Buch lesen: "Все афоризмы Фаины Раневской"

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Введение

Раневская как культурный миф

Судьба афоризмов странна. Они редко живут там, где родились. Сказанная в гримерке фраза выходит в коридор, потом в курилку, потом в чью-нибудь записную книжку, а дальше уже начинает жить отдельно от человека, который ее произнес. С Фаиной Раневской произошло именно это, только в гораздо большем масштабе. Ее слова давно покинули театральные стены и поселились в повседневной речи, газетных колонках, разговорах на кухне, чужих письмах, сборниках «на память», интернете, где имя автора часто вспоминают раньше, чем саму фразу дочитывают до конца. Так бывает не с каждым остроумцем. Так бывает с теми, кто перестает быть просто человеком и становится образом.

Раневская давно уже не просто великая актриса, исполнительница ролей, которые пережили свое время, или женщина с трудным характером, безошибочным слухом на фальшь и редким даром смешить до боли. Она стала культурным мифом, но не таким, когда человека приукрашивают и превращают в картонный памятник. Ее имя теперь означает не только ее саму, но и особый взгляд на мир. Если сказать «это по-раневски», все сразу понимают, о чем речь, даже если сперва не могут точно подобрать слова. Это и короткий удар по самодовольству, и жалость, спрятанная под колкостью, и точность, от которой сначала смешно, а потом чуть неловко. В этом смысле Раневская стала не просто фигурой прошлого, а живым воплощением языка культуры своего времени.

Поразительно, что Раневскую цитируют люди, которые никогда не видели ее на сцене и, может быть, не смотрели фильмов с ее участием. Для театрального актера это почти недостижимый результат. Кино оставляет лицо и голос, театр – легенду и память современников. Раневская уцелела и там и там, но также осталась на устах миллионов людей. Многие знают ее не по роли в «Мечте», не по мачехе из «Золушки», не по эпизодам, в которых она порой затмевала главных героев, а по интонации, которую угадывают даже на бумаге. Это редчайший случай: человек становится узнаваем не только благодаря внешности и поступкам, но и мысли.

Спросите любого: «Знаете Раневскую?» – и вам наверняка ответят цитатой «Муля, не нервируй меня!». Дальше пойдут фразочки про одиночество, старость, мужчин, бессонницу, деньги, сволочей и красоту. Человек может ничего не знать об актрисе, но цитату выдаст, не задумываясь. Причем выдаст с интонацией – хрипловатой, чуть усталой, с той особой ноткой, с какой произносят вещи одновременно смешные и горькие.

Отчасти это связано с тем, что сама Раневская была парадоксально современной и несовременной одновременно, в лучшем смысле. Ее остроты не были показушными. В них не было желания понравиться. Она говорила так, как думала. Ее фразы не «конструировались» для будущих потомков, а рождались как реакция на глупость, хамство, фальшь, пошлость, страх, старость, одиночество. Возможно, именно поэтому они так прижились в наши дни.

У каждой великой культуры есть свои остроумцы-легенды. Англоязычный мир веками цитирует Оскара Уайльда – человека, умевшего любую банальность вывернуть наизнанку и обнаружить в ней парадокс. Америка носится с Марком Твеном, Дороти Паркер, Граучо Марксом. Франция вспоминает Саша Гитри и, конечно, Вольтера. Раневскую иногда называют «русским Уайльдом в юбке», и в этом сравнении есть доля правды: обоих роднит способность упаковать сложную мысль в одну фразу, блестящую, как фантик, – но внутри не конфета, а перец. Оба любили эпатаж и прятали боль за остротами. И обоим приписывают в разы больше, чем они на самом деле сказали. Но были и различия. Уайльд любил парадокс как драгоценную форму. Он шлифовал мысль, как ювелир шлифует камень. Раневская не шлифовала – она била навылет. В ней было меньше салонной игры и больше уличной беспощадности, хотя и это слабо сказано. Если Уайльд иной раз наслаждался самой красотой парадокса, то Раневская чаще пользовалась им как оружием. Ее реплика редко существовала только ради блеска: за ней стояло слишком острое понимание человеческой нелепости.

С Марком Твеном ее роднит другое: способность одним замечанием перевернуть привычный взгляд на предмет. Твен умел прикинуться простаком и от этого бить еще точнее. Раневская, напротив, никогда не прикидывалась. Ее ум был виден сразу. Она тоже обладала твеновским даром высветить абсурд. Твен при этом работал со словом профессионально – записывал, правил, публиковал. Раневская же не «сочиняла» свои остроты. Они возникали в разговоре, закулисье, телефонной болтовне, за столом, в очереди к врачу. Многие из них дошли до нас в пересказе третьих лиц со всеми вытекающими последствиями.

Все эти сравнения с зарубежными литераторами могут считаться комплиментами, хотя в них есть легкая несправедливость. Чтобы описать женщину исключительного ума, ей тут же подбирают мужской аналог, как будто собственного масштаба недостаточно. Между тем Раневская не чья-то русская версия. Она явление самостоятельное. У нее своя мера яда, своя мера боли, своя музыка речи.

И все же миф о Раневской имеет оборотную сторону. Чем шире расходится имя, тем легче к нему прилипает чужое. Народная молва обожает остроумие, но еще больше она любит удобного автора, которому можно приписать любую удачную колкость. С Раневской это случилось в полной мере. Ее образ оказался настолько емким, что в него стали складывать все, что звучит язвительно, неожиданно и чуть неприлично. Многие фразы, десятилетиями гуляющие под ее именем, либо не имеют подтвержденного источника, либо возникли значительно позже, чем могли быть произнесены, либо вообще принадлежат другому автору. Порой достаточно увидеть реплику с современной интонацией, с поздними оборотами речи, со слишком уж аккуратной «сетевой» концовкой, чтобы заподозрить подделку. Но народному воображению это не мешает. Наоборот, оно любит именно такую Раневскую: женщину, которая на все имела готовый афоризм.

Подлинная же Раневская не была автоматом для производства метких фраз. Она могла быть язвительной, но могла быть и молчаливой; могла сорить остроумием, а могла вдруг говорить просто, устало, без всякой игры. Именно поэтому так важен вопрос об источниках. Составляя сборник афоризмов, нельзя собирать все подряд по принципу «похоже на нее – значит, годится». Такой способ только укрепляет миф и стирает живого человека.

Отличить подлинное от легенды не всегда легко. Самыми надежными источниками информации остаются мемуары людей, близко знавших актрису, собственные письма, дневниковые записи, интервью, опубликованные при жизни или вскоре после нее, театральные воспоминания. Полезны книги современников, в которых фраза не висит в пустоте, а вплетена в обстоятельства: кто присутствовал, по какому поводу сказано, как отреагировали. Ненадежнее поздние сборники «лучших афоризмов», особенно те, что не сопровождают текст ни ссылкой, ни датой, ни указанием свидетеля. Совсем осторожно нужно обращаться с интернет-подборками: там Раневской часто приписывают не только чужие слова, но и слова, которые явно написаны литературным языком более поздней эпохи.

Алексей Щеглов, внук близкой подруги Раневской Павлы Вульф, – самый надежный источник. Он общался с Фаиной Георгиевной с детства, она называла его «эрзац-внуком», он записывал за ней. Его книга воспоминаний, вышедшая после смерти актрисы, содержит множество фраз, которые можно считать документально подтвержденными. Хотя и здесь нужна оговорка: память человеческая – штука ненадежная, а запись по памяти неизбежно привносит пересказчика в текст.

Есть еще мемуары Матвея Гейзера, биографа Раневской, письма самой Фаины Георгиевны, ее немногочисленные записные книжки, интервью – их было мало, Раневская не любила журналистов и говорила о них вежливо, но точно: «Они все переврут». Есть свидетельства коллег по театру – Ростислава Плятта, Марины Нееловой, других. Есть, наконец, воспоминания случайных людей, попадавших в орбиту ее обаяния: врачей, соседей, попутчиков.

Поэтому следует быть осторожными в поисках реальных слов Фаины Георгиевны. Иногда честнее оставить блестящий апокриф за пределами книги, чем впустить его лишь потому, что он «всем известен». К Раневской это особенно относится. Ее настоящее остроумие не нуждается в подделках.

Хотя миф тоже может быть по-своему прекрасен. Сам факт, что миллионы людей хотят, чтобы именно Раневская произнесла ту или иную фразу, говорит о ней больше, чем любая задокументированная история. Ей верят. В нее верят. Верят, что она могла сказать про жизнь, про любовь, про одиночество и про пошлость именно так: хлестко, больно, с хохотом и со слезой.

Для Раневской контекст особенно дорог. Ее слова нельзя до конца понять, если вынуть их из ее судьбы, ее манеры произносить, той секунды, когда смешное было не украшением речи, а формой существования. В ее репликах слышен голос времени, советского быта, театрального закулисья, старомосковского разговора. Это интонации человека, пережившего слишком многое и не разучившегося видеть юмор даже там, где смешного почти не осталось.