Buch lesen: "Столетний"

Даша Бунтина

Schriftart:

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

Иллюстрация на переплете Alternam

Внутренние иллюстрации Ravien

* * *

Посвящается Толе.
Спасибо за веру в меня и бесконечную поддержку.
Ты – лучший соучастник во всем.

Пролог

Провинция Эндов. Сорок лет назад

По дворцу Совершенства мерно ступал Столетний. Его шаг гулко отдавался эхом в пустых коридорах. Мужчина был высок, некогда плечистое тело его утратило былую мощь, но движения оставались быстрыми и гибкими. Золотой халат развевался от поступи, а вышитый на спине алыми нитями зверь словно оживал при каждом повороте, извергая пламя в пустоту.

С резким поворотом Столетний обернулся. Главный следователь Долины и лекарь вздрогнули и припали к полу. Лысина врачевателя непристойно блестела от пота. Золотая чаша в руках дрожала. Он с трудом поставил ее перед Столетним.

Старик-следователь съежился и отвернулся. Его подбородок мелко дрожал, и он старался не смотреть в чашу.

– Кто? – Голос Столетнего отразился от каменных стен. Эхо повторило: кто… кто…

Лекарь робко посмотрел на лицо Столетнего и невольно раскрыл рот от удивления. Пред ним было лицо старца с белесой кожей, которая хлопьями отслаивалась от скул, щек и шеи.

Столетний увидел ужас в глазах лекаря и отвернулся, сдавленно зарычав.

– С-столетний, – начал лекарь, вжимая голову в плечи. Ему впервые доводилось видеть мужчину, который так стремительно состарился всего за месяц.

Фигура вновь обернулась к нему, и лекарь пораженно открыл рот – перед ним был прежний Столетний: темные волосы, жесткие, как проволока, резкие скулы, янтарно-зеленые глаза, пылающие холодным огнем. Словно ничего и не произошло.

– Это был сын, – едва слышно закончил лекарь.

На золотом подносе лежал крошечный сверток, больше похожий на изувеченную куклу, чем на ребенка. Недоразвитая ножка, багровое тельце без кожи.

Из груди Столетнего вырвался яростный рев, заставивший лекаря и главного следователя еще ниже склониться к полу.

– Почему каждый раз это происходит с сыновьями? – В голосе Столетнего лекарь слышал отчаяние и боль. Но это не было болью обычного отца, потерявшего ребенка. Это был вопль человека, утратившего жизнь.

– Я… я не знаю… Ваша жена… она больше не может иметь детей. Пять потерянных сыновей – тяжелое испытание для организма. Смею предположить, что это естественный процесс.

– Что ты имеешь в виду?

– Численность населения Эндов сократилась вдвое за последние годы…

– Я знаю! Как и во многих других провинциях!

– В-возможно, все дело в… слишком чистой крови…

Движение было таким быстрым, что лекарь не успел его заметить. Столетний выхватил длинный меч, покрытый письменами.

– Я – Бог! Я спас их всех и создал Долину. И ты мне смеешь намекать, что из-за чистоты крови умирают мои сыновья?

Лекарь затрясся, беспомощно прижав руки к телу. Меч лежал на его затылке. Столетний испытывал дикое желание надавить сильнее и посмотреть, как кровь зальет лицо этого мерзкого человечка, а затем пол. Превозмогая себя, Столетний отвел взгляд и посмотрел в сторону восьми сигнальных костров, пылающих на горе жизни.

– А Оракул, с ней что? – Силы покинули Столетнего, и он опустил меч, разглядывая послание на лезвии. Эти письмена остались с тех далеких времен, когда его еще не именовали Столетним, а от Долины его отделяло большое море.

Лекарь в ужасе склонил голову, пот крупными каплями застыл на затылке. Главный следователь с жалостью посмотрел на него и ответил Столетнему:

– Она звала вас. Просила передать, что эта ночь будет последней в ее жизни.

Столетний вложил меч в ножны и, не глядя на подчиненных, прошел мимо, едва не задев развевающимся одеянием.

По дороге к покоям Оракула он пытался найти слова для прощания с той, что все эти годы направляла его, берегла и любила. Он попытался изобразить на лице скорбь, но понимал, что у него не получится. Он видел взгляд лекаря. Скоро Столетнему придется скрывать свое лицо.

«Магия не вечна, вдали от источника она иссякает. Лишь выбрав свой путь, можно сохранить ее», – так сказала ему первая Оракул, когда они плыли к Долине. Он тогда не поверил и громко рассмеялся. Энды – Боги. Энды бессмертны.

В комнате Оракула слабо горела свеча, наполняя помещение ароматом трав и благовоний. Столетний отослал служанку, раскрыл двери.

Женщина повернула голову, белесые глаза остановились на месте, где должен был находиться Столетний. Он упал на колени, обхватив ее руку, и принялся жадно целовать морщинистую кожу.

– Он опять родился мертвым, – произнес он, проливая горькие слезы.

Женщина слабой рукой коснулась его головы и попыталась погладить.

– Бедный ты, бедный… – Слова вырывались с трудом, а голос казался потусторонним.

– У меня будет сын… ты говорила! У тебя было видение!

Кашель сотряс женщину – лающий, надрывный, он вырывался из ее груди. Столетний поднес к ее рту платок и вытер слюни.

– Сын родится. – На губах мелькнула тень улыбки и тут же исчезла в новом приступе.

– Спасибо тебе за все. Ты служила мне с честью. Ты была моим другом. – Столетний припал губами к ее лбу. – Что мне делать без тебя? Кому перейдет твой дар?

Женщина повернула голову и вновь содрогнулась. Кашель был странным, прерывистым. Только сейчас Столетний понял – она смеется над ним.

– Дар мой уйдет к той, кто будет ненавидеть тебя еще больше. А твой долгожданный сын прервет твою проклятую жизнь. Зверь! Так устроена древняя магия. – Лицо исказилось от боли, но она была счастлива.

Столетний отпрянул в ужасе, и его лицо вновь обратилось ликом седовласого старца.

– Ты правда думал, что можно любить такое чудовище? Зная судьбу мира, оставалось только терпеть и с честью нести свое бремя. Мне не суждено было изменить историю… Но Она… сможет!

– Заткнись! – Столетний закричал и зажал ей рот руками.

Задыхаясь, женщина отчаянно забила руками по постели, вынуждая мужчину отпустить ее.

– Это мое последние видение, Столетний.

– Не всем видениям суждено сбыться! У меня не может быть сыновей от женщин Эндов! – прорычал он и увидел смех в угасающих глазах Оракула.

Столетний поднялся и ощутил, как сила возвращается к нему.

– Не все видения Оракулов сбываются, сама знаешь. А я могу поддерживать в себе жизнь вечно. – Кажется, он пытался доказать это себе, а не умирающей на постели женщине.

Едва различимая фраза стала ответом:

– Магия не вечна. Вдали от источника она иссякает. Лишь выбрав свой путь, можно сохранить ее. Ты можешь жить вечно, но у этого своя цена.

Глаза женщины застыли. На губах все еще играла улыбка.

Этой ночью в Долине родится новая Оракул. Столетний найдет ее и будет держать при себе, пока та не умрет, как и пять Оракулов до нее.

Глава первая. Тин

Провинция Тэнси. Настоящее время

Солнце палило в спину. Испарения, исходящие от мутной воды, заставляли женщин дышать мелко и часто. Движения рук были едиными, отработанными годами. Рис – гордость провинции Тэнси и проклятье для работниц рисовых полей.

Широкие соломенные шляпы защищали лбы от солнца, а хлопковые платки скрывали лица почти до самых глаз.

С дальних полей донеслось протяжное пение. Смотрительница тяжело вздохнула и покачала головой. Песни пытались запретить – они отвлекали от работы. Но женщины нашли лазейку: начинали петь в разных концах полей, сбивая с толку надзирателей. И так весь день, то тут, то там – наглое и безнаказанное нарушение правил. Тяо жаловался квартальному надзирателю. Тот, прознав про уловку, лишь расхохотался.

– Будет тебе, Тяо! Думаешь, Столетнему есть дело до баб в нижней провинции?

– Так и начинаются бунты! – пробубнил распорядитель и раздал смотрительницам кнуты. Впрочем, те ими не пользовались.

Тяжелый кроваво-красный закат обещал новый жаркий день. Но сегодня рабочие часы подходили к концу. Тин медленно выпрямилась, разминая затекшую спину. Мокрая хлопковая накидка облепила тело, темно-коричневый жилет – обязательная униформа всех рабочих – скрывал грудь. По цвету жилета теперь можно было определить, откуда человек. Крой и фасон указывали на его профессию – еще одно нововведение Столетнего.

– Последний ряд! – крикнула смотрительница, прикрывая глаза от низкого солнца полями шляпы.

– Последний ряд! Последний ряд! – раздавались голоса по цепочке. Главные по ряду передавали приказ соседкам.

Тин ненавидела быть главной в ряду. Тихая и молчаливая, она каждый раз вздрагивала от чужих криков. Перед глазами вновь вставало лицо младшего брата Тура: разинутый рот, хриплое дыхание… Она ждала приказа, сжав челюсти. Сухость в горле вызывала спазмы.

«Дыши», – мысленно приказала себе Тин.

Ладонь, сжимающая загнутый нож, дрогнула. Обычно она справлялась с тревогой, стискивая кисть другой рукой до боли в кончиках пальцев. Сегодня этот трюк не сработал. Сегодня был тот самый день. Тин была готова работать до темноты, лишь бы не возвращаться домой, не встречать тяжелый взгляд бабушки. Лечь бы прямо в эту грязную жижу, отдающую тиной, и исчезнуть…

– Последний ряд! – Голос прозвучал надрывно, словно она кричала из последних сил. Девушка впереди обернулась. Ее удивленный взгляд вернул Тин к реальности. Она с запозданием поняла, что нож давно выпал из онемевших пальцев. Тин с досадой поджала губы и, окунув руку в ил, нащупала рукоять. Когда она выпрямилась, девушка все еще смотрела на нее, но как бы сквозь – куда-то вдаль. В груди неприятно шевельнулся комок.

– Это… Тах, что ли, стоит рядом с распорядителем?

Женщины вокруг как по команде выпрямились и обернулись.

– Тах! Точно! Я эту наглую позу даже во тьме узнаю! Нос задирает, важный стал!

– Ага! В прошлый раз, помните, он нам про жилеты рассказывал. Что, интересно, сегодня принес?

– Может, скажет, что теперь мы обязаны работать голыми? – раздался веселый голос.

– Тен, тише! – шикнул кто-то.

Тин улыбнулась. Тен всегда была заводилой. Это она подала идею петь на полях, сбивая с толку надзирателей.

– А ну молчать! – рявкнула смотрительница, хотя сама с любопытством подалась вперед.

Теперь Тин еще меньше хотела заканчивать работу. Вид Таха не предвещал ничего хорошего. Ряд был закончен, шепот женщин стих. Угрюмой чередой они потянулись с поля. Даже утки, казалось, примолкли, предчувствуя что-то важное.

Тах стоял рядом с распорядителем полей Тяо. Тот по привычке жевал стебель риса. Тах был невысокого роста и на фоне тучной фигуры Тяо выглядел совсем коротышкой. Его напыщенная поза – грудь колесом, вздернутый подбородок – выглядела комично.

Женщины выстроились в очередь за платой. Позади Тяо стояла его дочь Тал. Они с Тин были ровесницами, когда-то даже дружили – до того дня как на семью Тин легло клеймо Непрощенных. Тал бросила на Тин короткий презрительный взгляд.

– Ну, пошевеливайтесь! У меня важное послание! – Голос Таха, и без того высокий и писклявый, сорвался на фальцет.

Женщины с любопытством уставились на него. Он театрально откашлялся, чем вызвал сдержанные улыбки.

– А ну молчать! – рявкнул Тяо, выплевывая пережеванный росток. Но его глаза тоже смеялись.

Тах, вскинув подбородок и одобрительно кивнув, отмечая верность Тяо, начал:

– Я, Тах, от имени Столетнего зачитываю вам, жители Долины, послание П-6578.

«Дети мои. Дочери и сыны Долины! Жители провинции Тэнси! Я, Столетний, обращаюсь к вам. Наступают тяжелые времена. Многим провинциям не хватает продовольствия – лето погубило урожай на юге. Теперь вся надежда на вас, на ваши труды. Провинция Чжон потеряла почти весь урожай. И вы должны помочь им – мы одна семья! В связи с чем я с горестью сообщаю о необходимости введения с сегодняшнего дня в силу Послания-6578 “О сокращении оплаты труда на четверть тем семьям, у кого на попечении есть неработающие члены семьи, не достигшие почтенного возраста”. Мужайтесь, дети мои! Но помните: мера эта временная. Если засуха и пожары утихнут и урожай пшена и ячменя вновь будет засеян, Послание-6578 будет отменено. Вы – наше спасение!»

Голос Таха дрожал. Напускная важность исчезла. Теперь он читал монотонно, словно сам не верил в то, что говорил. Это послание касалось и его семьи – у него была больная бабушка. Он на мгновение замолчал, а затем, избегая взглядов женщин, поспешно свернул свиток.

Тин резко сдернула с лица платок. Она все это время слушала, затаив дыхание. Карие глаза с янтарными искрами в глубине зрачков жгли спину Таха. Упрямый подбородок дрогнул. Уголки губ опустились. Только брови – темные, дерзкие – была нахмурены. Тин обернулась. Соседка справа прятала лицо под полями шляпы. Слева Тен – единственная, кто не боялся смотреть прямо, – коснулась ее плеча.

– Тин, если что-то понадобится – обращайся, – сказала она тихо.

Тин молча покачала головой. Сегодня ей не хотелось ни с кем разговаривать. Она чувствовала, как спину покрывает холодный пот, несмотря на удушающую жару.

– Да славится народ Долины! Да будет вечен Столетний! – пробасил Тяо, довольно поглаживая живот.

Женщины хором повторили ритуальную фразу. Тин беззвучно шевелила губами. Она очнулась, когда перед ней появился кулак Тяо, сжимающий монеты.

– Ну, чего встала?

– А? Извините! – Тин автоматически поклонилась и протянула руку. Холодный металл лег в ладонь.

«Раз, два, три…» – отсчитала она в уме, готовясь к неизбежному. Двух монет не хватало.

– Давай уже! – рявкнул Тяо.

И тогда в Тин вспыхнула злость! Это совершенно на нее не похоже, но отступать было поздно, да и некуда.

– Тут… меньше!

– Послание слышала? Или у тебя только мордашка симпатичная, а слух напрочь отсутствует? – Тяо улыбнулся, обнажив золотые зубы.

– Но разве это сокращение уже с сегодняшнего дня? – Тин нервно перебирала монеты.

– Послание действует с сегодняшнего дня!

– Но у вас же была приготовлена выручка с утра с расчетом на прежнее количество… это было до Послания! – Монеты звенели и терлись друг о друга.

– Тин из семьи Т-2134, мне надзирателя позвать? Или ты не видишь, что очередь задерживаешь? – Бровь Тяо поползла вверх, словно толстый слизень.

Тин обернулась. Усталые лица. Никто ее не осуждал – все всё понимали. Только Тен, поймав ее взгляд, предупреждающе покачала головой.

– Нет… Благодарю. – Тин с трудом выдавила из себя эти слова и до боли прикусила щеку. Невольное желание вспороть жирное брюхо Тяо загнутым ножом вернуло ее на землю. Она спрятала монеты в мешок и, чувствуя металлический привкус во рту, поспешила уйти.

– Эй, Тин? – догнал ее голос Тяо.

Тин обернулась.

– Ты ведь всегда можешь… подзаработать. Не стесняйся! Я тут всегда! – Тяо расхохотался, и его живот затрясся.

«Сдохнешь в грязи, как навозная муха», – подумала Тин, но вслух ничего не сказала. Не сегодня. Не в день памяти ее родителей.

Подходя к дому, Тин замедлила шаг. Попыталась придать лицу беззаботное выражение, натянуть на губы улыбку. «Все хорошо, мы справимся», – хотела она сказать Туру. Но, вспомнив о брате, поняла: он не поверит.

Их дом – небольшой, деревянный, как и все дома в южной части Тэнси, – стоял на отшибе. Тин прошла на задний двор, чтобы смыть с ног и сандалий засохшую грязь. Ей нужна была передышка перед встречей с Той. Тин не знала, заговорит ли та сегодня о родителях или они, как обычно, останутся запретной темой – будто их никогда и не существовало.

Скрипнула дверь. На пороге появился младший брат – Тур. Он присел на колени, поправляя ремни сандалий. Сгорбленная спина выдавала усталость.

Брат молча посмотрел на сестру. Им не нужны были слова. Они чувствовали мысли друг друга, как никто другой. Сердце Тин сжалось при виде усталого, взрослого лица брата. В этой неспособности справиться с горем они были похожи.

– Сразу же выплатили меньше, да? – буркнул он, кивнув на мешок. Голос Тура – низкий, хриплый – казался чужим.

– Да, уже сократили, – коротко ответила Тин, втайне надеясь, что Тур заговорит о родителях. Но он молчал, нахмурившись.

– Так жить нельзя… Надо что-то делать… – пробормотал он с бессильной злобой.

– И что например? – спросила Тин.

Тур не ответил. Как и всегда, ответственность за решения ложилась на Тин.

Она подошла к брату и нерешительно коснулась его плеча. Тин знала, что обнять брата не сможет, он не позволит. Но это прикосновение было важным – единственным способом сказать о своей любви.

– Сегодня… – начал Тур и замолчал, подбирая слова. – Той… она ничего не говорила… о них.

– Ясно. – Тин кивнула. В висках вновь запульсировала злость.

– Что будем делать, Тин? Мы останемся без запасов… – спросил Тур, впервые подняв на нее глаза.

Тин резко взглянула на брата. Как и всегда, решать приходилось ей. Тин отвернулась.

– Уменьшим порции, купим ячмень.

– Ясно, – произнес Тур и принялся изучать ладони, на которых горели пятна краски, так и не сошедшие с прошлой смены. Нелепым калейдоскопом они складывались в таинственный, пугающий узор.

Тин была старше на пять лет. Туру исполнилось восемнадцать, но выглядел он гораздо старше. Широкий открытый лоб уже не был идеально гладким, его пересекали две тонкие морщины, словно трещины на сухой земле. Тин знала, что это за морщины – шрамы боли по потерянным родителям. Глаза глубоко посаженные, темно-карие. Если раньше, в детстве, они были широко распахнуты и смотрели на мир с любопытством, то теперь их застилала тень разочарования. Нос упрямый, с горбинкой. Из всех черт о юности напоминали только губы – крупные, четко очерченные. Серовато-белое лицо Тура говорило о том, что работает он в маленьком, лишенном воздуха помещении. А те самые пятна на руках от бежевой и красной краски были следами его работы в Доме Прощания, где он делал ритуальный грим для мертвецов.

Дети называли это место Домом трупов. Когда-то Тин любила пугать соседских ребятишек жуткими историями о том, что по ночам мертвецы выходят из Дома Прощания и бродят по улицам, выискивая толстых, сытых мальчишек, чтобы полакомиться их телами. Тур, слушая эти байки, обычно давился от смеха. А толстенький мальчик Тик, живший как раз в северной, богатой части Тэнси, слушал, раскрыв рот, и потом икал до самых сумерек. Однажды родителям пришлось извиняться перед матерью Тика. Тин, нахмурившись, возразила отцу:

– А отчего он толстый, если все мы тут худые и есть нам нечего?

Отец собирался прочитать ей нотацию, но передумал:

– Знаешь, детка… ты права! С чего бы это смотритель склада так разжирел? – И подмигнул.

Тур после этого разговора нарисовал картинку, которая сделала его известным в квартале. Они с Тин назвали ее «Пукающий мальчик». На рисунке зеленолицый Тик держался руками за живот и отрывался ногами от земли, словно собирался взлететь. Стрелки, нарисованные Туром, указывали направление полета – прямо в небо.

Их мама тогда громко смеялась. Она была такой… яркой, звонкой, живой. В день, когда родителей не стало, Туру было пять, а Тин десять. Тур тогда замолчал. На целый год.

Но рисовать не перестал. Он воспроизводил одну и ту же картину: комнату, сбитые татами, маму, папу… кровь. Много крови. Несмотря на все эти страшные изображения, Той видела в мальчике талант. Но ремесло художника не передавалось в их семье по наследству, а значит, учиться в Академии искусств, что находилась в провинции Джан, Туру было нельзя. Тур рисовал, и его навык рос с каждым днем. Той с Тин не подозревали, что он тайком ходит в Дом Прощания и наблюдает за работой старого мастера. Как тот украшает тела мертвецов перед обрядом Последнего Пути.

Мастер, увидев в нем талант и уважение к смерти, взялся обучать Тура своему ремеслу. У него был племянник – Тир, – которому по праву наследства полагалось занять место мастера. Но у Тира руки росли не оттуда, и старик понимал, что его ремесло может быть забыто. Учителю стоило немалых усилий убедить администрацию в том, что сын Непрощенных достоин занять его место. В конце концов чиновники согласились – слишком хороши были работы Тура. Но с условием: зарплата его будет вдвое меньше, чем полагается мастеру, и он обязан передать свое мастерство наследнику – Тиру. Тир был не против. Наоборот, обрадовался возможности избавиться от ненавистной работы. Как выяснилось позже, Тир был левшой, а дядя годами пытался переучить его и заставить орудовать правой рукой. Тур же решил, что эта условность ни к чему. Так и работали они вместе после смерти старика – Тур и его помощник Тир.

В шестнадцать лет Тур стал мастером Дома Прощания. Он приводил в порядок тела всех, кто умер в провинции Тэнси. Обряд украшения тела – давняя традиция Долины, выражение почтения к смерти. Столетний верил, что смерть нужно умилостивить, чтобы она была добра к живым. Обряд Последнего Пути был доступен для тех, кто прощен при жизни. Непрощенным он запрещался. Но украшение тела – это возможность поклониться смерти даже тем, кто пошел против Долины.

Глаза Тура, и без того темные, казались почти черными в обрамлении синих кругов. Опухшие веки говорили о бессоннице. Он посмотрел на Тин прямо, не моргая.

– Справимся… – тихо сказала она, словно сама себе. – Что нам еще остается?

Той хлопотала на тесной кухоньке. Раздвинутые двери пускали в дом удушливый жар. Москитная сетка, подхваченная ветром, так и норовила ворваться внутрь. Той обернулась. Увидев внуков, она улыбнулась. Ее лицо, испещренное морщинами, ожило.

Той осмотрела Тин, потом глянула на Тура. Улыбка погасла.

– Садитесь… садитесь уже… – проговорила она и, поспешно отвернувшись, пошла к столу.

И Тин, и Тур поняли, что она хотела сказать, но не смогла. О сыне. Об их отце. Для Той он был всем. Оставшись вдовой в молодости, она посвятила себя сыну. А потом появилась невестка, которая с радостью согласилась жить вместе с Той. Мама Тин понимала, как свекрови будет тяжело одной. Они жили дружно, в любви. Потом появились внуки, и Той была счастлива. Им не хватало денег, но они жили дружно, всем на зависть.

– Тур, будь добр, принеси мне целебное масло, – попросила Той. Золотистое, ароматное, оно напоминало о солнце, о безмятежных днях. Им смазывали больные, изуродованные трещинами от многолетней работы на рисовых полях ноги Той. Потрескавшаяся кожа напоминала иссохшую землю. Той не смогла доработать до почтенного возраста – лишь до шестидесяти семи. «Те, кто жил и работал на благо Долины до семидесяти лет, могут покинуть свои рабочие места, чтобы насладиться оставшимися годами тихой жизни за счет Долины», – гласило Послание Столетнего П-3289.

Той тяжело вздохнула.

– Кажется… мне становится лучше. Еще пара дней… и мои ноги… будут в порядке, – сказала она, начиная привычный разговор.

– Конечно, – отвечала Тин.

Они обе знали, что это неправда.

Той расставила на столе глубокие плошки с рисом. Они ели молча. Лишь стук палочек нарушал тишину. Той бесцельно размешивала рис то в одну, то в другую сторону. – Ваши родители… вас очень любили, – прошептала она, и голос ее дрогнул. – И мы их никогда не забудем.

Палочки выпали из рук Тин. Она подняла глаза на Тура. Его глаза блестели от слез, но он сдерживался. Все сидели молча, словно боясь нарушить хрупкое равновесие этого вечера. Тин встала и обняла бабушку за плечи.

– Не думайте… что я не говорю о них… потому что… Непрощенных запрещено поминать… – сказала Той. – Просто сердце мое… хоть и старое… но помнит… А мы с вами… должны держаться… несмотря ни на что!

– Но мы так долго не протянем, – прошептал Тур, кусая губы. Тин грозно посмотрела на брата.

– Есть предложения? Ты уже второй раз говоришь, что надо что-то делать!

– Тогда я просто сделаю! – буркнул он и продолжил есть.

– Кому добавки? – спросила Той. – Ах да… сокращение… сегодня записала… – Она махнула рукой в сторону коридора, где на высоком постаменте лежала толстая Книга Посланий. – Тин, к тебе Тар заходила. Сказала, что-то важное хочет рассказать.

– Это же Тар! – усмехнулся Тур. – Она всегда готова что-нибудь рассказать.

– Эй, следи за языком! – предупредила Тин, стараясь говорить спокойно. – У нее правда могут быть новости.

– Ага, как же. – Тур ухмыльнулся и отправил в рот горсть риса.

Той тихо засмеялась, прикрыв рот ладонью. Ее длинная седая коса качнулась в такт смеху.

После ужина Тин помогла Той убрать со стола, а затем расстелить постель. Она развернула соломенный матрас, опустила москитную сетку.

– Спасибо, милая. Что бы я без тебя делала? – с улыбкой сказала Той.

– Ложись уже, красотка! – Тин старалась говорить бодро. – А то кто же нам будет готовить такой вкусный рис. Ты сегодня опять убиралась? – спросила она, оглядывая дом. Из-за ног бабушка не могла уже убирать как прежде, но девушка не подала вида.

– А что мне еще делать? Сижу одна целый день… соседи заходить перестали… да и я к ним тоже… – вздохнула Той. – Наверное, я им надоела.

– Как же! Надоела! – усмехнулась Тин. – Еще найдешь себе какого-нибудь красавца-деда… захомутаешь… и заживешь припеваючи! – Тин достала с полки над спальным местом небольшую баночку с маслом. Той звонко засмеялась, отмахиваясь.

– Ой, скажешь тоже! – Морщины у глаз собрались в лучики. Она погладила длинную густую седую косу – свою гордость.

Тин открыла баночку. Терпкий сладковатый аромат наполнил комнату. Она с наслаждением вдохнула его, закрыв глаза. Но, снимая ткань с ног Той, задержала дыхание. Вид воспаленных, покрытых желтоватым налетом ступней и глубоких трещин на пятках вызвал у нее приступ тошноты. Той, заметив ее реакцию, отвернулась.

– Мы с тобой всегда славно жили, да, Тин? – начала она сбивчиво. – Помнишь, как ты любила прилечь рядышком и просила обнимать тебя так крепко, чтобы косточки хрустели?

– Помню, бабуль. – Тин старалась не смотреть на ее ноги. – А еще я помню, как ты из свеклы делала леденцы тайком от Тура, когда у него была сыпь. Он отвернется, а ты незаметно кладешь мне в руку.

– А сад… какой у нас всегда был сад. Помнишь?

– Помню, бабуль, – тихо ответила Тин. – Я тоже очень скучаю…

Тин продолжала смазывать ноги Той маслом. Когда она подняла глаза, бабушка уже спала. Ее лицо было спокойным и безмятежным. Морщинки разгладились.

В комнате царила тишина. Тин любила эти редкие минуты покоя и безмолвия. Жара немного спала. За окном стрекотали цикады. Лунный свет мягко окутывал скудно обставленную комнату.

Тин тихо откинула москитную сетку и села на пол, прислонившись к стене. Дыхание Той было едва слышно – она спала на кухне, в дальних комнатах было слишком душно.

Пол был застлан старыми потрепанными циновками, которые уже давно пора было заменить, но на новые не было денег. Из мебели – пара шкафов и несколько деревянных полок, сделанных отцом. Тин еще помнила запах дерева и стружки, которые вились у него под руками.

В углу кухни, на новом, сверкающем золотой краской постаменте, лежала Книга Посланий. Этот постамент стоил им месячной зарплаты – смехотворная цена за право почитать Столетнего.

Время близилось к полуночи. Тин вышла во двор. Ночной воздух, наполненный пением насекомых и птиц, казался прохладным и свежим. Тин задумалась: а что, если нарушить завет Столетнего и отправиться на ночную охоту? Добыть мяса, рыбы… Хоть как-то облегчить жизнь. Но охота была под строжайшим запретом. С каждым годом птиц и зверей становилось все меньше, домашний скот чах, умирал. Даже коровы и козы давали все меньше молока. В их квартале только две семьи могли похвастаться наличием хозяйства, да и то их животные постоянно болели. Столетний объяснял это грехами предков, принесших с собой на эти земли войну и раздор. Когда-то давно, еще до рождения Тин и Тура, в Долине случилось восстание. Одна из провинций – самая северная, расположенная рядом с Эндами, – была стерта с лица земли, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Но Тин, как и многие, понимала: дело не в грехах. Просто земля в Долине была скупой и бесплодной, и ее не хватало, чтобы прокормить всех.

Тин встрепенулась, услышав шелест травы. Звук был слишком явным для змеи, слишком громким для грызуна. «Воры?» – испугалась она, вспомнив о новом Послании и сокращении зарплаты. После этого все было возможно.

– Кто здесь? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Я вас слышу!

– Пс! Тин! Ты где? – донесся тихий женский голос.

– Привет-привет! – улыбнулась Тин.

Тар вышла из тени и, подбежав к Тин, коснулась пальцем ее лба. Маленький теплый пальчик слегка толкнул Тин – их давняя, детская традиция. Тар выглядела довольной. Ее зубы казались белоснежными в темноте. Свет луны падал прямо на ее лицо, подчеркивая ехидный блеск в глазах. Идеальные черты, гибкое стройное тело… Она напоминала ожившую статую. Тар села рядом с Тин и достала мундштук. Изящный, светлый, он был совсем небольшим. Тар деловито заправила чашу табаком и чиркнула спичкой.

– Ого, это что? Откуда такая роскошь? – удивилась Тин, разглядывая фарфоровый мундштук.

– Клиент подарил. Авансом, – улыбаясь ответила Тар.

– Стало быть, клиент… особенный? Откуда у него фарфор… в Тэнси?

– А кто сказал, что он из Тэнси? – ехидно спросила Тар, но тут же ссутулилась, словно испугавшись собственной смелости.

Тар закурила, изящно изогнув кисть. Губы – ярко-алые в отблесках пламени – сочно обхватили мундштук. Табак затрещал. Тар посмотрела на Тин, приподняв бровь, и протянула ей мундштук. Тин отказалась, покачав головой. Сегодня одной из них предстояло работать, а другая только закончила рабочий день и хотела расслабиться.

Воздух вокруг начал наполняться терпким ароматом табака. Тар заерзала, словно хотела что-то сказать. Потом передумала и опустила глаза. В такие минуты Тин видела ее настоящую – не беззаботную хохотушку, которой она притворялась в Бао, а задумчивую и внимательную Тар. Эта Тар все взвешивала и обдумывала. Наконец, опустошив мундштук и щелкнув ноготком по горячей чаше, она заговорила.

– Тин… мне жаль… я помню… – прошептала она и крепко сжала руку Тин. Тар нарушила запрет поминать Непрощенных. И это было важно.

– Спасибо, – также шепотом ответила Тин.

Тар сложила губы трубочкой и издала протяжный свист, похожий на пение птицы.

– Тар, что случилось? Ты меня пугаешь… Ты так свистишь, когда хочешь что-то рассказать.

Тар закусила губу и широко улыбнулась.

– Знаешь ты меня… – сказала она с притворной беззаботностью.

– Тар, ты же знаешь… я туда не хожу, – тихо ответила Тин.

– Знаю. Но сегодня особенный вечер. – Тар посмотрела в глаза Тин. Тин увидела в них не только привычный огонек веселья, но и тревогу.

– Что такого особенного будет сегодня? – спросила Тин. Она не ходила в Бао. Во-первых, из-за Тжи. Во-вторых, из-за работы Тар. Если первого она избегала из-за неловкости их последней встречи, то второе… Тин просто не могла смириться с тем, чем занималась ее лучшая подруга.

– Ну, начнем с того, что сегодня мы выступаем с новым танцем! Угадай, как называется? – спросила Тар, но, не дождавшись ответа, продолжила: – «Цветок юности»! Ты должна это видеть! Пожалуйста! Умоляю! – Ее голос сорвался.