Buch lesen: "В потоке поэзии — 2. Собрание поэтических сочинений"

книга создана 8 ноября 2020 года

© Анатолий Арестов, 2026

ISBN 978-5-0051-7508-3 (т. 2)

ISBN 978-5-4498-8541-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

272 Штиль

 
Прольётся свет на гладь морскую
теплом лаская паруса —
по ветру сильному тоскуют,
увы, прозрачны небеса
и нет надежды. Дремлет море.
Спокойно всё, лишь чаек крик
пробьётся шумом. Может вскоре,
подует ветер? Вольный бриг
уйдёт в закат, врезаясь в волны
пучины, дрогнувшей в ответ?
Но штиль, как враг немой и злобный
заставит ждать другой рассвет.
 

273 Долгожданный

 
Недавно выпал снег.
Растаял. Выпал снова.
Асфальтный человек
забился в угол крова.
Не хочет видеть грязь,
не хочет видеть лужи.
Комфорта хилый князь,
несносный, неуклюжий.
Его смартфон ворчит
гнетущим рэпом штатов,
где слово, словно щит
под дулом автоматов.
Осел в диванный зной,
застыл в своём порядке.
Твердил снежок: «Со мной
в далёко без оглядки
пойдём!» — стучал в окно,
но тот, упившись чаем,
сидел смотрел кино
снежку не отвечая…
 

274 Взгляд в небеса

 
Взгляд ловил движение небес
— небеса упали на хрусталик,
пропитали душеньку. Воскрес
глубиною невесомой дали!
Освежился яркой синевой,
растекалась чудотворно нега.
Понимаю: «Вот он я, живой!»
Освятило высотою небо…
 

275 Лесной туман

 
Пыльную дорогу освежил туман,
лист посеребрил, залетая в лес.
Старый боровик — гордый атаман
пристально взирает на страну чудес.
В чаще тишина. Пролетит сова.
С ветки упорхнёт грустный воробей,
в спешке позабыв мама как звала —
долго не припомнит. Долго, хоть убей!
Загустел туман. В желтизне лучей
загорелся лес, отгоняя сон.
И туман — в овраг, где бежит ручей,
где поёт вода, где струится звон.
 

276 Освободители

 
На старых развалинах замка
белеет берёзовый ствол,
она занимает престол,
впиваясь корнями в изнанку
войной разнесённых камней
в отстроенном городе Дрезден,
где были когда-то проездом
дружины советских парней.
 

277 Степной подарок

 
Подари мне букет ароматных цветов,
подари мне свободу мятежных ветров,
подари бесконечную чистую даль,
утоли беспробудную жизни печаль.
Любованье своё подарю я цветам
и мятежным ветрам без остатка отдам
всю любовь сокровенную чистой души!
Отвечала мне степь: «Не спеши, не спеши…
Подарю я букет ароматных цветов
и свободу дарую мятежных ветров,
подарю бесконечную чистую даль,
но степную оставлю взамен я печаль.»
 

278 Бремя жизни

 
Живём, упрекая кого-то в невежестве,
живём, ожидая от сил своих свежести,
живём, убивая стремительно время,
Так это не жизнь, получается? Бремя!
 

279 Награда

 
Награда поэту за слово и думу —
кометы космический нрав,
в степях одиноких явление шума
свободой пропитанных трав,
биение сердца в безмерной печали
по Родине еле живой.
Награда поэту — его повстречали
и робко кивнули главой…
 

280 Равнодушие

 
Нам не исправить время в сожаленьях,
в воспоминаньях разных о былом,
не излечить в воссозданных виденьях
больную птицу с сломанным крылом.
Надменность лет, суровость слов гремящих,
когда-нибудь заставят дать ответ:
как отвернулись гордо от просящих,
как отмахнулись нагло от болящих,
как ухмыльнулись истинно скорбящим
и почему в душе не виден свет?
 

281 Цветение поля

 
На плоскости неба разбросаны перья
закончивших путь отдождивших громад,
сливавших по каплям готовое зелье
с единственной целью — придать аромат
цветам, распускавшимся в плоскости поля,
цветам, ожидавшим решенья судьбы,
и веет приятное в небо с раздолья
в бутонах, раскрытых от долгой мольбы!
 

282 Ветреное

 
В городе рассвет
падает на стены —
солнечный балет.
В маске Мельпомены
трагедийный путь
совершают тучи,
разрывает грудь
холодом колючим
небольшой порыв
ледяного ветра,
он с утра игрив,
осыпает щедро
трудовых людей
пылью остановок,
сводом новостей
скрюченных листовок
зашуршит с тоской,
затихая в арке
меж домов. К другой
остановке жаркой
понесёт печаль
окончанья лета,
говоря: «Прощай!»
красоте балета
рассвета.
 

283 Путь поэта

 
Поэту нельзя возгордиться,
поэта достойно — страдать,
поэту нельзя разориться,
ведь стоит немного тетрадь.
Он должен с судьбой соглашаться,
не должен идти напролом,
он должен всегда оглашаться,
когда происходит излом
в умах, угнетённых желаньем
роскошных и сказочных вилл,
в сердцах, обделённых познаньем
любовных безудержных сил.
Когда разлагаются души,
он должен делиться своей
и словом великим разрушить
невежества злой суховей.
 

284 Под Богом

 
Питер где-то, где-то Пенза,
где-то дальше там Париж
— всё под синей, синей бездной
ждёт дождя молчаньем крыш.
Люди дышат, любят люди,
люди плачут, люди ждут…
Бездна синяя рассудит
и отдаст на божий суд
всех, кто любит, всех, кто дышит,
всех, кто плачет, ждёт, спешит…
Бьют дожди в молчанье крыши
— бездна синяя вершит
суд земной.
 

285 Пора

 
Не буду роптать на судьбу-негодяйку,
в расстёгнутой куртке в прохладу полей
пойду, напевая. Увижу я стайку
грачиную в золоте трёх тополей —
не буду кричать, разгоняя для смеха
разумных пернатых, окончивших путь
на пахоте свежей. Печальная веха
в грачиной судьбе. Предлагает вернуть
насыщенный день золотое светило:
«Расправьте же крылья, летите на юг!
Потеряна полем священная сила,
и близится время клокочущих вьюг!»
Не буду роптать на судьбу-негодяйку,
в расстёгнутой куртке в прохладу полей
пойду, напевая. Не вижу я стайку
грачиную, лишь нагота тополей…
 

286 К книге «Человек дальнего неба»

 
Я пытаюсь решить непростую задачу —
не прожить вхолостую поток временной,
и хочу получить я законную сдачу,
чтобы слово моё прорастало весной
в безмятежной степи под воздушным покровом
опьяняющим, точно полыни трава!
Я пытаюсь решить в этом мире суровом
непростую задачу…
Ваш Арестов А.
 

287 Убрали

 
Напутствие строгое
вымолвил август предельный
в прощённые небом
поля с золотистым жнивьём.
Крестьянская доля
крестом заблестела нательным
на чёрной верёвочке прочной.
Убрали… Живём!
 

288 Иллюзорное величие

 
Коршун парит над степными пригорками,
режет воздушную гавань крылом…
В тёмной низине с листочками горькими
тянется стебель полыни в былом
темпе июльского жадного роста.
Неба коснуться не пустит земля!
Коршун парит с величавостью, просто
жалкой полыни не видит поля.
Горечь тоски пробегает по стеблю,
в свежем просторе полыни не быть!
Птица парящая облаку внемлет,
но возвратится на грешную жить
Землю полынную…
 

289 Мрачные лица

 
Утром заводят машины,
утром спешат на работу,
чтоб заработать машину
и не профукать работу!
Съёжились утром в прохладе
птицы на скрюченных ветках,
лезут в маршрутную клетку
те, кто сидит на окладе.
Ярко цветные одежды
тонут в троллейбусном лоне,
кто-то с утра в телефоне
ищет скупую надежду
в видео (пляшут прекрасно,
где-то на пляжах Дубая!)
Только реклама тупая,
друг, говорит, всё напрасно!
Ты же в троллейбусе едешь!
Ты же спешишь на работу!
Ты отдохнёшь лишь в субботу,
ну, а в Дубай не поедешь!
Мрачные лица внимают,
мрачные лица мрачнеют.
На телефон нажимают
пальцы от злобы. Бледнеют…
 

290 Бабье лето

 
В полях пустота затяжная да осень
туманная утром, часам к десяти
является миру холодная просинь,
и солнечный диск освещает пути
отросшим побегам наивным и хилым,
стремящимся к жизни! Но что же теперь
не тратить растеньям последние силы?
Увы, избежать не удастся потерь.
Растут, наслаждаясь последним моментом
бегущего солнца под осени кров.
И вьётся в пшенице покошенной лента
зелёным последствием тёплых деньков.
 

291 Увиденное

 
Бога шаги по воде легковесны…
В новой весне искупались дома.
Первым дождём осторожно-чудесным
тронута пыль. От берёз бахрома
сбита порывами дерзкого ветра
в серые трещины лопнувших стен,
зелень намокшего старого кедра
хвойным бессмертием смотрит на тлен
мёртвой листвы вдалеке у забора.
Бога шаги по воде не слышны…
Дворник сметает наличие сора,
путь обновляя для новой весны.
 

292 Бытовая философия

 
Наболевшее просится снова
в предложение горечью слов.
Философия жизни — основа,
что лежит в эпицентре голов.
Разношёрстные мысли скрутили:
бытовые заботы, семья,
маловато за март заплатили,
обрастает налогом земля…
На решение данной проблемы
(наболевшего день ото дня)
не найдут все философы схемы,
не поможет (да что там) родня!
Унесённые призрачным бытом
философию жизни нашли:
погасили кредит, дети сыты…
В семь часов на работу пошли.
 

293 Мнение

 
Не понять народу царя,
не понять и царю народа.
Над великой страною царя
отщипнуть кусочек в угоду
может каждый. Построить дворец
и ворота украсить орлами —
это избранных путь, наконец
воплощённый в реальность мечтами!
Может быть это новый Артек
для достойных детишек России?
Может быть это база OPEC,
что нефтяники дружно просили?
Не понять народу царя,
не понять и царю народа.
И встаёт за зарёю заря,
И меняется, друг, погода…
 

294 Поэтический маркетинг

 
Ты читаешь эти строки
и, наверное, молчишь?
Ты задумался о Блоке?
Может о починке крыш?
Зря сказал я о поэте
и о крыше написал,
ты попал невольно в сети!
«Блок и крыша…» Всё! Пропал!
Поэтический маркетинг!
Что ты хочешь? Век такой.
Блок на крыше неприметен,
«крыша Блока», как в лихой
девяносто первый! Что же…
Ненасыщенный рассказ.
Ну, не Блок, не вышел… кожей!
Ладно. Всё. Ни в этот раз.
Ты читаешь эти строки —
ты, наверное, она?
Ты задумалась о Блоке?
И о крыше? Вот те на!
Зря сказал я о поэте
и о крыше написал,
ты попала в эти сети…
Или я туда попал?
 

295 Косовица

 
На поля легли туманы,
травы нежатся в росе.
Не написаны романы
о заточенной косе,
не написаны романы
о крестьянине в поту,
что в прохладные туманы
закрывает наготу
вековых страданий полем,
разноцветной тишиной,
распрощается он с горем
под небесной глубиной.
Разошлись туманы вскоре,
солнце встало высоко
и на скошенном просторе
кроме ветра никого…
 

296 Пастух

 
Помчались кони по раздолью
в луга с нескошенной травой.
Развёрнут плат, где хлебом с солью
пастух насытится. Порой,
вздремнув часок под пенье ветра,
теряет вверенный табун,
потом бредёт он километры
к реке, где заводь и валун
лежит отточенный водою,
сбивают жажду рысаки.
Блестит на гривах пот росою,
как в поле утром васильки.
Прилёг. Мгновенье. Сном объятый
под небом видит… Вот так сон!
И ветер носит запах мяты,
и храп играет в унисон.
 

297 Вороны

 
Снег слежался на полях царственно-великих,
в близстоящих тополях голых и безликих
притаился зимний день скрюченный и хмурый,
обнимал трухлявый пень он своей фигурой.
Загалдело вороньё беспокойно, гадко,
всё твердило про враньё, что грядут осадки.
Закружился снег в полях, побелели кроны.
Замолчали в тополях шумные вороны.
 

298 Печь

 
Дым столбом в холодный воздух
выдыхается трубой,
печке русской нужен роздых
от дровишек.
Ей судьбой
предначертано трудиться,
дымом чёрным заклубиться,
обогреть с мороза лица
и забыться…
Прогоревшие поленья
замолчали.
Песнопенья
унеслись в небесный край…
Отдыхай…
 

299 Отдушина

 
В чистом поле мысли бросил,
на закате пал в траву.
Много жизненных ремёсел
познавал я наяву.
Напитался дымом мира —
раскусил его секрет!
Помоги, степная лира,
дай честнейший мне ответ —
что не так я в жизни делал?
Кто я?
Где я?
И зачем?
Ковылём лишь тихо пела
степь над тяжестью проблем.
 

300 Дикие степи

 
Дикие затерянные степи —
глазу неподвластные места
с тяжестью полынного листа
зарево кровавое ослепит.
Воздух обволакивает сладкий,
словно приготовили сироп —
пчёлы поснимали сотни проб,
с радостью откушали помадки.
Краски пропитали травостой
каплями, потёками, мазками,
красный, серебристый, голубой,
щедро разведён полутонами.
Дикие, затерянные степи —
вольная земная красота,
тяжестью полынного листа
с горечью величия ослепят!
 

301 Враньё дождя

 
Дождь заливал безжалостным криком,
спички промокли в коробке безликой.
Вспышкой внезапной дёрнулось пламя,
красный огонь поглощался глазами
в мраке осеннем. Светом одетый
пепел, упавший в средину газеты,
сделал ожог на строке о любви:
«Нет не поймаешь. Поймаю! Лови!»
Розы кололи шипами бумагу,
остро врезаясь в любовную сагу,
сердце тем самым тревожа моё…
Дождь продолжал твердить про враньё,
падали капли из треснутой тучи
в сточный канал сливая пахучий
искры от лопнувшей, страстной любви.
Строки заплакали — краской текли
с тонкой газеты в сухую ладонь.
Вот и потушен у спички огонь,
впрочем, как в сердце последняя искра.
Плеер закончил чтение диска
на безымянной песенке клубной,
даже безликой, даже безумной.
Чувство любви погибало во мне…
Свет одиноко струился в окне
мне не ответившей вновь на звонок…
 

302 Долг

 
Долг неба — быть высокой синью,
долг хлеба — быть главой стола,
долг жизни — быть всего лишь жизнью,
долг смерти — чтоб она ждала,
долг человека — быть разумным,
долг человечества — святым!
Летит по небу в свете лунном
долгов забытых чёрный дым…
 

303 Дорожное

 
Сверлили машины пространство дороги,
зловещим рычанием сбив тишину.
Стремились в потоке, срезая пороги
асфальта неровного. Взяв глубину
сухим эталоном проверки на волны:
где ямка, где ровно, высокий бугор.
Дороги, как море, но морем довольны,
асфальтовым морем чернел приговор.
 

304 Я люблю

 
Она ушла, но боль страданий
осталась в сердце навсегда.
Любовь, как солнце утром ранним
не может выжечь холода.
Лишь время душу нашу лечит
и возрождает тяжесть вновь.
Мне не забыть желанный вечер,
дугой подчёркнутую бровь.
Нет, не могу забыть то время,
когда мы весело шумя,
сажали яблочное семя
в холодный вечер ноября…
Оставлю пищу размышлений,
не буду тягостно гадать.
Как много ярких впечатлений,
в судьбе поставивших печать.
Благодарю её за встречи,
чего же не было — скорблю.
Пускай другой зажжёт ей свечи
и тихо скажет: «Я люблю…»