Его звали Юрий Алексеевич Ярошенко, и еще несколько месяцев назад он и не подозревал, что в конце ноября окажется в российском Крыму, отключённым от электричества, причём, приедет туда сам, и не просто так, а с конкретной целью. Он родился и вырос в Полтаве. Отец ушёл из семьи, когда Юра был ребёнком, но мать вскоре нашла достойного мужчину, воспитавшего его, как он считал, правильно. Именно его он с гордостью называл папкой, а своего настоящего отца видел нечасто, последний раз на похоронах бабушки, с землистого цвета лицом и впалыми глазами, спившегося и осунувшегося. Какого-либо желания общаться с этим человеком он не испытал.
Юрий занимался каратэ, а отчим, офицер воздушно-десантных войск, обучил его «особым» приёмам, которые в реальной жизни значительно нужнее тех, что показывают тренеры в спортивных секциях. Идти по военной стезе, где папка мог бы составить ему протекцию, он не захотел, после девяти классов школы поступил в профтехучилище, а потом устроился на завод, где изготавливал запчасти для турбин гидроэлектростанций. Зарплата, плюс кое-какой «левачок», плюс участие в коммерческих боях без правил, и Юрий Ярошенко, отметив двадцать седьмой день рождения, был абсолютно доволен собой, своей жизнью и происходящим вокруг, запросы у него были скромные, денег хватало, с личной жизнью всё тоже было в порядке, недостатка женского внимания он не испытывал.
С раннего детства Юра всё время чего-то боялся. Самый первый страх, который он помнил, это был страх быть избитым вернувшимся домой пьяным отцом. Потом он боялся своих одноклассников или друзей по двору, которые смеялись над ним, дразнили и били за то, что он чего-то не умел, например, прыгать в воду «рыбкой», а он боялся прыгать в воду вниз головой, или залезать на крышу недостроенного здания и стоять на краю, он боялся высоты. Страхом была пронизана вся его жизнь, он боялся даже того, что он боялся, он боялся страха.
Ему было восемь, когда мама, наконец-то, после нескольких проб и ошибок, нашла человека, который сделал её счастливее. Юра был ему бесконечно благодарен за то, что тот научил его не бояться страха, а став взрослым, он понял, что должен быть благодарен ещё и за маму, только с этим невысоким грубоватым мужиком у неё снова блестели глаза и она улыбалась.
Отчим заставлял маленького худенького и болезненного Юру делать то, чего тот боялся, не обращая внимания на его детские слёзы и увещевания матери. «Я сделаю из него мужика», – говорил папка и делал это, на собственном примере показывая, что всё возможно. Он научил его драться, а потом отвёл в секцию каратэ, научил нырять «рыбкой», стоять на голове и крутить сальто, прыгать на «тарзанке» и лазать по канату, ходить на руках. Оказывается, абсолютно нет ничего страшного в боли, в синяках и ссадинах, и нет никакого кошмара в том, чтобы ударить первым, подойти к незнакомому человеку или войти в чей-то до этого неизвестный кабинет, о чём-то кого-то попросить или спросить, самому начать разговор… За два года Юра из забитого и унижаемого всеми пацана превратился в дворового и школьного «авторитета», который всегда был в курсе всего происходящего в классе и на улице. Он дрался, падал, вставал и снова дрался, мямлей он больше не был. Став взрослым и самостоятельным мужчиной, Ярошенко всё равно иногда ловил себя на мысли, что боится какого-то поступка или человека, но он научился побеждать страх и каких-либо непреодолимых преград перед собой уже не видел.
«Майдан», последовавшие вслед за ним «Революция достоинства», аннексия Крыма Россией и война на Донбассе круто изменила его жизнь, как и жизнь десятков тысяч мужчин и женщин в Украине. Когда на завод пришла повестка, Юра не колебался ни секунды, так он был воспитан. Послезавтра утром он был в военкомате, а уже через неделю сидел в блиндаже в зоне АТО под Донецком.
Он не любил церковь, но в Бога верил. Юра полагал, что церковь – это абсолютно не нужный посредник между людьми и Всевышним, которая живёт по своим собственным правилам, не имеющими ничего общего с душой человека, в общем, обычный бизнес-проект, рядовая работа для тысяч его сограждан, за которую они, как и он на заводе, ежемесячно получают зарплату. Тем не менее, он не смог ослушаться матери и пошёл вместе с ней в храм, где отстоял всю службу, поцеловал крест у батюшки и позволил себя благословить. Крестик, подаренный мамой и висевший на его шее на простом чёрном шнурке, с того дня он больше не снимал.
Воевал Юра правильно и с усердием, приказы командиров не обсуждал, если надо, полз туда, куда послали, особо не задумываясь о собственной безопасности. Он без страха и сожаления воевал за свою землю, за Украину, и был бы не против, если бы его имя вписали в длинный список погибших за Родину и похоронили с солдатскими почестями. Жалел он только о том, что детей не нажил. Нельзя умирать, не оставив после себя хоть кого-нибудь, – так думал рядовой Ярошенко, сидя в окопе, утирая рукавом грязный пот на лице, вслушиваясь в свист снарядов, крестясь, поднимая глаза к небу и гадая, пронесет ли на этот раз.
В плен Юра попал без сознания, в нормальном состоянии он бы не сдался, зубами бы рвал врага до тех пор, пока не пристрелили, но получилось так, как получилось. Вылетевший из стены дома, который и домом-то назвать было уже нельзя, так, развалины, камень попал ему чётко в лоб. Каска спасла от смерти, но не от сотрясения мозга, однако натренированная многолетними ударами голова и тело спортсмена пришли в норму достаточно быстро. Несколько месяцев сидел он в подвалах Донецка вместе с такими же бойцами украинской армии, Национальной Гвардии, «Правого сектора», батальона «Азов» и другими вполне достойными его компании мужчинами. Поначалу разговаривали мало, потом сдружились, помогали друг другу, кто чем может. Там сошёлся Юра с Максом, бойцом «Азова», молодым парнем из под Харькова, ультрасом «Металлиста», а тот, в свою очередь, познакомил его с Федором Сергеевичем. Кем был Федор Сергеевич, суровый худой, словно высохший, молчаливый бородатый мужик с маленькими злыми глазами и лысым черепом, на котором, казалось, вообще не растут волосы, Юра не знал, но догадывался, что человек это не простой.
Пленных постоянно пересаживали из камеры в камеру, переводили из подвала в подвал, меняли местами, водили на допросы. Его тоже один раз допрашивали. Было это в сентябре, в числах к тому времени он уже потерялся, утром. Застегнули наручники за спиной, одели на голову мешок, вывели из подземелья, посадили в автобус и куда-то отвезли, там вывели из автобуса, подняли по ступенькам на второй этаж, сняли мешок и завели в кабинет, где за столом располагался молодой человек, примерно его возраста, с русыми аккуратно причёсанными на пробор волосами и веселыми зёлёными глазами, с хорошо узнаваемым московским акцентом, в военном камуфляже без каких-либо опознавательных знаков.
Геройствовать, как положительные персонажи в кинофильмах про войну, Ярошенко не стал, честно и правдиво рассказал молодому человеку всё, что ему было известно. Известно ему, рядовому бойцу, было не очень много, поэтому особо он допрашивающего его офицера, а в том, что это был офицер, Юрий не сомневался, не заинтересовал, его сфотографировали, сняли отпечатки пальцев и довольно быстро отвезли в подвал, но уже в другой, в тот самый, где он познакомился с Максом. Больше его на допросы никто не вызывал, но из подвала в подвал переводили регулярно. С Максом он больше не пересекался, но несколько раз оказывался в одном помещении с Федором Сергеевичем, фамилии которого он так и не узнал.
В начале октября он сидел в очередном подвале, прислонившись спиной и затылком к влажной холодной стене, думая о родной Полтаве, спортзале, тренировках и знакомых девчатах, мысленно гуляя с ними по улицам родного города. Когда его фантазийное свидание с одной из девушек по имени Люба, высокой стройной брюнеткой с правильными чертами лица и не очень стойкими моральными устоями, уже подходило к логическому завершению, от Круглой Площади они шли пешком, он проводил девушку до дома и намеревался зайти в гости, его кто-то тронул за плечо. Юрий открыл глаза и увидел склонившееся над ним суровое лицо Федора Сергеевича.
– Денег хочешь? – шепотом спросил мужик, дыхнув в его лицо ароматом давно нечищеных зубов.
– В смысле? – не понял Юрий.
– Меня убьют завтра. Я знаю. Оставлять меня в живых нельзя, опасно, – он так спокойно говорил о своей смерти, что Юру невольно передёрнуло. – Если сделаешь так, как я скажу, денег получишь много, – Федор Сергеевич говорил с каким-то едва уловимым акцентом, но что это за акцент, Юра не понял, раньше он такого выговора не слышал.
– Я же отсюда тоже могу не выйти.
– Выйдешь. Ты – выйдешь. – Собеседник говорил более чем уверенно.
– Слушаю, – Ярошенко напрягся, а лысый мужик припал губами к его уху и начал шептать.
– Запоминай. На Южном берегу Крыма, около села Отвесное, есть мини-гостиница, называется «Домик с кабаном», там муж с женой хозяйствуют, его зовут Лёня, а её Василиса. В номере триста первом этой гостиницы, в ванной, в вентиляционном канале на двадцать сантиметров слева есть кирпич, который, если его пошатать, вынимается. За этим кирпичом – ниша, а в нише лежит табличка металлическая в виде солдатского жетона. Ты табличку эту возьми, на ней написано, где деньги спрятаны. Запомнил?
– Да, – еле слышно одними губами прошептал Юрий, пытаясь про себя повторить всё то, что он только что услышал.
– Мне они уже не пригодятся, может тебе счастье принесут, – Федор Сергеевич отошёл и уселся в угол напротив, а рядовой Ярошенко принял ту же самую позу, в которой его застал нежданный собеседник, не заметив, как за их разговором из разных углов тёмного подвала внимательно наблюдало несколько пар проницательных и отнюдь не солдатских глаз.
Через несколько часов Юру перевели в другую камеру, и больше он Федора Сергеевича не видел, а спустя ещё какое-то время его обменяли на бойца ДНР, попавшего в плен украинской армии. Послужив ещё неделю после освобождения, Юрий демобилизовался и уехал домой в Полтаву, решив забыть всё, что он услышал в донецком подвале, но, как назло, каждое слово Федора Сергеевича словно врезалось ему в мозг, и ежедневно по несколько раз на день его память дословно воспроизводила монолог лысого бородатого мужчины с непонятным акцентом.
– Если ты постоянно о чём-то думаешь, значит, ты боишься того, что с этим связано, – так говорил ему папка, – нужно победить страх, тогда ты перестанешь думать об этом.
Побеждать страх Юрий умел. Он пошёл в кассу на вокзал и купил билет на харьковский поезд. В холодный снежный ноябрьский день он вылез из вагона на перроне Новоалексеевки, где его сразу же окружили таксисты, предлагая за вполне умеренные деньги довезти до любого пункта назначения в Крыму. Он выбрал молодого паренька по имени Миша, который на белой «Lada Granta» без проблем перевёз его через границу.
Помимо Юрия в автомобиле ехала молодая женщина с двумя детьми, симпатичными девочками, видимо погодками, лет пяти-шести, которые постоянно капризничали и ныли, хотели то есть, то пить, то писать, а на подъезде к Симферополю младшую стошнило, хорошо ещё, что не в машине, Михаил успел остановиться, пулей выскочил со своего водительского места и открыл заднюю дверцу за секунду до того, как всё выплеснулось наружу. Разговор не клеился, водитель пребывал не в самом добром расположении духа, поэтому ехали молча, слушая музыку.
Высадив мамашу с потомством на вокзале в Симферополе, Миша с явным облечением спросил Юру:
– Тебе в Симферополь или куда подальше?
– Мне в Алушту.
– Давай я тебя отвезу, не так далеко. Хоть поговорим по дороге, а то я как-то устал очень от мамули с её детками, отойти надо, мне ещё назад ехать.
– Спасибо, – обрадовано сказал Юрий. – Я заплачу сколько надо.
– Не надо ничего, – буркнул водитель, вылез из машины и пошёл разговаривать с местными «карпалами», кучкующимися в районе автостанции.
Ярошенко с интересом смотрел по сторонам. В Крыму последний раз он был лет десять назад, после школы, в августе. Он помнил, что на симферопольском железнодорожном вокзале бурлила людская толпа, периодически выплескиваясь из здания вокзала, перронов и привокзальной площади в близлежащий парк со скульптурой Ленина на входе. Ильич, сидя в задумчивой позе, мрачно наблюдал за нервными и усталыми людьми, оккупировавшими его постамент, проводящими время в ожидании нужного поезда на траве под деревьями, разбрасывающими вокруг окурки, бумажки, бутылки и пластиковые стаканчики, в надежде глядя на часы на высокой башне. Их поезд тогда тоже задерживали, и они с папкой и мамой также как и все сидели в парке на газоне, пили чай из термоса и ели бутерброды с сыром…
Сейчас вокзал был пустой. Вообще пустой. Несколько машин, припаркованных на огромной стоянке, да пара молодых людей, видимо студентов, жующих пирожки и прихлёбывающих что-то горячее из бумажных стаканчиков. Вблизи автостанции ещё наблюдалось какое-то оживление, но сам вокзал словно вымер.
– Жуткая картина, как из фильмов про будущее, в котором все люди погибли, – непроизвольно сказал он, когда Миша вернулся в машину.
– Ты о чём? – не понял водитель.
– Про вокзал. Людей нет, как будто умерли все.
– А, ты про это, – он завел двигатель. – Да, наверное, похоже. Я привык уже, не обращаю внимания, часто сюда езжу. Поезда же не ходят, пути разобраны, вот вокзал и не работает, только электрички какие-то ползают. – Они выехали на дорогу и сразу же встали в пробке. – Невозможно стало по Симферополю ездить, не справляется город с таким количеством транспорта, понаехали, б… дь, – Юрий видел, что Миша начинал заводиться, и перевёл разговор на другую тему.
– Назад пустой поедешь?
– Нет. Я с ребятами местными «перетёр» по-быстрому. Через два часа вернусь, а они мне людей «подгонят» до Новоалексеевки. Я им часть «отстегну», всем выгодно. Так и живём, – он хотел снова матюгнуться, но сдержал себя. – Россия, Крым, Украина, люди-то везде нормальные, все выживают, как могут.
Они много ещё о чём говорили, и сорок минут дороги пролетели незаметно. На въезде в Алушту в глаза бросилось большое красочное «граффити» с Президентом. Он был в тёмных очках и улыбался на фоне контуров крымского полуострова, раскрашенных в цвета российского флага, и надписи о принадлежности Крыма, ставшей слоганом. Возле стены копошились люди. Михаил сбавил скорость и, подъехав поближе, можно было рассмотреть характерные и легко узнаваемые усики, пририсованные чёрной краской под носом, а также небольшую надпись «Слава Україні», сделанную такой же чёрной краской поверх слогана. Юра и Миша посмотрели друг на друга и не смогли сдержать широкой улыбки, так и ехали оставшиеся минуты, скаля зубы, увиденное прочно и надолго подняло им настроение.
– Давай, брат. Удачи тебе, – припарковавшись около автовокзала, водитель протянул руку ладонью вверх. – Дальше-то сам доберешься?
– Доберусь. – Ярошенко крепко пожал протянутую руку. – И тебе удачи. Спасибо.
Он вылез из машины, проводил взглядом умчавшуюся в обратном направлении белую «Lada Granta», и, справившись у пожилой женщины на лавочке как добраться до Отвесного, забросил сумку на плечо и пошёл на остановку, где уже через пару минут поймал нужную ему маршрутку.
«Домик с кабаном» Юра нашёл быстро.
– У Вас есть триста первый номер? Нельзя ли поселить меня в него. Это цифры, приносящие мне удачу, – он лучезарно улыбнулся встретившей его Василисе Александровне. – Я – спортсмен. Буду драться в боях без правил в Ялте, поэтому удача мне очень нужна, – к поездке Ярошенко готовился, полазил по Интернету и выяснил, что через несколько дней в Ялте действительно будет проводиться турнир по смешанным единоборствам.
– К сожалению, этот номер занят, – Чайкина была явно расстроена. – Может быть, подойдет триста третий, говорят он счастливый.
– Давайте триста третий, – с безразличием сказал Юрий, стараясь не показать, что его очень огорчили непредвиденные трудности.
Он изо всех сил старался соответствовать созданному им образу спортсмена, бегал утром и вечером, отжимался, подтягивался, растягивался и достаточно правдоподобно расстроился, когда из-за шторма не смог принять участие в соревнованиях.
В нужном ему триста первом номере, через стену от него, обитал полковник с молодой женой, и Юре пришлось подружиться с ними, что, впрочем, было совсем не трудно, в первый же вечер Иван Петрович сам зашёл к нему и пригласил на стаканчик виски. Военный с супругой часто отлучались по делам, они отсутствовали в гостинице по несколько часов, и Юрий решил пробраться в номер, когда их не будет в отеле, но разбушевавшееся море внесло коррективы в его неплохой, как он полагал, план.
Разговоров о политике старались избегать, и в трезвом состоянии это удавалось, но когда слева от полковника на полу вдоль стены выстроилась «батарея» пустых бутылок из-под виски, водки и шампанского, сидящее внутри каждого, кто хотел поговорить об этом, хлынуло наружу. В этот раз начал Дмитрий.
– Не пойму я вас, россиян. Что вас не устраивало? Нефть по сто долларов за баррель, бюджет резиновый – живи и радуйся. На хрена вам этот Крым был нужен? И здесь всем людям жизнь испортили, и Украину в войну втянули, сами под санкции попали, не знаете, что теперь делать. В Сирию влезли зачем-то. Вот скажите мне, Иван Петрович, вы человек не глупый. Зачем? – писатель убрал со стола очередную пустую бутылку
– Русские своих не бросают. Нигде и никогда. И Крым наш был всегда, по недоразумению какому-то Украине он достался. Мы просто восстановили историческую справедливость. А на Украине фашисты и националисты власть захватили, они сами русских ненавидят, и всех заставляют ненавидеть. Спасли мы Крым, людей наших спасли, нельзя было тогда по-другому.
– Какие фашисты, о чём Вы говорите? Я в Киеве всю жизнь живу, никогда их не видел. Приезжайте, взглянете, как на Украине живется. Вы, небось, дальше своего Дальнего Востока и не видели ничего больше, так хоть на старости лет посмотрите, как люди в мире живут, авось и мнение своё измените. А Крым вы спасли отлично, слов нет. Два миллиона человек без будущего оставили, на блокадном острове заперли, без продуктов нормальных, без воды, без возможности за границу выехать, так вдобавок ещё и без электричества.
– Не поеду я к Вам, бандеровцы проклятые, – полковник начинал заводиться, что, по всей видимости, очень забавляло писателя. – А Крым без воды и света вы, украинцы, оставили, людей заморить хотите. Только не получится ничего у вас. Ещё немножко потерпеть надо, и всё в Крыму будет.
– Хорошо, не нужно ехать, и дискутировать с вами на предмет того кто Крыму хорошо и плохо сделал я не буду, бесполезно это, каждый при своём мнении останется, – примирительно поднял руки вверх Дмитрий. – Давайте у людей спросим, хорошо ли им от того, что Крым российским стал?
– У каких людей? – удивился Иван Петрович.
– Да у тех, кто рядом с нами за одним столом сидит, с кем хлеб-соль делим, – киевлянин обвёл стол рукой. – Дарья Михайловна, – позвал писатель женщину, которая отошла к камину и о чём-то негромко беседовала с Леонидом Борисовичем.
– Чего? – отозвалась она.
– Вы не могли бы уделить нам пару минут Вашего времени, – глаза Дмитрия блестели.
– Ну, только если пару. Мне Наташу спать укладывать надо. – Дарья Михайловна подошла, поставила рядом с собой свечку в металлическом подсвечнике в виде собаки, и присела на стул рядом с писателем.
– Вы из Рязани, если я не ошибаюсь?
– Да, из Рязани. А что?
– Нет, нет. Ничего. Я просто уточнил. Вот у нас с полковником спор завязался, рассудите нас, пожалуйста. Лучше ли стало жить в последние год-полтора?
– Помилуйте, Дмитрий, простите, не знаю как Вас по отчеству.
– Можно просто Дмитрий.
– Куда там лучше? Хуже, и намного. Цены взлетели безумно, на всё, а зарплаты не то, что увеличились, а уменьшились. У мужа заказов нет, у людей деньги закончились, чтобы строить что-то или ремонты делать, все только концы с концами сводят, злые какие-то стали, а молодежь уезжает в столицы, нечего им в провинции делать, а те, кто остался, пьют, колются и воруют. Работы нет.
– А вы не считаете, что это с Крымом как-то связано? – гнул свою линию писатель.
– Конечно, считаю. Весь мир против России ополчился из-за Крыма, санкции ввели, у людей бизнес, создаваемый годами, рушится. Правильно это или нет, не мне судить, но я тоже жить нормально хочу. Здесь и сейчас, а не когда-то там, после кризиса и отмены санкций, когда нефть опять по сто долларов за баррель будет стоить, как обещают по телевизору. Так ещё и бюджет наш в Крым вливается, как в бочку бездонную. Воду Крыму отключили – давайте воду проводить. Сейчас свет вырубили – давайте провода в Крым тянуть, генераторы покупать, подстанции разные. Ещё и мост этот, через пролив, стоимостью в миллиарды. А это всё деньги, между прочим. Наши деньги. А почему в Рязань эти средства не вложить, а? Больницу хотя бы нормальную построить. Извините, я всё о своём, – женщина смахнула ладонью слезу, предательски заблестевшую в уголке глаза. – Как по мне, если это что-то изменит, так я бы Крым этот назад вернула.
– Спасибо, Дарья Михайловна, – писатель поцеловал даме руку. – Я думаю, что Вы нас рассудили. – Женщина попрощалась, пожелала всем спокойной ночи, взяла дочь и свечу, и пошла по направлению к лестнице, ведущей наверх, а Дмитрий налил себе и полковнику немного виски в стаканы, выпил без тоста и продолжил. – Вот, Иван Петрович, сидят рядом с нами москвичи Вадим и Эдуард. Самая, что называется, продвинутая молодёжь, будущее страны. Давайте, у них спросим, лучше ли стало жить в столице в последнее время. А, молодёжь?
Вадим и Эдуард растерялись и одновременно пожали плечами.
– Ну, не знаю, – сказал Эдик, растягивая слова, – в Москве всё так же как обычно, лично я разницы особой не заметил.
– Ты за МКАДом когда последний раз был? – весело спросил друга Вадим. – Наверное, ты там вообще никогда не был.
– Может и не был. Я про Москву говорю, Вадя. Как спросили, так и ответил, – он отвернулся от товарища и сделал обиженное лицо.
– А мне кажется, – взял слово Вадим, его протяжное «а» явно выдавало в нём москвича, – что при хохлах в Крыму было дешевле и веселее. Сейчас мрачно всё и тоскливо, мобильные приложения не работают, карточки кредитные. И дорого. Раньше я всегда в Крым с удовольствием ехал, фестивали там всякие, «Казантип» тот же, а сейчас я лучше на Ибицу полечу, по деньгам примерно так же, но значительно круче. Да и без электричества сидеть, знаете ли, довольно некомфортно.
– А я тоже скажу, – рядом с Дмитрием появилась Василиса Александровна, незаметно выплыв из темноты. – Если раньше мы с Лёней, отработав сезон, могли себе позволить гостиницу закрыть до мая и на Гоа или во Вьетнам месяца на два улететь, то сейчас нет. Сезона еле-еле хватает, чтобы зиму пережить и то, если деньги никуда не вкладывать. А траты постоянные – берег укрепи, пирс и волнорез после зимы поремонтируй, внешний вид в порядок приведи, а это всё деньги. Так на это уже особо не хватает. Если при Украине работали спокойно, налоги платили и нас никто не трогал, то сейчас проверка на проверке, душат все, кому не лень, на штрафах одних разориться можно. У нас с мужем, кроме отеля этого, за душой больше нет ничего. Машина, на которой мы за продуктами на рынок ездим, и та не наша, а сватов. Гостиница – нам как ребёнок, мы её своими руками строили, душу в неё вложили. Если с ней что-нибудь случиться, то мы по миру пойдем, ничего больше у нас нет. Хочется жить и работать нормально, понимаете, а не под правила непонятные подстраиваться.
– Ну что, Иван Петрович, кому от российского Крыма лучше стало? – Дмитрий размашистым пьяным жестом отодвинул от себя свечу и уставился на отставного военного.
– Мне, – зло ответил полковник, выпил залпом виски, поднялся, огляделся и вышел из каминной. Писатель откинулся на стуле и расплылся в улыбке. Он чувствовал себя победителем.
– Нация рабов. Все рабы сверху донизу, – негромко сказал Дмитрий, когда шаги полковника стихли в тишине длинного коридора.
– Это кто сказал? – рядом с ним присел Леонид Борисович. Он очень любил разговоры с начитанным и интересным писателем, всегда пытаясь почерпнуть что-то новое, доселе ему неизвестное. Чайкин в последнее время много читал и прямо таки как гончая за зайцем бросался в интересные разговоры. Но разговором, в полном смысле этого слова, их общение можно было назвать с большой натяжкой, поскольку говорил в основном Дмитрий, а хозяин мини-отеля преимущественно молчал и слушал.
– Это Николай Чернышевский сказал и написал, больше чем сто лет назад. К сожалению, ничего не изменилось. Как Иван Грозный сделал людей русских рабами, так по сей день из рабства не вылезают, в доброго царя верят. Сам в говне живет, изба дырявая, крыша течёт, с огорода кормится, на соломе спит, дети голодные и оборванные, но спроси его счастлив ли он, скажет, что конечно счастлив, потому что Крым вернули. Он сам в Крыму ни разу не был и с трудом понимает, где тот находится, но он счастлив. Царь сказал, что так надо, по телевизору улыбающихся прохожих с российскими флагами показали, значит и он должен быть счастлив. И это, Лёня, неискоренимо. В России так будет всегда, народу нравится быть рабами и почти всем нужен царь. Не нужна им демократия и свободы какие-то, нужен вождь, нужна армия и чтобы боялись. Знаешь, что было написано в учебнике для царских кадетских корпусов?
– Что?
– Дословно, боюсь, не скажу, но смысл передам: Россия – государство не торговое и не земледельческое, а военное, и призвано оно быть грозою всего мира. Посмотри, по телевизору каждый день говорят про Великую и Сильную Россию, вспоминают Ивана Грозного, Петра Первого, Сталина. Так это же тираны, которые миллионы людей истребили, причём, не просто истребили, а замучили самым зверским образом, а самое главное, поселили в людях страх, который и сегодня внутри у каждого живет. Вы, крымчане, уже поняли, что такое Страх? Да? Раньше ведь жить не боялись? А теперь страшно? Русский мир оказался совсем не такой, как по Первому каналу в новостях показывают? – Чайкин опустил глаза, ничего не ответил, но чуть заметно кивнул. – А россияне с таким чувством всю жизнь живут, из поколения в поколение, для них это – норма. И ведь, что самое интересное, – продолжал Дмитрий, – история давала шанс России, неоднократно давала, как будто бы извиняясь за Ивана Грозного и Сталина. Вспомни, судьба распорядилась так, что Борис Годунов на царство взошёл, умнейший человек своего времени, и сын его такой же. Реформы стал проводить, людей перестал в кипятке варить и кожу с них с живых сдирать, мир установил. Но не понравилось народу. А почему? А потому что страха не стало, а без страха жить не привыкли. Ладно, не нравится Годунов, нате вам Лжедмитрия Первого – Григория Отрепьева. Блестяще образованный и интеллигентный человек, опередивший своё время, который уже тогда, в начале семнадцатого века, хотел на Руси европейские порядки ввести, свободу дать, разрешить всем свободно за границу ездить, представляешь, это всего через двадцать лет после смерти Ивана Грозного. Тоже не понравился, убили. Царя, говорят, хотим законного и природного. Это только на Руси понятие такое было – «природный» царь. Страх нужен, не могут жить без страха. И выбрали, прости Господи. Не по заслугам выбрали, а по близости к рюриковской крови – Романова молодого и перепуганного, в монастыре прятавшегося. Потом ещё возможности были взять курс на Европу. Александр Второй, реформатор и умница, который крепостное право отменил и конституцию писал – убили. Революция 1905 года, конституция, парламент, потом февральская революция, отречение царя, что ещё вам надо? Вот он путь европейский, сам напрашивается. Но нет, мы опять выбираем Азию и нового царя – Сталина. Страх нужен, нет жизни без страха. А девяносто первый? Свобода, наконец-то, Советский Союз – империя зла развалилась, и что? Через десять лет – снова царь, опять идея великодержавности…
– А на Украине лучше что ли? – перебил монолог Чайкин.
– Ничуть не лучше, Лёня. Такая же нищета и безысходность. Только страха нет. Вот в чём разница. И люди на Украине очень многим готовы жертвовать, чтобы страха этого имперского и дальше у нас не было. Не хотим мы царя, не хотим Империю, не хотим Страха Всеобщего, а хотим, как в Европе, свободы и уважения к человеку. Именно поэтому декоммунизация повальная, именно поэтому жестко и принудительно отказываемся от советского прошлого, чтобы рабское сознание, худо-бедно выветрившееся за двадцать лет, опять не вернулось.
– А то, что портреты Бандеры и Шухевича в открытую носят и национальными героями их считают, это нормально?
– Как по мне, так лучше пусть Бандеру с Шухевичем носят, чем Ленина и Сталина. Они хотя бы людей убили меньше…, хотя… Кто их носит то, портреты эти? В основном те, кто ни своей, ни чужой истории не знают, и, если спросить, вряд ли расскажут о делах и мыслях того, чей портрет они несут на шествии, дали портрет, сказали, что герой Украины – всё, этого достаточно…
– Чайкин, хорош болтать, давай помогай, – умный разговор двух выпивших мужчин, как обычно, прервала Василиса Александровна, собирающая тарелки, рюмки и бокалы со стола. Гости разошлись.
– Иду, – отозвался Леонид Борисович и нехотя встал со стула, – извини, Дима, договорим, наверное, попозже, работать надо.
– Да, да, конечно, это ты меня извини, от дела разговорами пустыми отвлекаю, да и поздно уже, – писатель тоже поднялся и, слегка покачиваясь, направился в сторону лестницы.
Иван Петрович, пребывая не в самом лучшем расположении духа, тем временем поднялся на террасу второго этажа, где застал свою супругу в компании Юры и Славика. Евгения, закутавшись в цветной пушистый плед и мило поджав под себя ноги, сидела на плетёном креслице, пила кофе, курила и смотрела на шторм, который, если верить прогнозу погоды, к утру должен был стихнуть, но, видимо, море об этом не знало и продолжало бить свои мощные волны о бетон, словно намереваясь стереть с лица земли всё то, что вопреки природе построено человеком там, где этого, в принципе, быть не должно. Мужчины тихо переговаривались между собой, облокотившись на красивые кованые перила, держа в руках маленькие кофейные чашечки.
– Пошли спать, душа моя, – бросил полковник жене. – Спокойной ночи, молодые люди, – буркнул он под нос, якобы обращаясь к Юрию и Станиславу.
Der kostenlose Auszug ist beendet.