Вадим Панов

Я видел, как они снесли старинный особняк, чтобы воткнуть на его место современный кондоминиум, безликий настолько, будто архитектору ампутировали мозг. А я не интересуюсь историей тех, кто не интересуется своей историей.

столько звезду, сколько её планеты… а затем – лишь одну из планет, четвёртую… а затем… А затем на лице Дорофеева появляется улыбка, потому что по мере движения вокруг своей оси четвёртая планета начинает сиять ярче звезды, во всяком случае – в «дальнем глазе», в какой-то момент сияние становится настолько нестерпимым, что капитану пришлось приглушить яркость «дальнего глаза», но улыбка становится шире – Дорофеев

настолько крупные, а видит он искусственные

телефонов на месте преступления не зафиксировано. Или преступник не взял телефон с собой, или выключил, или в чехол

Мир потерял цельность, время стало дискретным, а общество распалось на разумные атомы, занятые только собой и потреблением. Винтики большой машины – образ, над которым потешались индивидуалисты, превратились в «винтики», рассыпанные по земле, и бессмысленность стала их флагом. Сотни деталей в отдельных коробочках не равны собранному устройству, даже если эти коробочки проложены мягкой ватой и уникально оформлены. Тем более – сотни

Caelum, non animum mutant, cui trans mare current, – неожиданно сказал Вербин. – Что? – не понял Кейн. – Это старое латинское выражение: «Небо, а не душу, меняют бегущие за

– Ты ничего обо мне не знаешь. – Ты ничего обо мне не знаешь,  – в тон ему ответила Ксана, не отрывая щёку от подушки. Он улыбнулся уголками губ. – Любовь – это наши чувства, Ксана, твои и мои, а не наши биографии.