Я бы хотел с вами поговорить о том о чём думаю давно и долго о том что не даёт покоя что тревожит где-то внутри мне будет легче оттого что скажу вам ещё легче будет если вы мне что-то скажете. Короче. Мне написала неизвестная женщина спрашивала про девичью фамилию мамы и говорила что у меня есть брат от моего отца я в детстве находил какие-то документы где фамилия и отчество у меня другие хотелось бы услышать какое-то подтверждение признание.
Сынок, всё так, фамилию в роддоме у тебя не перепутали. Она слушала его, и лицо горело, обливалось краснотой, хотелось прекратить разговор. Так! Так, я сказала! Хотелось хлопнуть рукой по столу, сказать, что всё это не важно, что всё это уже в прошлом, пусть не вспоминает. Пусть переваривает у себя внутри всё то, что так торопится выйти наружу. Она так поступила со своим отцом, она смогла переварить обиду, она никому не рассказывала про то, как его не хватало, как она по нему скучала, как хотела с ним поделиться в трудные минуты. Она выкинула его из себя. Точка! Нечего вспоминать! Почему мы не сказали тебе раньше про родного отца? Мы думали, что ты и так это знаешь, догадывались, что ты нашёл документы, зачем тогда что-то говорить?
Он с ними ещё долго разговаривал на кухне, выводил какие-то бесконечно длинные предложения, в которых так обидно вспоминал своё детство. Ничего конкретного в голове у неё не осталось спустя полгода, остался только осадок, который представлял из себя отчётливую мысль, что она что-то упустила в общении с Лёшей за эти годы, что он сквозь года несёт огромный груз обиды, какой-то совершенно непонятной обиды. Она отчётливо осознала, что Лёша будет всегда на неё обижаться. На кого-то это так похоже, да, пап? Ей самой было грустно оттого, что так редко слышит звонки от Лёши, его голос, а если и слышит, то он мало чего о себе рассказывает. Что она о нём знает? Только то, что сейчас он офицер Военно-морского флота, что она очень этим гордится, что он женился около пяти лет назад (она только на свадьбе познакомилась с его молодой женой), что спустя пару лет у них родилась дочь, их с Сашей внучка, которую они до сих пор видели только на фотографиях, потому что за прошедших два года у Лёши не было отпуска, кроме короткого визита к ним на кухню. Хорошо, что пусть редко, но Лёша продолжал общаться, его звонки были всегда желанны, она всегда с замиранием ловила его короткие реплики в динамике телефона, его односложные ответы на многосложные вопросы. Клещами вытягивать нужно! Ну что ж такое! И всегда смеялась, чтобы не обидеть, ведь обиды и так было много, боялась спугнуть его звонок, всегда боялась повешенной трубки, окончания разговора, словно он снова сбегал от неё.
Они все смогли сбежать от неё, только она не смогла сбежать. Темнота её укрывала сверху вторым одеялом, усталость придавливала к подушке, постель больше не была прохладной, наполнилась теплом её тела. Марина тоже от неё сбежит? Они останутся снова совсем вдвоём? Ну уж нет! Она не собиралась оставаться наедине с супругом, потому что ни к чему хорошему это не приведёт. Даже он пытается сбегать – всеми этими своими попойками до свинообразного состояния. А как же она? Где-то ждёт её на берегу бирюзового моря маленький, но уютный домик, в котором на столе обязательно стоит большая ваза, доверху наполненная свежими фруктами, перед домом широкие качели, на которые так удобно садиться и ни о чём не думать, и никто, совершенно никто не дёргает её постоянно, ей не нужно хлопотать по хозяйству круглые сутки, подносить и уносить еду, нависать над плитой по нескольку часов после очередной смены на ногах, только Марина ей помогает всегда и во всём, и нет больше никого вокруг, только иногда приезжают сыновья и привозят своих детей, её внуков, немного погостить. Да! Пусть никого не будет, кроме внуков! С внуками должно быть проще, потому что у них нет никаких обид, они ещё маленькие, они всегда будут рады приезжать к бабушке в её маленький и уютный домик на берегу бирюзового моря.
Она будет сидеть с внуками, будет им рассказывать истории об их родителях, будет их баловать, поздравлять посылками на дни рождения. Внуки не будут её забывать, будут ей писать и звонить, будут поздравлять со всеми праздниками и приезжать на всё лето, чтобы насытиться солнцем, морем и фруктами. Да! Она придумает, как переехать в тот домик, оставить весь этот полувековой ворох лет позади, оставить где-нибудь подальше все беды и обиды, всю свою жизнь прошедшую оставить где-нибудь подальше. Попросту сбежать в лучшее место.
Почему он здесь? Потому что он прячется. Потому что он скрывается. Потому что никто его не должен найти. После школы не захотелось возвращаться домой. Проставили оценки за четверть. И за год тоже проставили. Подделать было невозможно. Страх внутри ковырял и расковыривал. От страха и побежал. Лёша подделал пару оценок в двух четвертях. Научился расписываться за классную: СЗ. С хвостиком. Очень простая подпись. И за мать: Золом. С нижним подчёркиванием и закорючкой на конце. Сложнее. Но тоже научился. Цифры подделывать проще. Не хотел получать за тройки. Что такого в этих оценках на неделе? Итоговая всегда выходила нормальной. Троек не было. Ну ладно. Одну тройку поправил. Что с того? В году всё равно будет нормальная оценка. А в четвёртой четверти прыщом вскочила тройка. За год вышла четвёрка. По литературе. Правда всегда вскрывается. Вот и не захотел возвращаться. Пусть лучше холод. Пусть лучше тёмный подвал. Чем слышать крики и обвинения. Они только и умеют кричать и возмущаться. И наказывать. Когда что-то объяснял, никогда не верили. Совсем никогда не верили. Поэтому перестал что-то объяснять. Смысл? Не верят и не поверят. Никогда не поймут и не захотят понять.
Страх его гонял, как ветер осеннюю листву по городу. Лёша ходил дворами, заглядывая в чужие жизни. Там тепло. В свои окна было сложно заглянуть. Они большие. И холодные. На втором этаже ничего не видно. Только шторы. И лампа дневного света, которая на цветы светит в зале. В других окнах было уютно – что-то готовили у плиты, разговаривали улыбаясь, а не крича, читали, мечтательно куда-то смотрели сквозь всё, весело кормили собаку под столом, старательно выписывали что-то в тетрадках, чтобы побыстрее убежать на улицу гулять. В чужих окнах всегда уютнее.
Люди вокруг были чужие и незнакомые. Никто из этих людей не знал, что Лёша Золотарёв решил не возвращаться домой, поэтому бесцельно ходит по городу, заглядывая в окна. Никто из них не догадывался, что Лёша Золотарёв усиленно старается потратить время вне дома. Лёша Золотарёв шёл шёл шёл шёлшёлшёл шёлшёлшёл шёлшёлшёл шёл шёл шёл. Будто отбивал ногами по асфальту азбуку Морзе. Отец когда-то учил. Было интересно играть в разведчика. Останавливаться не хотел. Ему казалось, что если остановится, то его обязательно узнают и схватят. А так его никто не узнаёт, все проходят мимо. Пока он шёл, никак не мог придумать – вернётся или нет. Вот солнце сядет. Оно же не сядет? Полностью не сядет. Ночь будет короткая. Весь город обойти – это не шутка. Кто-то потом разгадает, что его ноги набили азбукой Морзе? Какие-то каракули.
Первой остановкой был детский садик. Где на земле спал. Уехавшая прочь милицейская машина. Родители ищут? Они точно сердятся. Он даже представил их суровые лица. Почему ты не пришёл домой? Кто тебя отпускал? Кто тебе разрешал не приходить? Почему ты соврал? Почему ты подделал оценки? Почему у тебя так много четвёрок? Почему ты так плохо учишься? Почему ты не смотришь в глаза? Почему ты молчишь? Нечего сказать? Почему ты сидел в подвале? Почему ты прятался по ночам? Почему ты спал на земле? Почему куртка грязная? Почему рюкзак испачкан? Почему ты всё время находишь какую-то грязь? Почему ты сразу из школы не пошёл домой? Почему ты решил, что так можно? Почему ты молчишь? Нечего ответить? Отвечай! Мы тебя внимательно слушаем!
От всего этого спасает темнота подвала. И холод земли и песка. Вопросы эти наяву стоят лицами родителей перед глазами. Всегда так. В ответ Лёша всегда молчал. Спускался внутрь себя по какой-то длинной лестнице через люк вниз вниз вниз, ещё ниже, ниже, люк превращался в звезду над головой. Там темно, тихо и не страшно. Звуки туда не проникают. Там никого нет. Пусть холодно и одиноко, но как-то уютно и спокойно.
Ему хотелось тепла. Поэтому вылез из-под деревянного пола в том детском садике. Солнце щурило свой глаз на горизонте. Было опасно оставаться возле садика. Потому что слишком близко к дому. Нужно было уходить на другой край города. Может, уйти из города? Где-то за гаражами и трубами была дорога. Они всей семьёй на выходных, один раз в месяц, ездили в Мурманск. Целое событие. Надевали чистую одежду. Парадно-выходную. Это выражение выскакивало из-под усов отца. Всегда с улыбкой. Обязательно начищали обувь. Потому что в другой город. Шли на остановку вдоль дороги, мимо гаражей и торчащих труб. По заброшенной железной дороге. Тут кто-то ещё ездит? Давно уже нет, видишь, трава растёт. Шпалы покрыты щетиной скудной травы. Лаяли собаки из-за заборов, за которыми прятались и выглядывали трубы. Как стеснительные дылды. А там что? Что-то. Чужая территория. Пустая остановка. Хотя изредка были люди. Тоже ждали автобус, чтобы ехать в большой город. Иногда проезжали автобусы, в которые не нужно было садиться. Они везли людей в другие маленькие города. Но это потом для Лёши стал город маленьким. А Мурманск всегда для него был большим. Потому что он в нём никогда не жил. В автобусе всегда не хватало сидячих мест. Стоя ждали. Когда автобус проедет по городам побережья. Родители называли названия, но он сможет их запомнить только к концу школы. Когда автобус проезжал КПП в город, солдаты заставляли выйти всех тех, кто не сидел. Не солдаты, а матросы. Видишь, на погонах жёлтые полоски? Да. Это военно-морские звания. Хорошо. В автобусе ехали долго по Мурманску. До самого вокзала зелёного цвета. Потом через площадь с каким-то странным названием. Как будто про пятую точку. Обязательно заходили в пиццерию. Там зеркала у столиков. Люди какие-то другие. Большие и никуда не спешат. Незнакомые. Зимой всегда так тепло было отогреваться. Брали одну и ту же пиццу. Просто пиццу. Без какого-то названия. Они все улыбались. Лёша так и не вспомнил.
Денег никаких в карманах не было. Поэтому ни на какую дорогу смысла выходить нет. В автобус никто не пустит. Да и без родителей через КПП не проедет. Паспорта нет. Пока что вообще нет. Как-то хотели из дома выгнать. Отец тогда сказал, чтобы он собирал вещи. Время было какое-то позднее. Часов одиннадцать ночи. Солнце било в стекло. Ночью всегда светило в ту комнату, где они спали с братом. Мама, дай ему десять рублей на хлеб, и пусть идёт на улицу, раз ему так нравится гулять с друзьями, а про родителей он забывает. Он тогда подумал, что не пропадёт. Деньги на хлеб есть, друзья тоже есть, на улице светит солнце. Но так и не выгнали.
Теперь денег нет. Бутерброды отчаянно стучались в память. Сейчас их достал бы из-под того куста. Выкинул под куст? Наверное. Он сидел на корточках возле двери в подвал. Песок шевелился. Какая-то тень отделилась и поползла по стене. Будто лизун. За лизуна тогда сильно получили с братом. Потому что лизун приклеился к потолку. И оставил от себя мокрое пятно. Вы чем думаете? У вас в головах пустота? Что это за игры?! Ещё кидали в обои, но там следы были тёмные. Их родители не видели. Больше ничего покупать не будем! И больше никаких карманных денег! Всё это было не страшно. Во дворе ждали друзья. Всегда кто-то кого-то ждал во дворе. Никакого телевизора! Марш делать уроки! Уроков нет? Книжки берите и читайте! Вот ничего не читаете, поэтому в головах пусто! Потом потолки портите! Кто будет убирать это пятно? Так никто и не убрал. Лёша всегда смотрел на него перед тем, как уснуть. И сейчас тёмное пятно ползало по подвалу. Сейчас ли? Это тот же лизун? Тогда где-то должен быть брат. Это он решил подшутить. Так это не крысы! Это Диман! Он где-то там, в темноте, просто притаился. Выходи! Никто не выходит. Почему рот не открывается? Рот слипся. Руками потрогал. Губ нет. Просто сплошная щека. Попробовал поморгать. Не получилось. Почему-то одно сплошное тёмное пятно. Огромное тёмное пятно налипло на глаза. Он моргал и вращал глазами по сторонам. Без толку. Пятно никуда не делось. Резко открылась дверь подвала. Шаги по песку. Тяжёлые. Его не видно, потому что он сбоку от двери. Там темно. Но почему не стало светлее от двери? Шаги по песку. Тяжёлые. Но никого нет! Откуда-то взялось ведро. Синее с чёрной ручкой. Это ведро прыгало по песку. От него такие шаги? По спине что-то поползло. Мурашки? Он попробовал отползти от стены. Ничего не получилось. Чем-то зацепился. За шершавую стену. Шир-шир-шир. Вся куртка будет грязная. Лёша! Что ты за свинья? Это не он. Это всё огромный лизун в подвале. И новогоднее ведро. В нём были мандарины, но они рассыпались по песку. Хотя бы один мандарин поймать. Не смог. Мандарины раскатились по тёмным углам. Нужно их собрать. Лёша! Бери тряпку в руки! Мой тщательнее! Что ты колчерукий такой! Колченогий. Теперь колчерукий. Всегда так обидно. Хотя старался. От тряпки так мокро рукам. Почему-то мокро ногам. Хочется пить. И звать кого-то. Потому что в подвале огромный тёмный лизун. И вовсе это не Диман в темноте. Крыс-крыс-крыс? Шшшшшшшш. Змея? Шшшшшшш. Родился в год Змеи. А ты в какой? Год Быка. Год отца. Больше ничей не запомнился. Бык большой и крутой, с упрямыми и острыми рогами. Он всего лишь змея. Что-то проползло по руке. Не смог ею дёрнуть. Как будто песок затянул. Зубучие пески. С зубами связаны? Там под песком зубы, они кусаются. Поэтому зубучие. Ноги тоже не шевелятся. Какие-то муравьи ползут по ногам. Наверняка рыжие! Самые больные! Они кусаются. По всему телу разбежались и кусаются. Он не может их скинуть. Руки в песке. Вместо рта щека. Тонет в темноте. Тогда Серый его вытащил. Серый! Мана! Никто не покинул пределов его рта. Потому что рта не было. Как же больно кусают муравьи! Темнота забиралась даже внутрь. Он сейчас утонет в темноте. Потому что не может даже воздуха вдохнуть. Полной грудью. Давай, засекаю! Не дыши. Держи. Держи! Де-е-е-е-е-ержи-и-и-и-и-и! Ну куда ж ты! Всего лишь минуту продержался. Человек может продержаться без воздуха свободно три минуты. А зачем? Чтобы под водой можно было проплыть. А зачем? Чтобы можно было уплыть от темноты. А зачем? Чтобы не было страшно. Сейчас страшно. Но плыть не может. Потому что зубучие пески. Муравьи стали кусать щёки. Забираться в ноздри.
Лёша резко проснулся оттого, что всё тело онемело. Он сидел на корточках, спиной прижался к стене. Голову еле поднял. Всё болело и кололось. Полоска света стала смелее. Наступило утро? Просто стало светлее. Он аккуратно попытался встать, но не смог. Пятки кололо. Как будто в ботинки насыпали иголок. Да, тех самых, мартовских, с ёлки, которую родители всегда называют сосной. Нужно уходить из подвала. Здесь становится небезопасно. Всё равно в темноте светить нечем. А труба не такая уж и тёплая.
Он открыл дверь подвала. Раскинулся перед глазами двор. В тисках двух домов друг напротив друга. У отца есть чёрные тиски, которыми тот часто что-то зажимает. С левой стороны притаились машины. Они спали. И люди в домах тоже спали. С правой стороны стояли два деревянных ларька. К дороге передом, ко двору задом. В этих ларьках что-то покупали даже домой. Хотя обычно Лёша покупал несколько жвачек по пятьдесят копеек за штуку. По ногам продолжали бегать муравьи, но уже в меньшем количестве, они убегали прочь от Лёши. Солнце осмелело. Подсветило утро. Но никого на улице ещё не было. Ларьки ещё наверняка спали. Только магазин в доме напротив работал без перерыва. Даже ночью работал. «Анна». 24 часа.
Где его рюкзак? Мысль муравьём укусила мозг. Ай. Всё это время рюкзак Лёша носил с собой. Может, из-за этого спина устала? Конечно. Не из-за десятков километров. Не из-за того, что спал на земле. Не из-за того, что спал на песке. Именно потому, что ходил с рюкзаком. Нужно теперь его оставить. Где? В подвале. Где ж ещё. Темнота будет его охранять. А как же крысы? В рюкзаке нет еды. Там только тетради и учебники. Пусть даже проверят своими шевелящимися носами. Он поставил рюкзак под трубу в самом тёмном углу подвала. Укрыл рюкзак плотной темнотой, закрыв за собой дверь.
Затылком почувствовал, как над ним навис второй этаж квартиры. Они спят? Или уже смотрят в окно? Хотят его заметить. И тут же закричать в окно. Лё-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ша-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! Жи-и-и-и-и-ва-а-а-а-а-а да-а-а-а-а-а-а-мо-о-о-о-о-о-о-о-о-ой! И миллион восклицательных искр. Такой крик можно услышать на другом конце города. Поэтому нужно уходить аккуратно. Лёша отступал от дома муравьиными шагами. Смотрел внимательно на окна. Они были пустыми. В шторках, но без людей. Брата увидит самым последним, если он там будет. Шаг за шагом окно открывалось всё больше. Никого там не было. Никто не ждал его у окна. Волна облегчения окончательно сбросила бегающих по телу муравьёв. И Лёша побежал со двора. Чтобы быстрее скрыться из виду.
В животе была ноющая пустота. За спиной остался неподвижный дом. Суровые родители внутри. Интересно, когда они спят, у них такие же суровые лица? Так же сдвинуты брови? Так же сжаты губы? Ну и пусть. Лёша пробежал мимо ларьков. Закрыты. Пересёк дорогу. Пустая. Хотя с какой-то стороны доносился звук машины. Без рюкзака было легче. Точно? Скорее да. В карманах не было даже случайно завалявшейся монетки. Хотя бы пять рублей. Хотя это много. Все деньги в копилке. Отец приносил им после службы синенькие бумажки. На них было что-то нарисовано. И рядом с рисунком цифра пятьдесят. Целое состояние. Они с братом копили. Не очень успешно получалось, но они старались. Хотя бы пять. Тогда он смог бы прогнать ноющую пустоту, как пугающую темноту огнём.
Сон убежал вслед за муравьями. Долго ли он спал? Спал ли. То ли вопрос, то ли нет. Какие-то люди с собаками стали показываться на горизонте. И дом Серого был тоже на горизонте. Попробовать? Почему нет. У Серого есть старший брат. И мать. Отца у Серого и его брата нет. По крайней мере, дома его нет. К матери они обращаются на «Вы». Прям с самой большой буквы. Даже старший брат. Даже для Лёши это было странно. Он никогда не видел их матери, хотя в гостях был несколько раз. Стоит попытаться постучать в окно. Квартира на первом этаже. Стук-стук-стук. Как будто голубь на карнизе клюёт что-то. Никакого движения. Зашёл в подъезд. Квартира сразу справа. Точнее, две квартиры за одной дверью. Общий коридор, в котором вещи и обувь с ковриками навалены. Одинокая лампочка всегда смотрит с потолка. Потолки не такие высокие. Далеко не такие. Лёша даже сам на табуретке смог бы поменять лампочку. Отец бы даже на табуретку не вставал. От нажатого звонка встрепенулась какая-то птица в доме. И тишина. В доме Серого целых девять этажей. И лифт. Лёша очень редко ездил в лифтах. Потому что редко бывал в гостях. На улице гулять интереснее – дома всегда оказываются какие-нибудь родители. За дверью наконец что-то зашуршало. Вдруг соседи? Дверь открыл Серый. Облегчение. Привет. Привет. Удивления на лице не было. Ты знаешь, что тебя ищут? Знаю. Ты чуть маму не разбудил. Прости. У тебя есть что поесть? И попить воды бы. Погоди. Дверь за собой не закрыл. Одинокая лампочка свисала над обувью на ковриках и над какой-то жёлтой шторкой, за которой хранились тайны двух квартир. Что там? Барахло. Лёша, барахло своё соберите! Серый вернулся быстро. Стакан воды и толстый кусок чёрного хлеба. Больше ничего не могу, мама заметит. Лёша жадно выпил весь стакан. Оказывается, пить хотелось не меньше. Спасибо. Хлеб сунул в карман куртки. На улице сейчас съест. Спасибо большое. Пожалуйста. Только не рассказывай никому, что меня видел. Ладно. Пока. Пока. Рука лежала в кармане. Чувствовала рука хлеб.
От дома Серого недалеко до гаражей. Через эти гаражи можно пройти коротким путём до причалов. Можно идти по дороге. Можно идти по крышам гаражей. Можно идти по большим серебристым трубам. Настроение немного улучшилось, потому что удалось договориться с пустотой в животе. Выдал ей немного воды и хлеба. Замолчала. Лёша решил пойти по трубам. Эти огромные трубы – словно серебристые дорожки. По одной такой трубе можно было идти вдвоём. Тесно, но можно. И трубы было две. С труб нельзя было падать. Потому что не везде можно было залезть. Он залез в нужном месте. Рядом с одиноким домом из девяти этажей. В этом доме жили две отличницы из класса. Больше отличниц в классе не было. Наверное, потому что дом отдельно стоит. С цифрой 23 сбоку. Большая и чёрная такая цифра. А на Лёшином доме была цифра 1. А на доме напротив была цифра 1а. Цифры эти что-то означали?
Под трубами росли большие растения. Не деревья. Потому что больших деревьев нет на Крайнем Севере. Это тоже отец рассказывал. В школе вроде бы тоже рассказывали. Школа осталась в рюкзаке. С вырванными из дневника страницами. С поддельными подписями. С поддельными оценками. Приходилось иногда каждый день менять страницы. Если писали какое-то замечание. Чтобы этого замечания дома не видели. А в школе видели поддельную подпись возле замечания. И все довольны. Теперь рюкзак в подвале. Школа далеко. Сегодня воскресенье. В понедельник в школу он не пойдёт. Пусть ищут. Ни с кем не хотелось разговаривать. Под трубами росли большие растения. С которыми можно было сражаться мечами. Не мечами, а палками. Было это в детстве. А детство прошло? Лёша не знал. Под трубами большие растения смотрели, как он проходил над ними всё дальше и дальше. Детство точно пройдёт, когда он будет идти по дороге через эти гаражи и курить, спеша к Наташе, которая учится в той другой школе. Через несколько лет это будет. Там же, где десятый и одиннадцатый классы.
Дорога через гаражи упиралась в другую школу. С другим номером. С другими детьми. С другими улицами и дворами. Всё здесь было другое. И ходить нужно было аккуратно. Потому что это не твоя улица. Лёша жил на улице Комсомольской. По трубам подходил к улице Полярной. Весь город был поделён на улицы. Однажды они вечером возвращались с Чухой откуда-то домой. Шли мимо улицы Колышкина. перед ними вынырнули четверо. Постарше. Сюда подошли. Пришлось повиноваться. Не догадались убежать. Чё тут ходите? Двое из четырёх схватили их с Чухой за воротники. Лёше ударили с головы по носу. Тепло растеклось под глазами. Слёзы выбежали на улицу. Ударом вышибло. С какой улицы? Комса. Чё вы сразу не сказали? Руки тут же отпустили воротники. Руки похлопали по плечам. Тот, кто ударил Лёшу, извинился. Не обижайся. Хорошо. Синяков от удара не осталось.
Солнце пригревало. Лёшу и трубы. Он решил посидеть немного. За спиной высилась гора. На этой горе стояли дома. Дома были строгими и одинаковыми. Дома были серыми и девятиэтажными. Гора – просто насыпь, но это он узнает намного позже, когда парень из параллельного класса спрыгнет с крыши одной из этих девятиэтажек. Лёша посмотрел налево. Там стоял одинокий двадцать третий дом. Куча гаражей. С ржавыми крышами. Где-то за ними выглядывал дом Серого. Его было еле видно. Словно он на цыпочках пытался высунуться и заглянуть сюда. Получалось только чердаком. Ещё не дорос. Где-то дальше подглядывающего дома были ларьки, булочная и его дом. Немного глубже был подвал, темнота и рюкзак. Ещё подальше была школа. Пустые и холодные кабинеты, недружелюбная учительская. Рядом со школой детский садик, который приютил его на своей земле. Дальше трубы-дылды и дорога с автобусами в большой город. Лёша посмотрел прямо. Там были бесконечные ряды гаражей. И ещё один одинокий дом. Такой же серый. Такой же строгий. За этим домом слегка блестел осколок моря. Точнее, залива. Какой это залив, Лёша? Кольский? Правильно. Ихтиандра звали именно на этом заливе. Лёша посмотрел направо. Ряды гаражей рассеивались, как прогнанные ветром тучи. За ними так же серели девятиэтажки. Были видны спины сопок, которые прикрывали всё тот же залив. Летом иногда эти сопки покрывались белыми пятнами, когда было жарко. Случалось это редко. Белыми пятнами белели белые люди. Направо – улица Полярная. Есть дорога сквозь неё. Есть обходной путь сразу на площадь перед причалами. Сквозь неё страшно. Лёша никого не знал на этой улице. Только в десятом классе познакомится много с кем. И с Наташей тоже.
Голод неудобно перевернулся в желудке. Будто ногами пнул. Хлеб очень быстро растворился в воде. Вот если бы Лёша был кустом! Фотосинтез заменил бы хлеб. Только воду не заменил бы. Тогда и убегать не нужно было бы. Тогда бы и никто не кричал. Тогда бы все были молчаливо довольны. Тогда бы он засыпал зимой, просыпался только летом. И не смог бы тогда зимой кататься с горок? Не смог бы строить снежные тоннели? Прыгать с крыш в сугробы? Не смог бы летом гулять во дворе? Не смог бы играть в казаки-разбойники по всей Комсомольской? Сложный выбор. Зато все были бы довольны. Не приходилось бы слушать постоянных нотаций. А как ты человеком станешь, Лёша? Родителей не слушаешься, в школе не учишься на отлично. Почему сегодня не убрались? Не успели, потому что посуды много было. Это он вслух не может произнести. Смотри в пол. Молчи. Бери ведро с тряпкой и вперёд. Посуду не помыли потому, что её было много. Освободились кастрюли. Они с братом не хотели есть. Когда они не хотели есть, то вываливали еду в пакет и выкидывали в подвал. Он в подвале ничего не увидел. Сейчас готов хоть простые макароны поесть. Даже без краснодарского соуса. Голод тянул свои руки к горлу. Пытался выбраться и закричать. Чего бы он не стал есть, так это молоко. Голод мгновенно съёжился. Лёша его ненавидел даже вспоминать. Мать как-то гонялась за ним по квартире, чтобы сделать укол и заставить выпить тёплое молоко с мёдом и луком. Голод обиженно притих. Когда он убегал от матери, то не знал, от чего бежит больше – от укола или молока. От макарон бы точно не отказался. Может, где-то в подвале лежат?
На площадь они ходили редко. Только по праздникам. И всегда там было очень много людей. Сегодня воскресенье. Даже не праздник. Тоже много будет? Вот он и узнает. Вчера туда не дошёл. Только рядом проходил, посмотрел издалека на огромную фигуру шагающего матроса с автоматом. Памятник «Алёша». В честь памятника его назвали? Было бы загадочно. Лёша встал и пошёл дальше по трубам. Редкие прохожие стали появляться на дороге через гаражи. Она так и называлась. Дорога Через Гаражи. Всё с большой буквы. Памятник Алёше. Тоже с большой. Или Алёша? Комса. Тоже с большой. Заброшенная Больница. Тоже. Говорили, что там был пожар, и вообще, больница была детской, дети там погибли. Поэтому тогда с Серым было страшно спускаться в подвал.
Трубы под ногами мялись. Алюминий? Не похоже. Магнита с собой не было. Иногда они с братом сдавали цветной металл. Много металла найти не могли. Чаще всего алюминий. Какие-то куски находили в гаражах. Самым дорогим металлом был титан. Ого! Где бы его найти? Титан был каким-то драгоценным. Его нельзя было найти. Потому что они его ни разу не видели. Можно было бы сейчас в гаражах найти немного металла. Сдать и купить хоть чего-нибудь поесть. Идти до пункта приёма далеко. Ещё дальше что-то тащить до этого пункта. Они как-то с Серым и братом охотились в гаражах на пустые баллоны из-под краски. В этих баллонах одиноко перекатывались шарики. Все шарики были разноцветные. У каждого из них была своя коллекция. Шарики часто пропадали – куда-то закатывались. Лёше тоже стоило бы куда-нибудь закатиться. Нужно дальше уходить. Чтобы не смогли поймать. Потом что-нибудь придумает. Трубы упёрлись в однокомнатный домик из белого кирпича. Как-то в нём он видел бомжа. Потому что внутри было тепло. Может, тоже тут остановиться? А если бомж придёт? Лёша просто спрыгнул. Трубы остались ждать позади. Как собака. Которая у него появилась ненадолго и пропала.
Собаку он очень хорошо помнил. Отец сказал, что это настоящий доберман. А почему у неё уши так висят? Потому что она ещё маленькая. Маленькая и коричневая. Кот её сильно боялся и жил по углам квартиры. Постоянно её выгуливал Лёша. Давай воспитывай. Как это? Лёша не знал. Поэтому водил её на поводке и бил, когда она не слушалась. Не слушалась она часто. Бил он её соответственно. Но внутри всего перекашивало. Какая-та непонятная сила сдавливала грудь. И выдавливала слёзы. Отчего он её жалел. А она всегда виляла хвостом. Абсолютно всегда. Даже когда разнесла всю квартиру, перегрызла всю обувь, пока Лёша спал, потому что ему было плохо, после чего он отчаянно бил её по морде обглоданной щёткой для обуви. Даже тогда она виляла хвостом и облизывала его руки. Это всё потому, что ты ничему её не учишь! Тогда он получил от родителей. Знал, что получит, когда проснулся и увидел этот бардак. Правда, не по морде и не щёткой. Тем же летом собака умерла. Потому что они её не отвели и не сделали прививки. Оставили у знакомой из соседнего дома, у которой был старый пекинес. Ведь он просил! Давайте сделаем! Вернёмся из отпуска – тогда сделаем. Сейчас не до этого. Теперь собаке не до прививок. Когда позвонили и рассказали, что собака сдохла, Лёша ушёл плакать на бабушкин балкон, чтобы никто не видел. Почему собака сдохла, а человек умирает? Ему было очень жалко собаку. У него так и не будет никогда собаки. Совсем никогда. По крайней мере до старости.
Der kostenlose Auszug ist beendet.