Катюша и Андрей вышли из маршрутки и быстро направились к «Рябинушке», им хотелось как можно скорее купить кошачий корм и колбасу. Однако сделать скорые покупки в «Рябинушке» удавалось редко. Вербицкой не было на месте, а рыбница объявила, что корм только желейный. Катюша, экономя на всём, не хотела покупать желейный корм, потому что цена получалась один к двум; пришлось идти в другой магазин. Они перешли через дорогу и приблизились к ещё менее любимому магазину, с ещё более дурацким названием «Яблочко». Андрей остался на улице «подышать» – «выхлопными газами» – так всегда мысленно продолжала Катюша. Её встретили две пары утомлённых глаз двух продавцов, которые промеж себя её называли «лошадь цирковая». Она в нетерпении перетаптывалась у самых весов, пока продавцы павами проплывали за своим п-образным прилавком, обслуживая бабульку. Старушка плохо видела, переспрашивала и сомневалась, но наконец, неуверенно отошла, затаренная крупами, однако, остановилась, снова пытаясь на чём-то сосредоточиться.
Катюша скороговоркой выпалила свой заказ. Одна из продавцов сурово спросила:
– Какой корм? У нас три вида: с курицей, с рыбой и «Мясной пир».
– «Мясной пир». А сервелат свежий?
– Позавчера получили, – последовал ответ, похожий на туго открывающуюся дверь.
Продавцам не только «Яблочка» и «Рябинушки», а и ещё двух поселковых магазинов не нравилась Катюша. То о свежести продуктов справляется, то быстро перечисляет, что ей нужно купить, а они не обязаны запоминать, и вообще, им некуда спешить, а она спешит, как бы и их хочет подогнать. А тут ещё ходили слухи, что она танцевала, или выступала где-то когда-то. Их неуклюжее обслуживание всякого покупателя, при виде Катюши выпускало такие шипы, что будь она послабее, превратилась бы в сетку-рабицу. Силы она брала, как слесарь нужный ключ, из своего запаса мыслей о разных людях: «Продавцы-матрёшки на одно лицо. Нравится вам склёвывать шелуху моей биографии, так клюйте, насыщайтесь, мне не жалко».
Другое дело – Андрей. Всегда улыбается продавцам, по мнению Катюши, заискивающе, а те тают, порхают и ещё больше ненавидят Катюшу.
– Детка, а сколько времени? – бабуля непослушными пальцами связывала два пакета.
Катюша подняла глаза на часы, висевшие над входной дверью:
– Половина пятого.
– А ты мне не положишь на плечо кульки?
– Вам не тяжело?
– Не-е-е! – старуха приободрённо пошевелила плечами.
– Вам далеко идти? Может, я донесу?
– Спасибо, детка. Дай Бог здоровья. Сама, сама дойду потихоньку.
Катюша придержала дверь, выпуская сутуленькое создание в заношенном болоньевом пальто, с двумя оранжевыми пакетами через плечо, похожими на гигантские груши.
– Всего хорошего, – пожелала Катюша.
Старуха благодарила двумя кивками.
– Ты её знаешь? – спросил Андрей.
– Нет.
Андрей привык к тому, что Катюша легко сходилась с людьми, если того желала, впрочем, как и он сам, только более выборочно.
– Я люблю старух, – призналась она, – может потому, что сама буду старухой.
– Шапокляк? – Андрей улыбнулся своей надёжной улыбкой.
И она засветилась от воспоминаний о мультяшной старушке, которая ей и вправду нравилась с детства.
– Наши соседи сидят, – сказал Андрей.
– Сидят, – Катюша вздохнула и стала подбирать нужное выражение лица.
На лице нужно было выразить доброжелательность. Одним словом, соврать. Хотя, добра она им желала, да только «не в коня корм», и эта доброжелательность провалилась, как иголка в щелястый пол – лежит, поблёскивает, а толку?
А уж как улыбались Лёша с Наташей – их соседи идут, ни тёмной ночью, ни окольными путями, а прямо на них идут, и в нужный момент.
– Отработали? – заботливо спрашивает Лёша.
– Да, – отвечает Катюша и вдруг замечает котёнка. – Это ваш?
– Наш, – беспечно говорит Наташа.
Катюша не уследила за лицом, на нём проявилось недовольство. Она догнала Андрея, уже открывшего калитку:
– Котёнок… – пробормотала она. – Зачем он им?
Андрей молчал, его тяготили эти странные отношения с соседями, которых ему бы век не видеть. Он погладил Ключика, тот встречал хозяев помахиванием лайкового хвоста, и отпустил гулять собаку.
Лёша и Наташа сорвались с лавочки и довольно быстро зашлёпали по своему неухоженному двору к дому. Оставили котёнка в доме и с чайником влезли на собачью будку. Опершись руками на забор, дружно закричали:
– Ка-тю-ша!
– Началось, – с торжественной досадой сказал Андрей.
Он знал, что первые 20–30 минут на Катю рассчитывать не придётся, поэтому сам загремел кастрюлями и зажёг конфорку. Катя металась: приняв от соседей чайник, наполнила его водой и поставила на вторую конфорку, открыла холодильник, на секунду задумалась и вытащила кусок сала. Она специально покупала больше сала, чем им с Андреем было нужно, чтобы выделять потом соседям. Выбежала в коридор за миской Ключика, налила в неё супа и бросила третью часть хлебной булки. Пошелестела в коробке с луком и чесноком и достала небольшую головку чеснока. Затем, от свежей булки хлеба отрезала половину и стала развязывать пакетик с кормом.
– А ты весь отдай, чего уж там… – коварно предложил Андрей.
– Ну, я только один раз…
Наскоро переодевшись, Катя рассовала по карманам старой куртки свёрточки, захватила с плиты чайник и пошла к забору. Всё это время Лёша и Наташа стояли на будке, наблюдая за Ключиком.
– Он каждый угол обоссал, – довольно сообщил Лёша.
– Ставит свои метки, – оправдала собаку Катюша, передавая чайник и свёрточки. – А это котёнку, – она протянула пакетик с тремя горстями гранул. Потом встала на цыпочки и перебросила через забор махровый от супа кусок хлеба:
– Барсик, держи.
Барсик был уже наготове, он прицельно бросился к куску.
– За сало отдельное спасибо, оно у тебя обалденное. Сама солишь? – Лёша сиял.
– На рынке покупаю у одной хозяйки, оно соломой смолено, поэтому мягкое и вкусно пахнет.
– И чесноку как раз хотелося. Вот ты молодец, – всё не мог нарадоваться Лёша.
Наташа унесла чайник в дом, чтобы заварить «Анаком». Катюша уже начала отступать от забора, однако, Лёша сменил лицо на плаксивое и запопрошайничал:
– Катюша, займи десятку.
– Так вы уже должны тридцать, – оборонилась Катя.
– М-мы скоро отдадим. Ты знаишь, Рауф магазин отделываить? Да-а. Там всё будить в пластике.
– Не слышала.
– Пф! – Лёша надул щёки, мол, все знают, кроме тебя. – Мы будим ему помогать, он нам заплатить, и мы всё отдадим.
– Пожар то нам Масал устроил, – с обиженной злорадностью объявила Наташа, выйдя на порог.
– Мне в это трудно поверить, – Катя даже передёрнула плечами.
– Он сам признался, – Наташа с царской величавостью хлопнула веками.
– Ладно, сейчас принесу деньги.
Андрей уже доедал, он торопился в ДК давать уроки танцев:
– Разлюбезные соседи тебя, наконец, освободили?
– Ещё нет, – Катя рылась в сумочке.
– Опять деньги клянчат?
– Опять.
– А ты не давай. Сколько можно? Берут, а никогда не отдают.
– Отдают иногда. Говорят – скоро будут работать. Ну, не вернут, так чёрт с ними, мы не разбогатеем на эти копейки. Я как представлю, что спать им в холодном доме, так уж лучше на себе сэкономлю. Да, и хоть какой-никакой пригляд за нашим двором, пока мы на работе.
– Вот именно – никакой. Или болтаются где-то, или пьяные. А насчёт холода – кто им виноват? Взрослые люди, руки-ноги есть… Ну, иди уже, вытри им плаксивые сопли.
У Катюши тоже было отведено скромное место для жалости к своим соседушкам. Она терпела их назойливость ещё и оттого, что бывают гораздо худшие соседи. Такие, которые выясняют сантиметры межевые – дальше должен быть забор, как он есть сейчас. То им что-то пролилось в их двор, то ветром принесло в их сторону. Лёшу с Наташей никогда не волновали подобные пустяки, тут они были просто золотые люди, хоть и забор был на месте, и помои им не подливали. Наоборот, от них случались неприятности: загорелся однажды забор от их окурка и несколько досок обуглились, а в том месте, где они взбирались на собачью будку, сгнила заборная лага, от долгого висения подаренного им кем-то паласа. Пожар был целой симфонией переживаний. И всё-таки лучше так, чем беготня по судам и жалобы милиционерам, думалось Катюше.
Сунув десятку в грязную Лёшину лапу, она вернулась в дом:
– Фу-ф! Да здравствует свобода!
– Подожди! Они могут ещё орать, когда десятку пропьют.
– Я не выйду. Скажу – спала… Кстати, они говорили, что пожар им устроил Масалов.
– Зачем ему это было нужно?
– Может, забавы ради…
– Хороши забавы! Впрочем, я не удивлюсь, если они завтра вместе пить будут.
– А я не удивлюсь, если сегодня… – Катя слегка улыбнулась.
Это была улыбка делового человека, но разве она не деловой человек?
– Как можно заниматься несколькими делами одновременно? Любишь ты суетиться, – часто выговаривал ей Андрей.
– Именно так и нужно, – твёрдо говорила Катюша. – Пока греется в тазу вода, я чищу овощи, снимаю таз, замачиваю в нём халат, затем нарезаю овощи, пальцы от этого становятся коричневые, но потом отмоются, когда я халат постираю. Итак, я сварила борщ, постирала халат, вытерла пол и обувь помыла. Поверь, так получается быстрее, чем я бы занималась одним, потом другим.
В этой паре каждый смотрел на другого свысока, только Катюша смотрела незаметно, зато Андрей не стеснялся в поучительствах. Вот он собирается идти преподавать детям танцы, а она, глупая, предпочла высокой цели мелочность хозяйства. Могла бы тоже набрать группу, всё лучше, чем борщ варить. Какой борщ? Борщ Катюша варила не часто, готовить не любила, не потому, что не умела, а жалела на это время потраченное, но Андрей не мог без «горячего», без «жидкого», как он выражался. Вот и ухмыльнётся про себя Катюша.
Была она несколько раз на его занятиях, поскучала, да подосадовала. Вроде бы все стараются, а душа ушла в коленки и задремала, чтобы после «дорожек» и «квадратиков» очнуться с новыми силами от любимого кота, роликов или компьютерной игры. Мамаши больше детей вникали: «Андрей Валерьевич, да Андрей Валерьевич, как вы думаете?.. Не посоветуете ли вы?.. А может, вы считаете…» Сами же подходят почти вплотную, дышат в лицо ему и явно надеются на взаимность.
– Дети малоперспективные, мамаши озабочены противоположным полом, а не танцполом детей, – как-то сказала Катюша.
– Напрасно ты так говоришь, – взвился Андрей, – есть у меня несколько перспективных. Не забывай – у нас призовые места имеются.
– Да помню, помню. Только одну девочку я отметила.
– Какую?
– Тёмненькая, в полосатых лосинах…
– А-а-а, это Лиля Мирзоева. Не знаю, что ты в ней нашла?
– Из неё могло бы что-нибудь выйти.
– Не знаю. Вряд ли. Она туповата.
– Может, не туповата, а застенчива? Но у неё есть то, чего нет у других.
– И что у неё есть, чего нет у других? – Андрей переходил на ехидство.
– У неё органичная пластика. А это значит – танцевать, как дышать. Когда человек дышит, он не задумывается над этим процессом, дышит себе и всё. Так пел Робертино Лоретти и Лучано Паваротти, так играет Олег Каравайчук.
– Ну, тебя заносит. Упорный труд, и успех обеспечен.
– Труд – само собой, я не отрицаю труд.
Уязвлённый Андрей не мог оставить разговор на нейтральной ноте, и он позволил себе запрещённый приёмчик:
– Настолько не отрицаешь, что считаешь нужно быть сахарницей до гробовой доски, ну или до пенсии.
Катя потянула вверх спину и расправила плечи:
– Так… Андрей! Всё? Готов? Собрался? Иди, группа ждёт своего гениального учителя, а ты тратишь время на сахарницу.
Андрей рывком схватил свою спортивную сумку и ушёл.
«Вот и прекрасно», – попыталась себя успокоить Катя. Да разве может себя так быстро успокоить человек, без ругательств не получается: «Медведь на ярмарке! Массовик-затейник! Мне как-то слава Айседоры Дункан и Аллы Духовой не мешает. Да, родилась в маленьком городке, пробиться трудно. Мама?.. Какие к ней претензии, тянулась, пока не надорвалась. А я с таким партнёром какие звёзды могла сорвать? Деньги на костюмы и поездки кто принесёт на блюдечке? И если я застряла в силу ряда причин в категории «А» – что, взять и повеситься? Ах, да-а… Набрать группу детей или пенсионеров, и бегать, гореть неугасимым огнём, как этот дурак. Ну, нравится тебе – бегай, получай грамотки и не подкусывай. Вот моё мнение – для меня ты был партнёр неважненький, я бы сказала – почти что позорище. Ну да, пыхтел, старался, только выше головы не прыгнешь. Однако, я подбадривала, по-моему, никогда виду не подала. Был хороший партнёр – уехал, где взять другого? Терпела, свыклась. Даже жить перешёл – отчим плохой. Ладно, живи у меня… Сахарница – не то! Раньше – чертёжница – лучше? Или он: водитель-экспедитор, проще сказать – грузчик-шофёр, ну и что? У меня, может быть, в голове Моцарт звучит, когда я печенья глазурью покрываю, ведь сладости для радости и наслаждения созданы. Свинья неблагодарная!»
После «свиньи» обычно становилось легче. Катя достала свой маленький фотоаппарат, подключила его к компьютеру и выгрузила свежий улов. Вскоре её увлёк процесс обработки последних снимков. Для неё это был космос – не тот далёкий, холодный и непонятно кем управляемый, а скомпонованный и управляемый ею самой: «Это лучше в чёрно-белом… А этот снимок больше всего мне нравится в технике акварель, серо-сиреневых тонов…» Варианты, масса вариантов, и едят они Катино время, едят и ещё просят.
– Чтоб не быть дураком, лопай, Лёха, «Анаком», – сказала Наташа и рассмеялась.
– Угу, – отозвался Лёша, быстро орудуя ложкой. Он любил горячую еду, а сало, да с чесноком, да ломоть хлеба превратили жалкий супец в сытный ужин. – Натаха, давай всё-таки протопим печку, не май на дворе.
Наташа вздохнула и стала собирать растопочный материал, который тут же лежал в углу приличной горкой. Под обрывками газет и картона даже откопались шесть кусков абрикосовой ветки, и это обрадовало Лёшу – не надо идти рубить дрова. Он расслаблено сидел на стуле, вытянув ноги, и не замечал, что его ноги мешают Наташе ходить по маленькой комнате.
Их печь мало видела заботы. Никто не помнил её ходов, не говоря уже об их чистке. Плита имела жирную трещину, а поддувало готово было вывалиться, и казалось, что печка собирается его выплюнуть. Поэтому, как только Наташа подожгла бумагу, уже пробился со всех щелей дым, сначала голубоватый, с прибавлением картона и дров – мутно-серый. У Наташи первой, затем у Лёши, заслезились глаза. Отвесив губы, чмыхая носами, Лёша с Наташей стали размахивать картонками, но толку не было. Всё заволокло дымом, пришлось открыть дверь и выбираться на улицу. С обиженными лицами они постояли некоторое время, и когда увидели, что дым более-менее рассеялся, захлопнули дверь и пошли за калитку.
В благостном настроении Масал лежал на диване, от скуки рассматривая ногти на коротких сильных пальцах рук. Масяка мыла свои обесцвеченные волосы.
– А чё ты голову намываишь? Всё равно завтра работать пойдёшь. Или тебе лишь бы хвостом вертеть? Смотри у меня… – стращал Масал.
Масяка вздохнула, но промолчала. Она знала, что эти придирки только от безделья. Если ей надо будет, она всегда вильнёт хвостом – случалось, и не раз, только не завтра – Гудков предан своей Таньке, как дурак.
Масяка считала себя «очень-очень», на самом деле её трудно было назвать даже симпатяжкой. Оттого, что у неё мелкие черты лица, она густо красила ресницы и рисовала брови, белые от рождения. Но губы, как ни подкрашивай, полнее не станут. Маленькие и туго натянутые, они мало подходили к нижней части лица, расширенной, как у лампочки. Спасали волосы, бесцветные от перекиси, всегда взбитые начёсом, вылезавшие из под мохерового шарфа, будто пена из бокала.
Чтобы Саша не гавкал, она умело переключила его:
– Ты правда их поджёг?
Она знала, что на поджёг он способен. Её хибарку в балке Масал сжёг, чтобы его мать вынуждена была их принять к себе. И вот теперь ей приходится терпеть эту «Клаву».
– Да нужны они мне… Просто так ляпнул, а то бы они до сих пор сидели, – лениво ворочая языком, ответил Масал.
– Будут теперь дуться, да всем рассказывать, – так же лениво сказала Масяка.
– Пускай… А Гудковы чё звали?
– В гараже убирать. Хотять магазинчик открыть.
– И эти туда же.
– Правильно люди делають. Луче, как ты, на диване валяться?
– Мне много не надо, я не такой жадный.
«Вот и плохо», – подумала Масяка, но промолчала, зная, что спорить бесполезно, только разругаешься. Она стояла возле печки и шевелила руками волосы, чтобы быстрее их высушить. Потом, с красным от тепла лицом, уселась перед зеркалом «делать из себя красавицу». Когда ей показалось, что это удалось, она заглянула за печь, где стоял диван:
– Хватить вылёживаться. Пошли за сигаретами.
Пойти за сигаретами – не значило сбегать в магазин, купить сигарет и вернуться домой. Вечера надо проводить на улице, среди людей. «А что, дома сидеть, да друг на друга глядеть? Это ж скука. На такое способны только соседи напротив – Катька с Андреем. Она ещё так-сяк, иной раз приостановится, хоть два слова скажить… Но её Андрей только кивнёть – здрасте – и отвернётся. Пара – гусь да гагара».
Несколько расстроенные из-за треклятой печки, Лёша с Наташей снова сидели на своей лавочке. Десятка, не то, чтобы жгла, но слегка шевелила их воображение. На десятку можно было купить стакан самогона – один вариант. Второй вариант – взять кого-нибудь в долю и купить пол-литра. Хорошо, если бы это был один человек – «на троих» лучше всего. Они решили подождать такого человека.
И снова стук щеколды, и снова Масал с Масякой. Масяка задрала остренький носик, её Саша, увидев собутыльников, нисколько не сожалея о признании в поджоге, а просто от хорошего настроения, крикнул им:
– У вас каким клеем лавочка намазана? Эпоксидкой или бустилатом?
И Лёша, и Наташа глядели на прежних друзей из-под бровей, пытаясь пронзить презрением. Сейчас они сидели не так вальяжно, как днём. Сутулыми позами они напоминали птиц в непогоду.
– Мы с поджигателями не разговариваем, – сильным голосом рявкнула Наташа.
– Татарин, тю! Ты чё, поверил? Я так, шутканул для смеха, – Масал уже направился к соседской лавочке.
У Лёши забегали глаза, он ещё не всё понимал:
– Саня, чё за шутки? Кто так шутить?
– Я, – нагло произнёс Масал.
– Ну ты д-даёшь! Мы ж поверили…
– Так на то и было рассчитано. Видел передачу «Розыгрыш»? А-а-а, у вас же телевизора нету.
– У нас и света нет, – с какой-то надкусанной гордостью сказала Наташа, давая в тоже время понять, что почти не сердится.
Масяка вынуждена была тоже подойти. Наташа без зависти принюхивалась к тонкому запаху шампуня. Зависть – это немудрое чувство, присущее даже кошкам, не говоря уж про людей – как начнут завидовать игрушечной машинке, так не могут успокоиться «Ленд Ровером». И всё тянет и тянет их жажда к самому-самому лучшему, а в уши лезет неотвязный писк последней моды. Казалось бы и спасения от этого нет. Однако есть спасение, иначе весь мир взорвался бы от зависти. Официальный рецепт – здравомыслие, некоторые умные головы им пользуются. Неофициальный – наплевательское отношение – плюнул, да ещё рукой махнул, и как покойно делается. У Наташи ничего не было официального: документов на дом нет, свет, вода отключены, вещи все чужие, включая посуду, и вместо официальной водки, она пьёт нелегальный самогон. Поэтому, на зависть она замахала обеими руками и плюнула вдогонку.
Наташе в данный момент было хорошо: с пожаром выяснилось, за котёнка она забыла, даже проглот Лёша набил брюхо. Она почмокивала «барбариской», которую ей молча протянула Масяка. А Масяка томилась. Себя она считала светской женщиной, её воображение, как набивший руку портретист, рисовало похожие лики симпатичных мужчин, бросающих на неё горячие взгляды. А тут эти два болвана завелись со своим «Розыгрышем». «Хоть бы кто-нибудь подошёл», – сожалела Масяка. И когда ей совсем стало скучно, она резко встала и требовательно объявила сожителю:
– Пошли за сигаретами.
– Санёк, у меня есть чирик, – как-то сомневаясь, сказал Лёша.
– Чё ж молчал? – по-деловому спросил Масал.
– Так ты ж не спрашивал, – Лёша лез в карман за десяткой.
Масал цапнул деньги. Через несколько минут разливался самогон в стеклянный стакан, который всегда висел на сучке недалеко от Наташиной калитки для таких вот случаев. Когда подошла молодёжь от Борщёвых, пустая бутылка валялась во дворе, пустой стакан висел на сучке. Вовик Борщёв со своей Кристинкой и его свояк Коля немного удивились, осведомлённые об устроителе пожара, что Лёша с Наташей и их поджигатель вместе сидят, даже над чем-то смеются. Расспрашивать было неловко, да и зачем? Главное, всем весело. Курили и шутили ещё с час, пока на небе не прорезались острые зубы звёзд.
Лёша не стал зажигать свечу, потому как и на ощупь можно пробраться до кровати. Котёнок напомнил о себе писком, когда Наташа потащила на себя ком одеяла.
– Нюся, иди ко мне, – Наташа подгребла к своему боку котёнка.
Хозяева быстро уснули, а Нюсе захотелось по-настоящему осмотреть новое жильё, тем более, она выспалась. Нюся ещё не видела в своей жизни сараев и чердаков, поэтому удивилась – как здесь всё не похоже на обстановку, где она родилась, на магазин и то место, где она была днём. Ей удалось просунуть голову в щелку между притолокой и старым одеялом, сверху и снизу прибитому гвоздями. Там оказалась большая комната с двумя корытами глины, вместо пола – земля, да кое-где остатки обугленных лаг. Нюся не стала пытаться проникнуть в эту комнату, потому что в ней присутствовало непонятное ожидание чего-то, что не могла Нюся понять. То ли дело тут, где печка – шмыг на стул, шмыг на стол. Миска пахнет не так уж вкусно, но всё-таки съестным, а Нюся хочет есть. Шершавый язычок отмыл все желтоватые остатки «Анакома» у двух мисок. Потом Нюся нашла катышек сала и жадно сглотнула его. Недовольно вскинула нос от мизерного огрызка чеснока и завершила свой обед кусочком хлеба, с половину спичечной коробки. Больше еды не было, а учуять пакетик с кормом, висевший в коридоре на гвозде, Нюся не могла из-за тяжёлого дымного воздуха. Она обошла всё в двух комнатках, где даже ей было мало места. В углу, над которым висела какая-то одежда, а внизу валялся скорчившийся ботинок, Нюся узнала кошачий запах и сделала своё нужное дело, прикопав штукатуркой, пылью и трухой. Печь издала очень глухой утробный треск, и напуганная Нюся поспешила на кровать. Она влезла под одеяло к Наташиному боку. Из-под Наташи пахло куриной ногой, и Нюся заработала передними лапами, надеясь откопать еду. Ничего не получалось. Возня продолжалась, пока кое-как очнувшаяся Наташа не подтащила котёнка ближе к груди и не привалила его рукой:
– Спи уже.
Der kostenlose Auszug ist beendet.