Buch lesen: "Три ножа — проклятая девчонка"
Часть первая. Проклятая болезнь
На вторую неделю бесплодных блужданий по Врату Ян Ян почти примирился с мыслью, что Юри они здесь не найдут. Следовало решить, что делать дальше. До сих пор ни он, ни Гор не говорили о будущем, словно его не существовало. Яшка же без умолку болтал о том, что надо наняться матросами на корабль до Халли или для начала куда-нибудь поближе, например, в вольный город Лапан, где по слухам любой человек с головой на плечах имеет самые лучшие шансы сколотить состояние. Денег у них действительно было совсем мало и стоило подыскать какую-нибудь работу, хотя бы грузчиком в порту. При мысли об этом у Ян Яна ныл затылок.
Он привычным жестом похлопал ладонью по карману и ощутил на кончиках пальцев слабое едва уловимое покалывание. Нефритовый шарик тут же на мгновение стал теплым, будто ожил. Ян Ян неохотно убрал руку, пообещав сам себе, что вечером переложит странный трофей в надежное место, и вышел из пропахшей жаренной рыбой дешевой таверны на улицу. Яшка выскочил следом. В руках мальчишка держал сверток с еще горячими пирожками. Они предназначались на обед Гору, ждущему в каморке у тракта, которую им удалось снять по сходной цене. Помимо цены достоинством этого места была удаленность от Реки — никто из беглецов не горел желанием наткнуться ненароком на знакомых речников. Гор почти не выходил на улицу. Как только они прибыли во Врат, старик совсем разболелся — не мог разогнуть спину и беспрестанно кашлял.
Яшка на ходу выудил из свертка пирожок и отправил в рот, за что немедленно получил подзатыльник.
— Ты же только что жрал, свин, — рявкнул Ян Ян, отбирая у мальчишки пакет, — Куда деда объедаешь, рожа неблагодарная?
— Да он сам мне в рот полез, я даже и не понял, как так вышло, — ответил Яшка, смахивая крошки с губ, — Сударь Ян Ян, погнали на Углы, тут рядом. Там говорят, на корабли нанимаются. Разведаем чего, да как. Реку-то открыли вчера, стало быть, сейчас самая жара начнется. Сможем на хороший корабль до Лапана устроиться… А там ведь как раз осенняя ярмарка скоро! Про нее такое всякое разное рассказывают, чего мы тут никогда не видели!
И вдруг запнулся и застыл на месте. Глаза сделались круглыми, как у совы. Кровь прилила к лицу, запылали щеки и уши. Через минуту мальчишка, словно по команде, встрепенулся и заметался между двух высоких домов. Наконец, подбежал к выкрашенному зеленой краской крыльцу, вспугнул спящую на перилах трехцветную кошку и прокричал:
— Сюда, сюда, уважаемый! Мне очень-очень надо бы срочно внутрь!
Ян Ян поглядел на висящую над крыльцом облезлую вывеску «Золотая скумбрия», сдвинул лохматые брови и последовал за мальчишкой.
К вечеру под аккомпанемент сухого надрывного кашля господина Гора все трое заселялись в один из номеров «Золотой скумбрии» — лучшей гостиницы на Каштановой улице неподалеку от порта. Хозяйка, красивая молодая вдова по имени Аришка Грим, охотно рассказала господину Ян Яну, предъявившему табличку с соколом, о своих недавних постояльцах — брате и сестре Бом. По описанию — невысокая, вся такая ладная, кудрявая, с ножами на поясе и сквернословит, как моряк — безошибочно угадывалась Юри. А вот ее спутник — красивый, такой красивый, прямо загляденье, высокий, черненький, синеглазый, зубы как жемчужины — ни на одного из братьев Бом не походил. По словам хозяйки назвался незнакомец Ремушем, и имел при себе именную пластину, где значился четвертым сыном Ладо Бома.
— Но я так думаю, — сказала Аришка, заправляя за маленькое розовое ушко выбившуюся прядку, — Что никакой он ей не брат и даже не речник.
— А кто тогда? — спросил Ян Ян, хмурясь.
— Беда, беда он бабья, вот кто. Обманщик. Вчера только пообещал, что две лапы серебра за комнату отдаст, а сегодня уже и след простыл, даже не попрощался. А я его пирогами кормила, дура!
Они прожили в «Золотой скумбрии» около месяца прежде чем стало ясно, что ни Юри, ни ее таинственный спутник сюда не вернутся. Ян Ян устроился на разгрузку и быстро обзавелся знакомствами в порту. Невзначай, будто бы даже просто по привычке, без особой надежды, расспрашивал то одного, то другого, не встречал ли кто невысокую и очень симпатичную девушку с ножами на поясе. И однажды матрос, недавно сошедший на берег после короткого рейса в Лапан, вспомнил, что видел девчонку с могденскими ножами, которая весело болтала с торговками мидиями. Вскоре Ян Ян отыскал стайку девушек с лотками, полными пряных морских закусок. Одна из них — худенькая, с двумя тяжелыми темными косами — охотно рассказала про Юри и про ее так называемого брата, который проиграл на Углах все деньги до последнего грошика.
— Так что у бедной Юри не было даже монетки, чтобы выкупить у Нащук ее лоток. Пришлось нашей Мамашке самой выходить на торговлю, и она так злилась, что чуть со свету нас не сжила. Ведь это мы привели к ней Юри! Да ведь мы не знали, что так выйдет. Что он такой человек, этот Ремуш. Верно говорят, от красивых мужчин девушкам только слезы!
— Так и где же она теперь? Ты знаешь, милая?
— А тебе зачем? Почему ее ищешь?
— Невеста она моя…
— Ох, сочувствую, правда… По всему видно, что ты парень хороший, добрый. Забудь ее поскорее, вот что. Ведь этот Ремуш, он же ей никакой не брат, верно? На вот, возьми, скушай мидию. Денег не надо, я от сердца угощаю. Приходи еще, я тут каждый день!
Погода стояла промозглая. Холодный порывистый ветер уносил из Врата последнее тепло. Сизое небо готовилось разродиться бесконечными осенними дождями. На душе была такая едкая горечь, такая тоска, что хотелось, не разбирая дороги, бежать куда-нибудь без оглядки. Но вместо этого Ян Ян вернулся в гостиницу. Ему позарез надо было выпить. Он знал, что у Гора где-то припрятана фляга с глоткодером. Однако было уже поздно, и старик скорее всего давно спал крепким сном пьяницы. Затворив входную дверь, Ян Ян тяжело вздохнул, оглядев пустующие столы и стулья. В гостинице сейчас было мало постояльцев, и его робкая надежда найти в общем зале собутыльника рассеялась в пыль. Он повернул к лестнице, ведущей к номерам, и услышал тихий голос хозяйки:
— Господин Ян Ян, это вы? Уже так поздно, я думала, вы не придете.
— Приветствую, уважаемая Аришка.
— Господин Ян Ян, вы не голодны? У меня тут пирог… еще горячий.
Она стояла на пороге своей комнаты с медным подсвечником в руке. Теплый нежный свет падал на ее красивое лицо, блестящие локоны на плечах, на пышную грудь в глубоком вырезе домашнего платья, которое было ей немного мало.
— Да, да, госпожа Аришка, — ответил Ян Ян, — Голоден, не то слово.
— Ну так пойдемте, угощу вас. У меня и выпить найдется, если вы конечно не против сладкого могденского…
Комната хозяйки оказалась тесной, заставленной мебелью, задрапированной занавесками, скатертями, ковриками, подушками и гирляндами из сухих цветов. Жарко горел камин. Ян Ян примостился на маленьком стуле, не очень надежном с виду. Хозяйка стянула салфетку с надрезанного рыбного пирога и подвинула к гостю тарелку. Достала из шкафчика графин и до краев наполнила густым пахнущим сливами сладким ликером два крохотных стаканчика. Чокнулись осторожно, чтобы не разлить. Ян Ян выпил залпом отвратительную приторную жидкость, а хозяйка тут же, не говоря ни слова, налила по новой. Они снова выпили, а потом еще и еще. Маленькая комната вдруг стала совсем крохотной. Глаза хозяйки заблестели, щеки раскраснелись, быстрый алый язычок то и дело облизывал верхнюю губу. Ян Ян поцеловал эти сладкие влажные губы, обнял хозяйку и притянул к себе.
На следующее утро, он проснулся в одиночестве посреди груды больших и маленьких подушек, расшитых узорами из роз. В комнате было душно и пахло сливами. Одеяла сбились в изножье кровати. Во всем теле сладко ныла сонная тяжесть. Он долго лежал на спине, не шевелясь, раскинув руки и ноги, и вяло думал о том, что надо бы встать и пойти куда-то. Услышал, как открылась и тут же закрылась дверь. Хозяйка подошла к кровати, сняла фартук, скинула туфли и легла рядом, подперев красивую голову маленьким пухлым кулачком. Ян Ян подумал, что должен что-то сказать, что-то для нее приятное и ласковое, но никак не мог подобрать слова, и она его опередила:
— Господин Ян Ян, мне вот что пришло сегодня в голову… Вы, верно, лучше меня знаете, какие нынче времена неспокойные. Вчера вон весь день все вокруг судачили, про то, что в Могде теперь творится. Страшно мне. Я женщина одинокая, живу без заступника. Тяжело мне, тяжело и страшно, господин Ян Ян. Как белка в колесе кручусь, а все равно ничего не успеваю. Знаю-знаю, вы человек важный, образованный, но, может быть, пока… на какое-то время согласитесь поступить ко мне управляющим? Дела идут не так чтобы ладно, но небольшое жалование дать смогу, сговоримся. И проживание для вашего батюшки и сыночка, само собой. Тут подходящая комната прямо за стенкой как раз есть. Что скажите?
Пока она говорила, ее рука то разглаживала, то взъерошивала волосы, густо растущие у него на груди. Никогда прежде никто так к нему не прикасался.
— Хорошо, — сказал Ян Ян.
Проворная рука скользнула по животу, пальцы медленно прошли вдоль дорожки темных волос. Ян Ян с тревогой подумал, что она сейчас же захочет от него любви, на которую у него пока не было сил. Но хозяйка убрала руку, коротко поцеловала его в плечо и встала с кровати.
— Значит, договорились? — спросила она, повязывая фартук.
— Да, на какое-то время, пока все не уляжется, — согласился Ян Ян.
— Вот и славно, вот и прекрасно! Тогда вам первое дело, господин управляющий, — с улыбкой пропела Аришка, — Там в пятом номере, знаете, наверное, проживает сильно пьющий господин из Лапана. Так вот пора его выставить. Он второй день не платит, так что, если денег у него нет, возьми в уплату его ремень с серебряной пряжкой, только проверь, что там в самом деле серебро. В моей гостинице бесплатно жить никому не позволено.
Ян Ян почувствовал жгучий прилив ревности и рывком поднялся на ноги.
— А как же этот Ремуш? — спросил он сердито, — Ему вы, значит, две лапы серебра простили за какие-то заслуги?
— Не было ничего, — спокойно ответила Аришка, отрезая большой кусок пирога, — тут пол квартала по нему сохло, да он ни на кого, кроме этой своей невелички даже не смотрел. Следил за ней как кот за воробушком. И вообще от таких как он в жизни одни усложнения.
После того, как Ян Ян принял предложение хозяйки выпить могденского ликера, жизнь его изменилась. Он целыми днями был занят делами гостиницы — чинил и латал, размещал постояльцев, выпроваживал должников, успокаивал буйных пьяниц, спорил с бакалейщиком, уговаривал прачек взять срочную работу, торговался о цене на дрова, вытаскивал застрявшего в дымоходе трубочиста, объяснялся с околоточным насчет подозрительных лиц, которых стало во Врате многовато. В том, что с Шулимских копий был совершен побег теперь никто не сомневался. Каторжан ловили и вешали по всей Исле, но они не переводились как клопы в старом матрасе. Продолжалась охота на дав, теперь за каждого давали уже не золотой, а десять лап серебра. Одно время доносов стало так много, что губернатор Врата всерьез задумался, а не платить ли только за мертвых дав. До этого не дошло, потому как проблема сама собой постепенно растаяла — давы или покинули остров, или научились как следует прятаться. Научился и Яшка. Метки на нем, включая и совсем новенькую в виде двух похожих на веретено рыбок, никто посторонний увидеть не мог, а странные жесты он придумал маскировать за потешными выходками. Так если ему требовалось немедленно щелкнуть себя по носу, он исполнял шутливую песенку, сопровождая ее ужимками и кривляньями, за что получил в квартале прозвище Яшка Скоморох. Аришка и его пристроила к делу. В обязанности мальчишки входило зазывать постояльцев в порту и у тракта, расхваливая достоинства «Золотой скумбрии». К этому занятию у него обнаружился большой талант, и теперь номера в гостинице почти всегда были заполнены. А когда он однажды явился с подбитым глазом, вскрылась правда — ушлый мальчишка не только превозносил до небес достоинства своей гостиницы, но и очернял соперников, сочиняя небылицы про гигантских кровожадных клопов и призраков, способных защекотать до смерти. За что и получил заслуженную взбучку от других зазывал. Узнав об этом, Аришка смеялась до икоты, но впредь врать строго настрого запретила. Предприимчивая Яшкина натура не давала ему покоя. Вскоре он устроился зазывалой в мужские бани, успевая и тут, и там. Из бань он приносил гору обмылков, из которых Аришка, добавляя каплю лавандового масла, варила новое мыло и продавала постояльцам. Платок речника Яшка больше не повязывал, бережно хранил под подушкой. Вместо него носил картуз с медным ободком на козырьке, подаренный ему однажды подвыпившим постояльцем.
Хозяйка и Гора взяла в оборот. Для начала отпаивала его вонючими горячими отварами и обклеивала горчичниками до тех пор, пока не выгнала из его старых костей все хвори. После чего вздорный старик вел себя с ней до того обходительно, что Ян Ян всерьез задумался, а не владеет ли хозяйка каким-то колдовством. Он даже поделился этой мыслью с Гором, на что тот ответил:
— Наверняка! И слава богам!
Старик тоже получил работу. Теперь он целыми днями сидел за конторкой и делал записи в домовой книге о постояльцах, за небольшую плату помогал им с ходатайствами и прошениями в магистрат, писал расписки и письма, в том числе любовные, и пышные поздравления в стихах.
Ян Ян отпустил усы. Аришка уговорила. Сказала, что они добавят ему солидности. Удивительно просто было с ней в ее маленькой тесной комнатке, пропахшей шалфеем и сливовым вином. Он привык спать среди груды подушек, рядом с мягкой горячей женщиной, которая тихонько похрапывала и иногда, не просыпаясь, искала кошку, шаря руками по постели. С появлением в гостинице управляющего ревнивая кошка перестала приходить к ней по ночам. В те дни ранней осени, необыкновенно теплой и ласковой, Ян Ян был почти счастлив.
Тревожные вести поступали из разных уголков Ислы. По всему острову лари охотились на дав. С десяток банд, сбитых из каторжников и прочих проходимцев, поднявших головы в смутные времена, грабили фермы и устраивали засады на дорогах. Теперь всякий, решивший отправиться в путь по тракту, предпочитал обзавестись вооруженными попутчиками. В Могде творилось что-то странное. Оттуда тоже приходили известия о грабежах и разбое, но все чаще о жестоких казнях и кровавых расправах над чиновниками и благородными господами, совершенными как будто не из корысти, а ради устрашения. Говорили, что на местах преступлений находили надписи, сделанные кровью — «Свобода Могде». А еще говорили, что за этими убийствами стоит сам Могденский Мясник. Во что, конечно, мало кто верил.
Из Карилара прибыл посланник, сообщивший о кончине Гуго Мишалима. При нем была бумага с королевской печатью о назначении нового наместника, который должен вскоре прибыть на остров, а до того вся власть над Ислой оставалась в руках рыцаря Ролдари.
Известие о трагедии в Нежборе пришло с первыми проливными дождями. Ян Ян сидел у очага в общем зале и натирал дегтем сапоги, когда с улицы вместе с промозглым сквозняком ворвался перепуганный Яшка. Руки у него так и порхали, совершая чудные жесты, а голос дрожал и стал вдруг совсем детским, словно мальчишке снова было не больше пяти лет. Он совладал с собой, только когда Гор приобнял его за плечи и заставил посчитать до десяти, а потом обратно. Запинаясь, Яшка рассказал, что в Нежбор пришла беда, которой еще не бывало. По приказу лари казнили всю команду «Огаря». Обвинили в нарушении закона о торговле шкурками карпуля. Нашли на борту одну или две карпульки еще в августе, продержали на приколе у Заставы на воде и хлебе, а неделю назад вдруг без суда повесили прямо на деревьях, как каких-то дав. Само собой, речники от такой несправедливости рассвирепели! Так-то у каждого в трюме по карпульке можно найти, если искать умеючи. Начались погромы. Подожгли магистрат и Охотничью биржу. Дошли с криками до резиденции, круша по пути фонари. Кончилось тем, что лари убили с полсотни человек, а сколько покалечили и не счесть. Многих похватали и заперли в подвале в сыскном. Остальные отступили, попрыгали в лодки и вышли на воду.
Обсудив случившееся, трое беглецов согласились друг с другом, что за этим стоят не иначе как все те же Мастер и Кириш Немо. Раз их план подтолкнуть речников к бунту, повесив без суда мальчишку из клана Бом, усилиями Ян Яна провалился, то они придумали новый. Не такой изящный, но все же судя по всему действенный.
— Неужели этот Ролдари такой болван, что не поймет, как все это шито белыми нитками? — проворчал Гор.
— Он не болван, насколько я могу судить. Жестокий, как все лари. И напуганный до полусмерти. Но не болван, нет, — ответил Ян Ян, — Я почти уверен, он задастся вопросом, кто и зачем от его имени убил огарцев.
Однако Ян Ян ошибся. Хотя, возможно, Ролдари и задался этим вопросом, да вот только предпринять ничего не успел — умер в числе первых, кто подхватил красную оспу в ту страшную осень, прозванную в последствии Гибельной.
Вскоре после известий о первых заболевших в Нежборе из самых разных мест начали поступать тревожные донесения о моровом поветрии. Не осталось сомнений, что зловонное дыхание змеиной оспы ползет по острову с небывалой скоростью, захватывая все новые и новые области, даже те, что прежде не знали несчастья проклятой болезни.
Однажды Ян Ян проснулся от гулкого, похожего на стон звона корабельного колокола. Аришка заворочалась, но глаз не открыла, перевернулась на бок и натянула одеяло на голые плечи.
— Выйду подышать. Ты спи, спи... — прошептал Ян Ян и тихо выскользнул за дверь.
Утро выдалось пасмурное, как всегда в это время года, но необычайно теплое. Холода отчего-то запаздывали, словно природа стремилась хоть немного возместить людям внезапно навалившиеся несчастья, подарив еще немного ласкового летнего тепла. Ян Ян не стал натягивать сапоги, как был босой вышел на крыльцо и с чувством вдохнул утренний воздух, остро пахнущий морем и водорослями. Он уже привык к Врату и рад был бы остаться здесь. Если бы они все трое не были беглецами. Если бы не тот злосчастный день в Нежборе. Если бы не его проклятая судьба. Единственная причина, по которой они пока не арестованы, общая неразбериха, творящаяся вокруг. Было ясно, что им в самом деле надо поскорее сесть на корабль и отправиться на поиски новой жизни, хоть бы даже и в Лапан. Но Ян Ян никак не мог отважиться на такой шаг, каждый день обещая себе, что скоро примет решение и поднимет парус.
Он потянулся и подумал, что, может быть, стоит начать курить. Трубка пошла бы к его новым пышным усам.
— Эй, господин Ян Ян! Это вы? — услышал он окрик.
Звал его булочник, который каждое утро приносил в гостиницу свежий хлеб. Сейчас было еще слишком рано, потому Ян Ян удивился.
— Приветствую, уважаемый Борти! Что это вы в такую рань?
Лицо булочника всегда такое гладкое, круглое и розовое, сегодня показалось серым и страшным.
— Что случилось, Борти? — спросил Ян Ян спускаясь с крыльца навстречу булочнику, забыв что не обут.
— Я видел красные огни!
— Что?
— Красные огни, говорю же, зажгли на маяке!
— О, боги! — воскликнул Ян Ян, чувствуя, как сердце рухнуло вниз.
Он помчался как был босой к морю и увидел, как горят алым маяки в порту, что означало со всей очевидностью — во Врате есть заболевшие, порт закрыт, весь остров отныне заперт на карантин.
Возвратившись в гостиницу, Ян Ян сел на лавку в общем зале и стал ждать, когда проснется Аришка.
Она вышла из комнаты, еще сонная, со следом от подушки на щеке. Ласково улыбнулась ему, пряча под косынку свои прекрасные волосы, и спросила:
— Янушек, ты чего опять хмуришься? Хватит думать о нехорошем! Теплынь такая… прям лето вернулось! А чего это у тебя ноги такие грязные?
***
Все, кто мог, ринулись прочь из города, позабыв о делах и долгах, бросив имущество на слуг и стариков. У южных ворот образовалась такая бешеная сутолока, что каждый день кого-нибудь затаптывали насмерть. Лошадей было не достать, цены взлетели до небес.
«Золотую скумбрию» в спешке покинули постояльцы родом из Могды — торговцы шерстью, ювелир и стряпчий, прибывший по делу о наследстве. Семейная пара из Лапана потратила несколько дней, оббивая пороги магистрата в надежде вымолить разрешение на выход в море. Получив отказ, они оба, обнявшись, рыдали в номере, а на следующее утро расплатились и навсегда растворились в уличной толпе. Осталось два занятых номера. На втором этаже в просторной светлой комнате с камином жил пожилой респектабельный нелюдимый господин с седой бородой, лежащей веером на груди. Другую комнату уже несколько месяцев занимала одинокая женщина одних лет с Аришкой, маленькая, томная, с тихим вкрадчивым голосом. Звали постоялицу госпожа Широш. Она назвалась учительницей музыки, сказала, что ждет места на Золотой Горке в доме с пятью девочками — дочерьми нотариуса, которые вот-вот вернутся из Западных ворот. Постоялица и хозяйка сблизились. По вечерам пили подогретое пряное вино, сидя у камина в общем зале, и гадали на картах, которые раз за разом указывали на казенный дом и рокового брюнета, спешащего во Врат откуда-то из неведомого далека. Выходя на прогулку, Широш надевала модный берет с двумя длинными темными перьями и, по мнению Гора, становилась похожа на птицу чибиса. Яшка был от нее без ума, потому что добрая женщина угощала его сладостями и позволяла допить остатки вина из своей кружки. Потому он терпел назойливые ласки и то, как она долго терла его щеки платком, а потом целовала до звона в ушах.
Из Карилара прибыли два военных корабля и встали на якорь у входа в гавань. Их начищенные медные трубы, предназначенные для метания неугасимого ларийского огня, угрожающе сверкали на солнце. Город опустел. Фонари не зажигали. Трактиры закрывались рано. Нищие по-прежнему слонялись на площади у Солнцедара, но им почти никто не подавал. По вечерам на улицах воцарялась странная глубокая тишина, в которой чувствовалось напряженное ожидание беды.
Хозяйка велела закрыть ставни в пустующих комнатах, укрепить входную дверь и поставить новый засов. Она помнила, как двенадцать лет назад по всему городу прокатилась волна погромов, и пришлось прятаться в подвале у соседей, пока озверевшие от страха и голода моряки громили лавки по всей улице.
Ян Ян натянул свои старые нежборские штаны и дрянненький куцый сюртук покойного хозяина гостиницы — отличный наряд для того, чтобы заняться порученной работой. И почувствовал, как в кармане дернулось что-то будто живое. Гладкий нефритовый шарик, забытый с того самого вечера со вкусом сладкого могденского, оказавшись теперь на ладони, призывно завибрировал. Волосы на затылке приподнялись, по телу побежали мурашки и на языке появился привкус железа. Ян Ян положил шарик на стол и долго смотрел на гладкую поверхность, пытаясь разглядеть скрытую внутри тайну. Потом спрятал за подкладку сюртука с соколом на груди и затолкал поглубже в старый мешок, пообещав себе, что ни за что не станет даже пытаться вызвать образ удивительного седовласого человека, как бы сильно не было искушение. Он убедил себя, что в хранилище ведомства Усопших и Скорбящих, когда он снял таинственный трофей с шеи убитого Аври, явившееся ему видение — результат смертельной усталости и временного помутнения рассудка. Однако на следующий же день, он снова достал шарик и переложил в карман, чтобы носить с собой. Причиной тому стал рассказ Гора о силе и бессилии амулетов.
Как только зажгли красные огни на маяках, Врат наводнили торговцы амулетами, шаманы и колдуны-врачеватели, каждый из которых уверял, что именно его товар наделен подлинным волшебством. Драконьи кости, перья сол виков, зубы морских черепах, ветер Долины Богов, собранный в бутылки из мутного стекла, тертый корень мандрагоры, русалочьи волосы — всего было в избытке.
Однажды утром Яшка с гордостью предъявил Гору крохотную женскую фигурку из синего дерева.
— Это древняя богиня древнего континента, выточена из корня великого древа, что растет между небом и землей. Я вам взял, мне-то ни к чему, я же еще маленький, чтоб заболеть, — важно сказал мальчишка.
— Балбес! Сколько отдал? — воскликнул Гор, выхватывая фигурку у него из рук.
— Одну лапу… — ответил Яшка, потупившись, — Так ведь из вечного корня! Защита от всех болезней и мужская сила с ним крепнет!
— О, боги! Целую лапу! И это в такое время, когда в гостинице пусто! Я с тебя шкуру спущу, поганец, — пообещал старик, но шкуру спустил не с мальчишки, а с фигурки древней богини. Поскреб как следует ногтем, и под слоем синей краски обнаружилось самое обычное дерево. Яшка чуть не плакал.
— Найду этого гада, что мне продал, найду и заставлю деньги отдать!
— Ищи-свищи! — сказал старик грустно.
— Ну он мне так уши заморочил, — оправдывался Яшка, — Так лил сладко… Ну а как понять, что оно не настоящее?
— Настоящий амулет всегда узнаешь, — произнес Гор, наматывая на палец клок бороды, — У Ариха Мудрого в трактате «О всех чудесах под Луной» сказано, что взяв в руку предмет, наделенный волшебной силой, почувствуешь покалывание в ладони, а так же они всегда или слишком горячие или слишком холодные, могут сами собой менять размер и вес, а так же обладают свойством преломления. О последнем сложно судить, потому что никто из авторов не дает точного определения преломлению, сходясь лишь в том, что оно проявляется в способности так или иначе проницать границы миров. Это свойство явно указывает на магическую природу явления или предмета. Полагаю, полные знания о преломлении и его свойствах запечатаны тайной и открываются только мудрецам, посвященным в подлинные магические практики.
Так Ян Ян понял, что стал обладателем настоящего волшебного амулета, сразу же переложил его из старого сюртука в карман штанов и с того дня не расставался. Он, как и все вокруг, до ужаса боялся красной оспы и надеялся, что таинственный шарик и в самом деле сможет уберечь от проклятой болезни.
Пока заболевших было немного. Опережая события, ходили пугающие слухи, что власти скрывают правду о происходящем. Якобы по ночам какие-то люди в черных плащах вывозят на телегах, запряженных черными ослами, за стены города горы трупов и бросают в глиняные ямы, полные извести. Узнав об этом, Яшка каждый раз тревожно вздрагивал, услыхав после заката далекий ослиный рев. Рассказывали, что заболела красавица невеста с Золотой Горки, а ее родители скрыли правду от жениха и провели свадебный обряд. И только на брачном ложе открылась страшная правда, и жених к рассвету стал полностью седой. Говорили, что за одну ночь слегла вся команда шхуны из Барто-лара. Что торговец коврами, обнаружив у себя признаки болезни, набросился на своего вечного соперника, держащего лавку напротив, и едва не задушил его голыми руками. Что в веселых домах девушки, чтобы уберечься от заразы, мажут все тело с ног до кончиков волос чесночной пастой. И самое страшное, что у вдовы таможенного чиновника заболел ребенок двенадцати лет. Этот последний слух опровергался яростней прочих, но именно он оказался полностью правдивым. Вскоре стало известно о десятках заболевших детей всех возрастов, в том числе совсем еще младенцах.
Ничего подобного прежде не случалось, и потому все чаще звучали слова о проклятии, о колдовстве, о возмездии за пролитую здесь на острове королевскую кровь. Храм Солнцедара от рассвета до заката заполняли люди в надежде вымолить у ларийского божества прощение. Иные же полагали, что проклятие исходит от колдунов дав, несправедливо убитых по приказу лари. Потому жгли благовония в подношение духам предков, чтобы те похлопотали в загробном мире перед душами висельников. Были те, кто усердно пил воду Реки, моля великую Велинеж о защите. И те, кто перемалывал в пыль драгоценные камни, надеясь так откупиться от беды. Кое-кто даже мазал лицо смесью жира и охры, подражая халлийцам, среди которых, как ошибочно полагали в то время, не было заболевших. У торговцев появлялись все новые и новые амулеты, которые следовало подвешивать над детскими кроватками, заговоренные свечи, заколдованные набитые шалфеем подушечки, пузырьки с тысячекратно разведенным карпулиным ядом и прочие бесполезные вещи. По мнению Гора, повидавшего за длинную жизнь не одно моровое поветрие, чтоб защититься от красной оспы, требовалось соблюдать всего несколько правил — не прикасаться к вещам больного, не спать с ним в одной комнате и каждый день съедать по головке чеснока за завтраком. Насчет последнего он не был полностью уверен, но все равно соблюдал неукоснительно.
Неладное заподозрили, когда госпожа Широш второй раз не вышла к завтраку. Хозяйка поднялась к ней в номер. Постучав и не дождавшись ответа, открыла своим ключом. С порога в нос ударил едкий запах пота и блевотины, и стало ясно, что болезнь все-таки добралась до «Золотой скумбрии». Не раздумывая ни секунды, Аришка потребовала, чтобы постоялица немедля покинула гостиницу, пригрозив, что вызовет околоточного и патруль. Спустя час Широш стояла на улице рядом с принадлежащими ей вещами — огромным баулом и маленьким сундучком. Перья на шляпе поникли, сама она еле держалась на ногах и беспомощно хлопала глазами. Ян Ян сжалился над ней, провел ладонью по карману, оживив свой волшебный амулет, и вышел на улицу, не обращая внимания на протесты хозяйки.
— Помогу, провожу до лазарета, — сказал он, закинул на плечо сундучок и подхватил тяжеленный баул.
Растерянная, бледная Широш безропотно поплелась за ним, кутаясь в шаль, пряча от прохожих буро-красную коросту на шее.
Ближайший лазарет находился в здании портовой таможни, прямо за конной статуей великого короля Ли Святого, чьи каменные глаза смотрели на Ислу с застывшим на века неодобрением. В огромном полутемном зале под сводом высокого купола, выкрашенного изнутри лазурно-голубым, больные лежали вповалку как дрова. Кроватей не хватало — почти все несчастные теснились по двое валетом, а некоторые валялись прямо на полу на протухлых тощих матрасах. Какие-то бойкие парни с желтыми платками на шее — знаком санитаров — подхватили испуганную Широш и увели куда-то за ширму. Ее вещи подцепили крюком и поволокли во двор, где горел огромный смрадный костер. Узнав, что у Ян Яна нет признаков болезни, санитары потеряли к нему всякий интерес и исчезли.
Со всех сторон раздавались гулкие стоны и хрипы. Меж рядов кроватей дымили курильницы. Запах ладана соединялся с вонью гангрены и испражнений в тошнотворную смесь. У самой двери прямо на каменном полу лежал очень худой человек, с головы до пят покрытый гниющими струпьями, как орех скорлупой. Ясно было, что он совсем скоро умрет. От его вида Ян Яна зазнобило. Он сжал в кулаке нефритовый шарик, сразу же ставший горячим, живым, и поспешил выйти на воздух.
