно. После получаса штраф подскакивал до пятидесяти кредитов, но для Уайта это уже была непозволительная роскошь. Он опаздывал постоянно, но по мелочи. Что не мешало штрафу превращаться к концу месяца в очень болезненную сумму. И это при том, что денег и так не хватало. Зарабатывал Уайт прилично, но тратил все равно больше. Основной статьёй расходов были, конечно, дети. У них была лучшая защита, какая только продавалась за деньги. У них были лучшие репетиторы, каких можно было найти в городе. У них все было лучшим – для себя же Уайт с Тесс вечно не могли наскрести денег на самое необходимое.
Однако долго думать о деньгах было не в обычаях Уайта. Особенно по утрам. Особенно осенью. Или летом. Или, смешно сказать, весной. Не говоря уж про зиму. Но сейчас была именно осень – вот на неё мысли Уайта и перескочили, не успел он ещё спуститься в подземку.
Современные города не очень располагают к романтике. Наверняка поэзия есть и в отвесных стенах, бесконечно уходящих в непроглядный вверх и так же отвесно падающих в бездонный низ, и в натянутой между ними зыбкой паутине магистралей, дрожащей под тяжестью тысяч автомобилей, и в миллионах миллионов одинаковых лиц… Наверняка есть, только это какая-то неправильная поэзия. Во всяком случае, не та, которая нравилась Уайту. Он задумчиво осмотрел улицу, и его взгляд тут же выхватил чудом уцелевший клён, невесть кем высаженный умирать в кадке перед подъездом. Он был болезненным, чахлым и очень маленьким, по совести больше напоминая кустарник, чем дерево, но со своей работой – скармливать ветру засохшие разноцветные листья – справлялся неплохо.
Уайт проводил взглядом очередного желто-красного путешественника, отправившегося на плечах ветра пугать прохожих: те, отвыкшие от деревьев, не больно-то понимали, что это летит им в лицо, пригибались, шарахались и уворачивались. Уайт улыбнулся. И вдруг чья-то рука выхватила лист прямо из взгляда Уайта и – протянула другой руке. Влюблённые! Уайт искоса глянул на счастливые молодые лица и моментально выключился из реальности.
Он был изумрудно-зеленый, с головы до ног, – но его не было. Она была ярко-красной, с головы до ног, – но не было и её. Они пели странные песни – их не было. Естественно, они любили друг друга за это. И стоило ей сдвинуть ноги обратно, стоило ему снять её с себя, как только останавливалось их движение – краски тут же бледнели, становясь прозрачными, и они начинали терять друг друга – серые размытые тени на фоне гранёных очертаний этого города. И они испуганно кидались друг к другу и соединялись, обливаясь детскими слезами и грусти и радости, прямо на улице, прямо под ногами потрясённых прохожих, и они, эти безупречные проходящие мимо, сразу же наливались, надувались яростью: «Боже мой, гляньте, я только что чуть не наступил в это…»
И однажды он взял тонкую ладонь своей красной женщины и увёл её. увёл туда, где огромная раскалённая черепаха измеряет небосвод кривым циркулем своих медлительных лап, где небо – безупречно натянутая на воздух нежная синяя кожа – вечно чисто и не знает навязчивой тоски облаков, где ветер любит ласкать женские плечи, а ночь похожа на стаю мохнатых фиолетовых сов с подслеповатыми глазами звёзд. Где нет ничего. Потому что песок – это ничто, и чем больше его, тем он ничтожней – огромная жёлтая песочница для двух блудливых детей, для красно-зелёной головоломки, собрать которую слишком просто, которая сама так любит соединяться…
Уайт очнулся. Перед ним стоял прилично одетый мужчина и оживлённо жестикулировал. Очевидно, замечтавшийся Уайт успел его чем-то разозлить. Обычное дело. Когда нет машины и нет желания смотреть под ноги, непременно на кого-нибудь да наскочишь. Или налетишь. Или столкнёшь. Сшибёшь, собьёшь, обольёшь, пихнёшь, боднёшь, клюнешь или, не дай бог, заденешь. Уайт к этому привык и давно уже с этим смирился, а вот прохожие – никак не могли.
Уайт коснулся наушников, направляя их на мужчину, и фильтр нехотя пропустил чужой голос:
…прёшь, скотина! Ты меня вообще слышишь?
Уайт кивнул, и мужчина просиял.
– Слушай, чувак, ты бледно выглядишь. Тебе обязательно нужен усилитель потенции «Казанова»! Твоя тёлочка будет в шоке! Ты будешь в шоке! Твои соседи – и те будут в шоке! Клянусь, вы все надолго забудете о такой штуке, как сон! Всего два кредита! Ну купи! Купи-купи-купи!
Рука Уайта поспешно метнулась к наушникам, но мужчина проворно отскочил в сторону.
– Купи-купи-купи! – капризно, точно ребёнок, верещал он, ловко уворачиваясь от сенсора. – Ну купи! Всего два кредита. Два! Не три, не четыре, не пять! Всего два! Где ты ещё получишь столько радости за такие деньги? Ну не будь дураком, покупай!
Отчаявшись поймать вертлявого гражданина сенсором, Уайт вздохнул и, ускорив шаг, двинулся к метро. Мужчина не отставал, не умолкая ни на минуту. Он убеждал, он просил, он умолял. Потом он перешёл к угрозам, затем снова к мольбам и стих только тогда, когда входной фильтр метро рассеял его в пыль, предварительно пропустив внутрь Уайта.
***
Толпа внесла Уайта в вагон и прижала к двери. Так он и ехал, разглядывая в дверном стекле своё отражение. Оно было… Нет, оно было вполне ещё ничего. Конечно, свиной пятак вместо носа, так ведь давка. А в остальном… Стеклянно-прозрачный, весь из пыльных волнистых кабелей и редких задумчивых огоньков. За спиной – влажная пассажирская бестолочь, здесь и там порхают на сквозняке бабочки. Белые, большие и наглые. В метро таких сотни: всю ночь кружат по миру, собирая пыльцу, а утром отряхивают её на головы пассажиров. Те-то думают – перхоть, а нет – новости. Уайт скосил глаза и прочёл, что прислоняться нельзя. Вздохнул и прочитал снова. Не прислоняться. И ещё раз. По статистике, пассажиры метро испытывают проблемы в интимной сфере куда чаще, чем, например, владельцы личного автотранспорта. И практически только они, пассажиры, подвержены такой неприятной фобии, как паническая боязнь слонов. Не прислоняться. Уайт вздохнул, отвернулся и вдруг вспомнил: «Он был изумрудно-зеленый…»
Снова вздох. Хороший текст, годный, но опять не про Джека. Тот скорее болотно-зелёный (лягушки, да), если говорить о Зете, и, может быть, самую капельку бирюзовый, если иметь в виду Уайта. А если брать среднее, то просто серый. Нет, в детстве, конечно, как и все, он был очень даже цветным. А потом как-то то ли пообтёрся, то ли, наоборот, нагрузился чем-то лишним. Уайта постоянно мучило, как же это возможно, чтобы вот так. На ровном месте. И практически в ноль. Ведь сам мир не меняется. Меняется только человек. Но как и почему – этого Уайт не понимал. И книга, он знал это, получалась пустая и глупая. Кроме снов Воздушного Джека и разных совершенно не относящихся к делу вставок, там не было ничего. Одна серость, холод и смерть, натужно сдерживаемая все новыми и новыми строчками.
И, однако, Уайт не сдавался. Уж он-то знал, что такой получается только первая часть книги. Вторая, которую он посвятит тому, как сохранить в себе детство, будет на порядок лучше, и вместе они станут – шедевр.
– Невероятно! – удивлялся себе Зет, сидя в кафе и вертя в пальцах сигарету. – Вылезти из машины без всякой защиты! В центре! Так же можно и дураком остаться! Интересно, я бы заметил? Хотя почему «бы»?
Он сплюнул и осторожно потрогал ухо.
– Отлично, – подвёл он итог. – Просто отлично.
Безумно хотелось выпить. Зет покосился в окно, за которым нежился на солнце отмытый до блеска Той.
С таким выпьешь… Зет отлично помнил, как Той, ни слова не говоря, отвёз его в транспортный контроль, то ли подсмотрев, то ли и впрямь учуяв запах свежего пива. Той тогда получил почётную наклейку от мэрии, а Зет полгода катался на метро. Вспоминая этот период, он передёрнул плечами. С другой стороны, именно в метро он познакомился с Несс.
– У, скотина, – пробормотал Зет, косясь на автомобиль за окном.
Он щёлкнул зажигалкой, и огненный язычок, в точности повторяющий хищный логотип «Паркемаля», коснулся кончика сигареты.
– Предупреждаю, – пискнула сигарета, – я могу нанести вред. Вот, например, могу снизить потенцию. И ведь снижу! А могу повысить риск сердечно-сосудистых заболеваний. И повышу, помяните моё слово. Проведите мной горизонтальную линию, если хотите узнать детали. Проведите вертикальную…
Зет привычно махнул сигаретой снизу вверх, оборвав писк на полуслове. Мысли снова вернулись к недавнему происшествию.
Драка на улице… Это, кажется, уже из разряда общественно опасных… Да он, можно сказать, счастливчик. ещё бы секунда… О том, что случилось бы, успей автоматическая система контроля заблокировать его на месте, не хотелось даже и думать. К счастью, правосудие с недавних пор утратило обратную силу. Либо тебя ловили на месте преступления, либо уже не ловили вовсе. Как говорится, третьего не дано. Зет машинально потрогал ухо и похолодел.
– Да вот же оно, это третье! Точнее, вот здесь оно было. А теперь нет. Есть там – прямо на месте преступления.
Зет задумался. Если ухо найдут, это можно будет трактовать так, что он, Зет, таки был, хотя и частично, задержан на месте преступления. Либо же не полностью с него скрылся. Опять же если подходить формально, то и приговор, вероятно, должен выноситься пропорционально задержанной части…
– Да нет, ерунда, – решил Зет. – Кому это вообще надо – подбирать на улице чужие уши? Тут со своими бы разобраться…
– Извините, – вкрадчиво сказали у него над ухом.
Он вздрогнул и, опрокинув чашку, развернулся. Верная лужица кофе медленно поползла к краю стола.
– Ой, простите! – губы девушки дрожали от сдерживаемого смеха. – Я не хотела вас напугать. Просто сигареты кончились. Не могли бы вы…
Заискивающая улыбка. Зет механически улыбнулся в ответ, протянул ей пачку.
– Конечно.
– О, «Паркемаль»! – обрадовалась девушка. – Мои любимые.
Зет с трудом оторвал взгляд от её обнажённого тела и, нащупав в кармане ингалятор, поспешно сделал вдох. Одежда девушки тут же вернулась на место. Эта мода на феромоны в сочетании с повальным отсутствием чувства меры…
Он присмотрелся к девушке. Рыжее каре на длинной точёной шее, зелёные глаза и острые скулы. О времена, о нравы! Потомственные ведьмы – и те вынуждены прибегать к химии.
Девушка между тем вернулась за свой столик и, привычно махнув сигаретой вниз, поднесла к ней зажигалку. В следующую секунду она закашлялась и, выхватив сигарету изо рта, уставилась на неё с неподдельным ужасом.
– Вы с ума сошли! – прохрипела она сквозь кашель, поворачиваясь к Зету.
– Что такое?
– Они же рак вызывают!
Зет пожал плечами.
– Они все вызывают.
Девушка раздавила сигарету в пепельнице.
– Ничего подобного! – сердито заявила она. – Сейчас делают такие, которые не вызывают. И даже, наоборот, лечат. Их ещё для профилактики выписывают. Тем, у кого предрасположенность. Моему брату знаете как помогло! А ведь никто не брался…
Зет молча ждал продолжения.
– У них там такая маленькая красная буква «А» на пачке. «Анти». Везде уже продаются. И кстати, в них нет предупреждений.
Она покачала головой, сокрушенно глядя на Зета.
Он просто указал ей глазами на стол. Девушка недоуменно проследила за его взглядом. Чашка кофе, салфетки, пепельница. Несколько окурков. Все разных марок. Все почти целые. Девушка вспыхнула и отвернулась.
Зет улыбнулся. Девушка ему нравилась, а кроме того, здорово напоминала Несс.
– Не переживайте, – сказал он. – У вас отлично получается.
– Правда? – девушка повернула к нему голову.
– Конечно. Вот только полегче с феромонами. С такими дозами многие попросту теряют контроль.
Девушка улыбнулась.
– Не проблема. Не родился ещё клиент, которого я не смогла бы… проконтролировать.
Вероятно, взгляд Зета выразил недоверие, потому что девушка стремительно поднялась и пересела за его столик.
– Ну правда, – принялась объяснять она. – Сигареты – это ведь так… Можно сказать, наследственное. Ну, как у всех. Профессия. По-настоящему-то меня интересует совершенно другое.
Зет поднял брови. Вот это здорово! Другое… Вот так, оглянуться не успел, а уже выросло новое поколение. Поколение, которое не интересует работа. Да ладно! Так не бывает. Попробовал бы он в своё время сказать нечто подобное! Скрывая замешательство, он глубоко затянулся.
– И что, если не секрет? – спросил наконец он. – Что же вас интересует по-настоящему?
– Восточные единоборства! – выпалила девушка. – Карате, дзюдо, тхэквондо, айкидо и, честно говоря, все остальное. Там ведь совершенно безумные горизонты. Точнее, вообще никакого горизонта. Степень совершенства зависит только от тебя.
– Да ведь это же, наверное, больно? – поразился Зет. – Это же…
Он запнулся, с трудом подавив желание потрогать ухо.
– Это ведь, кажется, вообще незаконно! – нашёл он наконец нужное слово.
Долгий и скучающий взгляд девушки прошёл сквозь Зета, точно он вдруг стал стеклянным.
– Ага, – лениво протянула она, – незаконно. Зато весело. И доказать трудно. Впрочем, – она пожала плечами, – по правде, никому до этого нет дела. В городе столько секций… На них просто закрывают глаза. Наверное, понимают, что людям нужно как-то выпускать пар.
– Наверное, – согласился Зет. Сколько он себя помнил, у него ни разу не возникало необходимости выпустить пар. Ну, если не считать сегодня.
Девушка внимательно на него посмотрела.
– Вы напрасно расстроились, – улыбнулась она. – Мир все ещё стоит на месте. В действительности все приёмы мы отрабатываем исключительно на манекенах. Это даже не роботы – просто кожаные тушки, набитые песком и ватой. И, разумеется, для молодёжи нет ничего дороже, чем наследственная работа. Как иначе?
Она смотрела Зету прямо в глаза.
– Однако шутки шутками, а я серьёзно советую вам переходить на «А-Паркемаль». Через неделю, – девушка скользнула взглядом по рукам Зета, – жена вас не узнает. Цвет лица, уверенность в себе… Потенция, наконец! А по деньгам почти никакой разницы.
Девушка достала из кармана пачку и, раскрыв её, протянула Зету.
– Вы хотя бы попробуйте.
её зелёные глаза смеялись.
– Как-нибудь в другой раз, – вежливо отказался он, поднимаясь. – Всего доброго.
– Ну вот, теперь вы обиделись! – заметила девушка. – Вы куда эмоциональнее, чем хотите казаться. То пугаетесь, то злитесь, то обижаетесь. И, кажется, даже умеете улыбаться.
– Нет, – холодно ответил Зет. – Не умею. Обычная вежливость. Однако прошу меня извинить, я уже опаздываю на работу.
– Что ж, удачи. И если вдруг решите… выпустить пар… вы всегда знаете, где меня найти.
Только выйдя на улицу, Зет сообразил, насколько двусмысленно прозвучала последняя фраза. Однако нужно было спешить. Возле Тоя собралась стая детишек. Они галдели, пихались и оживлённо тыкали в стекла. Повар действительно выглядел неважно. Открытые его глаза слегка раздулись и побледнели, а по лицу ползли неприятные желтовато-зеленые пятна.
– А я ему говорил, что курить вредно, – пожаловался Зет ребятне. – Куда там! И ведь, представьте, ему и десяти ещё не было.
***
Пока Той добирался до работы, Зет думал. Он пытался понять. Нет, он совсем не считал себя умнее других – ну, разве самую малость. Но он, по крайней мере, всегда пытался понять то, что ему не нравилось, или то, что он не считал правильным. В том числе пытался понять и то, почему он считает неправильное таковым.
Ему было едва за тридцать, и, хотя своих детей у них с Несс пока не было, он догадывался, что дети устроены как-то иначе, чем взрослые, и нужно готовить себя к их обществу. Хотя бы для того, чтобы не плавать в вопросах, какие именно «неправильности» правильные, а какие нет.
Эта девушка… Он её не понимал. Он никогда не жаловался на воображение, скорее наоборот – его излишки нередко загоняли Зета в неприятные ситуации, но он, хоть убей, не мог себе представить, каково это: жить и не считать работу главной частью своей жизни. Ну как? Вот здесь – жизнь, а здесь – работа? И что, они никак не связаны? Что же это за жизнь такая? Вот у Зета, например, жизнь состояла из подготовки к работе, самой работы и отдыха от работы. Да нет, почему у Зета? У всех! Ну, или почти у всех. У девушки, кажется, дела обстояли иначе.
Зет тряхнул головой. Он честно старался, и все равно он не понимал. В мире, где каждое рабочее место бесценно и передаётся по наследству из поколения в поколение, где детство является предвкушением этой работы, а взрослая жизнь – наслаждением ею… Сказать в этом мире, что работа не важна – это то же, что сказать, будто не важна сама жизнь! Хотя как раз это Зет мог бы понять. Все эти религии, секты и учения, работающие за горизонтом физического существования, – все это было понятно и объяснимо. Но выбрать смыслом жизни восточные единоборства? И почему именно восточные? И почему единоборства? И вообще почему?
Решительно непонятно. Если бы девушка была уродливой, тогда бы ещё куда ни шло. Жизнь уродов Зета интересовала мало. Но девушка-то была симпатичной! Девушка, если уж говорить правду, была красивой! И, в отличие от миллионов её сограждан, выглядела живой! И чем-то – возможно, именно этим – напоминала Несс. А это, знаете ли, удаётся далеко не каждому…
Все это было очень странно. Странно и неприятно. Особенно то, что он что-то слишком уж много думал об этой девушке… Вот, к примеру, грудь у неё…
– Да что за день такой! – взревел Зет, заглушая свои мысли.
– Четверг, – равнодушно откликнулся Той. – Самый обыкновенный четверг.
***
Когда Той подъехал к служебному шлюзу здания Очистки, часы показывали десять минут двенадцатого. Выйдя из машины, Зет двинулся уже к проходной, но остановился и, вернувшись, вытащил из багажника литровую бутыль оливкового масла. Сунув её под мышку и прикрыв полой куртки, он решительно вошёл в здание.
Каждый раз, идя по этому коридору, Зет вспоминал детскую страшилку. В одном сером-сером доме был серый-серый коридор. В конце этого серого-серого коридора была серая-серая дверь. За этой серой-серой дверью находилась серая-серая комната. В этой серой-серой комнате стоял серый-серый стол. За этим серым-серым столом сидел серый-серый человек.
– ПРЕДЪЯВИТЕ ВАШ ПРОПУСК! – заорал вахтер.
Вахтер действительно был серым-серым, как, впрочем, и все в здании. Верхняя часть вахтера грозно нависала над столом, а нижней у него не было.
Зет предъявил значок.
– Причина опоздания? – скучным голосом осведомился вахтер.
– Уважительная, – нагло ответил Зет, протягивая вахтеру справку.
Тот изучил документ.
– Отсутствие на рабочем месте с 8:32 до 9:15 подтверждено, – монотонно, точно на диктофон, проговорил он. – Основание – посещение врача. Справка номер один один три восемнадцать шестьдесят четыре от сегодняшнего числа. Отсутствие на рабочем месте с 9:15 до 11:15 подтверждено. Основание – освобождение от работы. Справка номер один один три восемнадцать шестьдесят четыре от сегодняшнего числа. Отсутствие на рабочем месте с 8:00 до 8:32 не подтверждено. Назовите причину отсутствия.
– Катаклизм, – наудачу сообщил Зет.
– В указанный период катаклизмов не зарегистрировано, – тут же отозвался вахтер.
– Это был локальный катаклизм. Практически личный.
– Личные катаклизмы не входят в число обстоятельств, утвержденных…
– Забудь, – перебил Зет вахтера, протягивая ему бутылку масла. Опоздание более получаса означало минус пятьдесят кредитов из зарплаты. Бутылка хорошего масла стоила всего двадцать.
Вахтер протянул руку и выхватил бутылку у Зета. Потом как-то хитро перекрутился, отвинтил что-то у себя на спине и принялся с бульканьем вливать туда содержимое бутылки. По мере того как пустела бутылка, глаза вахтера разгорались все ярче и ярче. Наконец они засияли так, что стало больно смотреть. Зет не выдержал и отвернулся.
– Работать-то ты как будешь? – угрюмо поинтересовался он.
– А… по патрубку, – дерзко ответил вахтер, возвращая Зету пустую тару. – Ты, мужик, проходи, не мешай.
Зет покачал головой и двинулся дальше. Вслед ему грянула песня:
«Рожденный в неволе,
Рожденный в неволю,
Влачить без надежды
Железную долю.
Ржа…»
Захлопнувшаяся за Зетом дверь обрезала песню на полуслове.
***
Сидевший за столом комендант тревожно прислушивался.
– Вы что-нибудь слышали? – нервно спросил он.
Зет покачал головой. Комендант вздохнул. Несмотря на то что и звание, и IQ у коменданта были побольше, чем у вахтера, нижней половины ему также не полагалось.
– Заработался. Мне послышалась, будто… Впрочем, неважно.
Он поскреб виски пальцами, и от жуткого металлического звука у Зета заныли зубы.
– Что ж, – взбодрился комендант, – приступим к инструктажу.
Он важно поднял палец.
– Первое и главное: новые изменения в Уставе Службы очистки. А именно: в десятой строке двадцать восьмого параграфа главы первой второй книги Устава следует читать «служащий Очистки обязан ценой даже жизни защищать» вместо «обязан любой ценой защищать». Далее. В третьей строке пятого параграфа главы шестой третьей книги Устава…
Комендант остановился.
– Вы не записываете, – заметил он.
– Я запоминаю, – возразил Зет.
Комендант с сомнением покачал головой и продолжил:
– …главы шестой третьей книги Устава следует читать «служащий Очистки обязан ревностно следить» вместо «служащий Очистки обязан добросовестно следить». И наконец, в сноске на шестидесятой странице третьей книги Устава следует читать «отличительные черты служащего Очистки – полная самоотдача, ежесекундная готовность к самопожертвованию, строжайшая самодисциплина и абсолютный самоконтроль» вместо «добросовестность».
– Далее… – Комендант удивленно посмотрел на свой поднятый палец, опустил его и поднял снова. – Вести с фронтов. Ни на минуту, ни на секунду, боец, не следует забывать, что идёт война. Да-да, самая настоящая война, – ответил он на удивленный взгляд Зета. – Война, на которой гибнут наши друзья и товарищи, оставляя свой кров без… покровителя, а семью без… семьянина.
Комендант внимательно посмотрел на Зета, и тот сделал соответствующее лицо.
– Враг не дремлет, герой. Враг ежеминутно, ежесекундно испытывает нас на прочность, выискивая слабые места в обороне и нанося удары в самые чувствительные и ранимые участки нашего общества.
Комендант понизил голос.
– Сводка за истекшие сутки. Зарегистрировано семь тысяч девятьсот тридцать два случая вынужденных покупок, шестьсот шестьдесят пять случаев кражи личного времени в особо крупном размере и три тысячи восемьсот пятьдесят четыре случая кражи оного в мелком, а также шестьсот шестнадцать случаев невозврата, восемь из которых – летальные. В связи с чем объявляю минуту молчания! – заключил он.
Комендант попытался встать и даже опёрся руками о стол, но вставать было нечему. Зет понимающе кивнул, давая понять, что порыв прочувствован.
Когда минута истекла, комендант обрушился в кресло и продолжил:
– Ваша сегодняшняя задача – патрулировать одиннадцатую, двенадцатую, восьмую и девятую улицы. Иначе говоря, – комендант с тщательно скрываемым презрением посмотрел на Зета, – ездить по кругу, смотреть в два и действовать согласно обстоятельствам, но по Уставу. Вопросы есть?
– У матросов нет вопросов! – бодро отозвался Зет.
Комендант испуганно обернулся.
– У каких матросов? – тихо спросил он, снова поворачиваясь к Зету.
– Поговорка, сэр! – бодро отчеканил Зет. – У человеческих особей означает полное слияние с задачей.
– Очень хорошо, – сухо кивнул комендант. – Закатайте рукав.
Зет повиновался. Комендант достал из стола шприц и вкатил Зету укол.
От иглы вверх по руке стало стремительно расползаться матово-серое пятно. Зет знал, что через минуту он будет такой весь, включая одежду, белки глаз и слизистые оболочки, – служащего Очистки трудно не заметить в толпе.
Неизвестно, было это побочным и безобидным психологическим эффектом или же инъекция и впрямь содержала какие-то добавки, но вместе с цветом служащие Очистки неизменно обретали дополнительный набор крайне положительных качеств. Набор у всех получался разный. Зет, к примеру, после инъекции начинал ощущать себя гораздо храбрее, сильнее и благороднее, чем до неё. И гораздо честнее. Не раз и не два, порозовев ввечеру обратно, он готов был грызть от досады локти, вспоминая упущенные днём возможности.
Комендант между тем уже протягивал Зету очиститель.
– Клянёшься ли ты, солдат, использовать очиститель только на благо города?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты, воин, не использовать очиститель там, где можно его не использовать?
– Клянусь.
– Клянёшься ли ты, защитник, использовать очиститель там, где нужно его использовать?
– Клянусь.
Комендант вздохнул и нехотя расстался с оружием.
– Удачи.
Он отдал честь. Зет поспешно вернул её коменданту, кивнул и вышел из комнаты. Вахтер, подперев голову руками, глядел в одну точку и тоскливо гудел:
«…Где в масляных реках железные рыбы,
Где в небе плывут алюминия глыбы,
Где плещется грозно кислотное море,
Где ветер рвёт кожу с костей на просторе,
Где красное мясо сгорает дотла,
Лишь только восходит двойная звезда…»
Зет молча прошёл мимо. Вахтер даже не повернул головы.
Той уже был готов. Матовый, серый и безликий, он терпеливо ждал недостающей детали – водителя. Что-то в нем было… Зет присмотрелся и вздрогнул: на заднем кресле определённо сидел мертвец. Серый, как все служащие Очистки при исполнении, но мёртвый. По какой-то причине сложного химического свойства белки глаз у повара не прокрасились, оставшись грязно-желтыми. Смотрелось это чудовищно. Зет достал из бардачка старые очки и надел их на повара. От того уже ощутимо попахивало: искусственная плоть, вспомнилось Зету, разлагается быстрее обычной.
– Отличный денёк, – кивнул себе Зет, тщательно пристёгивая повара ремнём безопасности. – Пятидесяти кредитов как не бывало, и это ещё без счета врачу. Уха тоже как не бывало, а вот мёртвый повар в машине – пожалуйста, тут как тут. Замечательно. Поехали, Той. И открой, пожалуйста, окна. Как ты сам тут сидишь – не понимаю.
Der kostenlose Auszug ist beendet.