Сорочинская ярмарка

Господи, боже мой, за что такая напасть на нас, грешных! и так много всякой дряни на свете, а ты еще и жинок наплодил!

- Так, как будто бы два человека: один наверху, другой нанизу; который из них черт, уже и не распознаю!

- А кто на верху?

- Баба!

- Ну вот, это ж то и есть черт!

Эх, если бы я был царем или паном великим, я бы первый перевешал всех тех дурней, которые позволяют себя седлать бабам...

Тут он почесал плеча, утерся полою, положил обе руки на стол и начал:– Раз, за какую вину, ей-богу, уже и не знаю, только выгнали одного черта из пекла.– Как же, кум? – прервал Черевик, – как же могло это статься, чтобы черта выгнали из пекла?– Что ж делать, кум? выгнали, да и выгнали, как собаку мужик выгоняет из хаты. Может быть, на него нашла блажь сделать какое-нибудь доброе дело, ну, и указали двери. Вот, черту бедному так стало скучно, так скучно по пекле, что хоть до петли. Что делать? Давай с горя пьянствовать. Угнездился в том самом сарае, который, ты видел, развалился под горою, и мимо которого ни один добрый человек не пройдет теперь, не оградив наперед себя крестом святым, и стал черт такой гуляка, какого не сыщешь между парубками. С утра до вечера, то и дело, что сидит в шинке!..Тут опять строгий Черевик прервал нашего рассказчика: – Бог знает, что говоришь ты, кум! Как можно, чтобы черта впустил кто-нибудь в шинок? Ведь у него же есть, слава Богу, и когти на лапах, и рожки на голове.– Вот то-то и штука, что на нем была шапка и рукавицы. Кто его распознает?

Не так ли и радость, прекрасная и непостоянная гостья, улетает от нас, и напрасно одинокий звук думает выразить веселье? В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню и дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? Скучно оставленному! И тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему.