Buch lesen: "Звонкие чувства"

Schriftart:

Иллюстрация на переплете Markass

Часть первая

1

Полуденное июльское солнце через огромное окно кафе светило прямо в щеку щуплого, невысокого и кудрявого мужчины, который сидел напротив такой же кудрявой, темноволосой, совсем юной девушки. Мужчина недовольно морщился и пытался закрыться от лучей, а девушка непринужденно изучала меню.

– Что-то жаркое место мы с тобой выбрали, Роза, – недовольно сказал мужчина, проведя бледно-желтым носовым платком по взмокшему лбу.

– Зато смотри, какой вид красивый…

Девушка повернула голову и с улыбкой подставила лицо солнечным лучам. Это небольшое кафе стояло на столбах прямо в небольшом городском пруду, и в его окна глядели две златоглавые церкви.

– Вид… – недовольно повторил мужчина, в очередной раз протирая лоб платком, а потом раздраженно зашептал: – Это называется «увидеть и умереть». Ты хоть представляешь, как солнечные лучи вредны! Ультрафиолет, понимаешь? Это преждевременное старение, я уже не говорю про рак. Что ты скажешь, если именно на этой щеке, – он ткнул пальцем в щеку, на которую падали солнечные лучи, – образуется опухоль?

– Дядя Виля, – с улыбкой сказала Роза. Видно было, что ей не привыкать к нервозности дяди, – ты еще меня переживешь.

Они сделали заказ подошедшей официантке и снова вернулись к разговору.

– Переживешь… – протянул дядя Виля. – Даже укус комара может вызвать заражение крови, а заражение крови – это все, понимаешь? А клещи! Говорят, в этом году они особенно оживились! И, в конце концов, очень мне нужно тебя переживать. В моих планах умереть в окружении родных, а не в угрюмом одиночестве, так что передай матери и заруби на носу, что вам в этом мире нужно задержаться.

Роза кивнула и с восхищением уставилась на огромный молочный коктейль со взбитыми сливками, который перед ней только что поставила официантка. Роза нечасто лакомилась такими изысками – только раз в месяц, когда дядя Виля получал зарплату и мог себе позволить сводить племянницу в кафе. Они стали так выбираться еще три года назад, когда развелись Розины родители. Дядя Виля сначала брал племянницу в кафе, чтобы дать тем поговорить, потом – чтобы развеять ее тоску по отцу, ну а сейчас такие вылазки стали просто их приятной традицией. Дядя вознамерился поддерживать с племянницей теплые отношения сначала из-за страха умереть в одиночестве и никому не нужным, а потом, потому что Роза, чуть повзрослев, вдруг стала приятным и веселым собеседником.

– И все-таки мы пересядем! – сказал дядя Виля, затем схватил коктейль, который Роза уже собиралась попробовать, и направился к столу в глубине кафе, куда не попадали солнечные лучи.

Розе было некуда деваться, и она последовала за дядей. Когда они устроились за новым столом, и официантка принесла остальные блюда, дядя Виля спросил:

– Какие-то новости?

– Стала ходить на курсы по английскому.

– В июле?

– Ага. Я хотела сразу уже купить курс по подготовке к ЕГЭ, но у них пока такого нет. Обещали, что будет с сентября. Я пока хожу просто для повышения уровня.

– Я бы на твоем месте пяток из-под одеяла не показывал, пока возраст позволяет, а ты пошла учиться.

– А что поделать? Я либо учусь, либо пролетаю мимо МГУ.

– Мимо некоторых вещей лучше пролететь, еще и двигатель включив.

Роза мечтала поступить в МГУ с тех пор, как осознала, насколько небогато и в чем-то даже бедно они с дядей и мамой живут. Ее гордость страдала, и она мечтала выбиться в самые верха. Слова дяди нисколько не задели ее, она уже научилась пропускать мимо ушей его бурчания.

Дядя Виля считал, что в жизни человек должен быть свободен. И, по его философии, никоим образом свободу нельзя обрести ни в одном из мест, имеющем громкую аббревиатуру: ни в МГУ, ни в загсе… Сам дядя Виля абсолютной свободой не обладал. Он работал хирургом в городской больнице. Получал, как он сам говорил, чудовищно мало, людей не любил, но работу не менял. «Ну а кто, если не я? Сейчас студенты предпочитают оставаться в больших городах. У нас в городе хирургов – полтора человека. Раз выучился, буду оперировать». Роза всегда удивлялась, как невысокий, щупленький, нервный дядя Виля, всем своим видом выражающий неуверенность, может решительно орудовать ножом в операционной и брать на себя такую страшную ответственность. Но справлялся со своей работой он действительно прекрасно, и, гуляя по городу с ним, Роза не раз видела, как к нему подходили пациенты и крепко жали руку. Абсолютно лишенный обаяния, дядя Виля что-то бормотал в ответ и старался поскорее улизнуть, но Роза чувствовала, что все-таки он рад был слышать эти слова благодарности.

Роза обожала дядю. Дядю и маму. А больше никого. Но ей и не хотелось любить кого-то еще.

– Спасибо за обед, дядя Виля! – сказала Роза, когда они уже вышли из кафе.

– Ты на курсы?

– Ага.

Вдруг Роза увидела, как к остановке подкатил нужный ей автобус, поэтому она поцеловала дядю в щеку, крикнула: «До свидания, до встречи!» – и, заскочив на ступеньку автобуса за секунду до того, как двери закрылись, уехала.

У входа в недавно открывшийся небольшой языковой центр Розу ждала подруга.

– Опаздываешь, – сказала Люся. – Опять.

В груди у Розы загорелось раздражение:

– Да ладно тебе.

Вместе они вошли в маленький холл, на полу которого красовался красно-синий логотип языкового центра.

– Девочки, урок уже пять минут идет, – сказала администратор.

Раздражение в груди Розы разгоралось все больше.

– Мы бежали со всех ног, – ответила она, стараясь не огрызнуться. Вероятно, если бы это был кто угодно другой, Роза не стала бы сдерживаться и нагрубила, но эта женщина нравилась ей своим стержнем. Она выглядела так, будто должность администратора – одолжение, которое она делает этому языковому центру.

Но вот Люся сдерживаться не стала:

– Вам-то какое дело! – бросила она и быстро прошла мимо.

Люся была большой девочкой: высокой, почти под два метра, и полной. И ее раздраженный топот действовал на нервы с утроенной силой.

Роза увидела, как расширились глаза администратора, и ей мгновенно стало жаль ее. Пока подруги шли к своему классу, Роза сверлила Люсину спину недовольным взглядом.

Когда они постучали и вошли, преподаватель Людмила Анатольевна, беременная молодая женщина, что-то объясняла у доски.

– Извините, – сказала Роза, опережая Люсю. Той не хватало такта и вежливости, и не хотелось, чтобы Людмиле Анатольевне досталась вспышка Люсиного раздражения. Не сказать, чтобы та нравилась Розе. Скорее даже нет – казалось, слишком несерьезно преподавательница относилась к подготовке детей к экзаменам и слишком часто забывала английские слова. Но все же она была просто милой, обаятельной и красивой женщиной, с которой всегда можно было пошутить на уроке, и Роза не особо страдала, учась у нее.

– Ничего, ничего, садитесь, – сказала Людмила Анатольевна.

Свободные места были в разных концах класса, поэтому девочки разошлись. Роза села рядом с Митей Елисеевым, светловолосым восьмиклассником, по уши в нее, Розу, влюбленным. Она о его любви узнала сразу же, как только это чувство зародилось в его сердце. Это случилось на самом первом уроке в языковом центре. Их распределили по парам, чтобы они пересказали друг другу прочитанный текст, и Роза оказалась с Митей.

– Это лето Майкл планирует провести на отдыхе, будет заниматься серфингом… – стал тогда пересказывать Митя на английском, поглядывая на страницу учебника.

– Жаль, что не все мы этим летом Майкл, – пошутила Роза, искренне улыбнувшись.

Она знала, что шутка вышла плоской, несмешной и глуповатой, на такие улыбаются из вежливости, но, когда Роза подняла глаза от учебника, она наткнулась на внимательный Митин взгляд. Тогда это и случилось. Мгновенно. Совершенно неоправданно, необоснованно и странно. Роза почувствовала ту самую секунду, когда в нем что-то щелкнуло и она стала для него большой первой любовью.

Митя казался Розе милым, но не более. Симпатичный худощавый мальчишка, с которым она искренне смеялась, который всегда провожал ее до дома и который под предлогом узнать домашнее задание писал ей в соцсетях. От ответной симпатии к нему ее останавливало только то, что в этом году она уже перешла в одиннадцатый класс, а он – только в восьмой.

Как-то раз Люся, готовившаяся к ЕГЭ по литературе, читая рассказы Бунина, увидела в оглавлении сборника повесть «Митина любовь» и, посмеиваясь, притащила с собой книгу в языковой центр, чтобы показать Розе:

– Про вас, – сказала она.

– Отстань.

– Между прочим, там все плохо закончилось, я специально для тебя прочитала. Была там такая одна девочка, которая ему изменила, не оценила его любви и потом он за-стре-лил-ся. Так что ты бы присмотрелаcь к парню. А то вдруг все Мити, как этот, – Люся ткнула пальцем в книгу.

– Я что, сумасшедшая? Во-первых, ни за что и никогда я не буду встречаться с парнем младше меня. И ты сама подумай. Если бы он был хотя бы в десятом, но ведь у него только-только сломался голос! И еще он ниже меня на две головы! Это уже совсем ненормально. Ты бы сама на такого внимание обратила? Слишком ма-лень-кий!

– Кто маленький? – спросил Митя, проходя мимо.

– Никто! – отозвалась Роза и напряглась, не выкинет ли чего такого Люся, которая любила ставить людей в неловкое положение, но подруга засмеялась и помахала рукой, как бы говоря, что ничего важного.

Итак, Роза села рядом с Митей и убрала кудрявые волосы в пучок, чтобы освежить взопревшую шею, затем положила ногу на ногу и повернулась к своему соседу. Он тут же отвел взгляд.

– Так что сегодня проходим? – спросила Роза, с улыбкой рассматривая его покрасневшие щеки.

«Какой же он милый зайчик», – подумала она.

Митя ответил не сразу, растерянно водя глазами по странице учебника.

– Пассив, – наконец сказал он.

Солнечные лучи лежали на полу класса. Из распахнутого окна слышались бойкие песни скворцов, шум машин и гомон голосов тех, кто проходил под окнами языкового центра. Людмила Анатольевна, положив одну руку на большой живот, неспешно объясняла материал своей маленькой группке учеников, а Митя с Розой, особенно развеселившись непонятно отчего, на пару развлекали всех забавными комментариями весь урок.

После занятия домой Роза с Митей направились вдвоем, потому что Люся жила совсем в другой стороне.

– Слушай, а ты ходил уже на этот ужастик? – спросила Роза, махнув рукой в сторону огромного постера, висевшего на здании кинотеатра.

– Нет, а что?

Митя посмотрел на Розу с такой надеждой, так трогательно звучал его голос, что ей сразу стало стыдно за этот вопрос.

– Думала с подружками сходить, – быстро и как можно непринужденнее сказала она, – но не уверена, хороший или нет. Ужастики, сам знаешь, сейчас слабенькие…

Митя кивнул, мужественно не выдав своего разочарования. Вообще, в такой непростой для него ситуации он держался хорошо: не давил, не раздражал. Роза удивлялась, как этот мальчишка не боится быть уязвимым? Почему он так открыто показывает свои чувства? Она бы никогда не показала парню, что тот ей нравится, до тех пор, пока он первый не сделает шаг. И уж точно, думала Роза, она бы никогда не показала своих чувств, зная, что они безответны. Это унизительно! Но Митя… Митя не выглядел в ее глазах жалким, скорее храбрым, заслуживающим уважения. И пугающе решительным. Иногда Розе казалось, что, если бы она только дала ему хотя бы маленькую надежду, он сразу бы смело во всем ей признался. От этого ей было не по себе. Что делать с его признанием, она не имела ни малейшего понятия, поэтому старалась не создавать ситуации, которые могли навести его на мысль, что вот сейчас самое время облегчить душу.

У подъезда они стояли долго. Митя все говорил и говорил, а Роза из вежливости поддерживала разговор.

– Слушай, а как у тебя стрижка называется? – спросил он.

– Не знаю, просто вот длина такая.

– Каре?

– Не, это совсем короткие, а у меня средние… Я не стригла давно. И волосы так вьются, что их настоящую длину определить сложно без мытья.

– Красиво очень.

Роза улыбнулась. Они замолчали.

К ним подошла старушка-соседка с первого этажа. Роза поздоровалась с ней, а та сказала, глядя на клумбу у подъезда:

– Какую красоту вы с мамой нам насадили, Розочка! Ну какую красоту! Маме от меня передай огромную благодарность, и вот еще, – шепотом добавила она, доставая из пакета ведро клубники, – я из сада привезла. Своя, свеженькая. Угоститесь с мамой.

– Да что вы, не нужно!

– Полакомитесь, полакомитесь! Здоровенькие будете!

Роза крепко прижала к себе белое прозрачное пластиковое ведерко клубники и благодарно улыбнулась. Когда соседка ушла, Митя с восхищением сказал:

– Вы с мамой это посадили?

Роза нехотя ответила:

– Мама. А я иногда ей помогаю полоть и поливать. Она учитель биологии, она это все любит.

– Очень красивые цветы!

Роза молчала.

Клубника сладко пахла, и Роза стала специально вдыхать почаще, чтобы чуять аромат. Пауза затянулась. Митины глаза бегали по клумбе, по так нравившейся ему кудрявой девушке напротив, по двору. Он никак не мог придумать, о чем еще поговорить. Роза уже хотела протянуть: «Ну ла-аа-дно, увидимся», когда Митя все-таки нашелся:

– А какие экзамены ты будешь сдавать?

Наконец через полчаса Роза поднялась в квартиру. Она у них с мамой была совсем небольшая, двухкомнатная, с крохотной кухонькой, но целиком и полностью их: и юридически, и по духу. «Настоящий родной дом!» – всегда говорила мама.

Когда отец ушел, мама с Розой стали думать, о какой квартире они всегда мечтали. Решили завесить стены с выцветшими и потрепанными обоями огромными постерами старых фильмов, которые любили смотреть, и купить разные по цвету стулья на кухню: розовый, синий, фиолетовый и коричневый, – так жизнь казалась необычнее. А на все возможные поверхности мама поставила цветы в горшках.

Они жили вдвоем с тех пор, как Розе исполнилось тринадцать. Именно тогда папа, будучи свободным художником, пришел наконец к выводу, что семья для него и его творчества, как тяжкие оковы, что художник не сможет творить, если будет абсолютно по-мещански переживать о том, голодают его ребенок и жена или нет, что для полета мысли необходим свежий воздух, а здесь он как в тюрьме; ему больно, но он должен, обязан следовать за своим предназначением. Поэтому он собрал свой чемодан, кисточки и краски, которые когда-то купила ему Розина мама, потому что только она в их семье и работала, пока папа сутками творил в мастерской нечто, что не хотел купить ни один ценитель прекрасного, и сел в такси, на которое тоже взял в долг деньги у мамы. Больше он не появлялся. Роза звонила ему, писала, но он не отвечал. Первое время волновались, что с ним что-то случилось, а потом дядя Виля разузнал через знакомых, что бывший зять преспокойно поживает у молоденькой учительницы рисования. Картины его все так же не продаются, но, вероятно, творится ему теперь легче, благодаря обретенной свободе.

Роза первое время расстраивалась. Не то чтобы папа был идеальным. Чуть повзрослев, она поняла, что отец действительно был талантливым, но талант его заключался в способности впадать в детство и быть легкомысленным. Если мама оставляла Розу с отцом, она сидела голодная целый день, потому что он запирался в мастерской и думать забывал про ребенка за дверью. Если они ходили гулять только вдвоем, то отец любил отлучаться в магазин за сигаретами, а потом курил на детской площадке, следя за облаками, а не за дочерью. Однажды из-за его безответственности Розу чуть не сбила машина, в другой раз она расшибла лоб, упав с качели, на следующий день ее покусала собака, а еще через пару недель она сломала ногу. После подобных событий отец всегда очень искренне извинялся, заглядывал в глаза, как нашкодивший пес, и говорил: «Ну вот такой я человек, что же мне делать? Я сам страдаю», и Роза с мамой всегда его прощали.

Когда отец окончательно ушел из семьи, Роза и полюбила дядю Вову (или дядю Вилю, как она называла его в детстве), маминого брата. Уход папы дядя Виля почти не комментировал, видимо щадил чувства Розы. Хотя ей было интересно послушать настоящее мнение дяди о разводе родителей, ведь тот всегда называл себя ценителем свободы. Как-то, совсем недавно, она все-таки спросила у него, а он ответил ей: «Быть свободным нужно, не обрастая обязательствами, а не сбегая от них». Розе тогда стало грустно, а потом она быстро обрела душевное равновесие, поблагодарив жизнь за то, что вместо бестолкового, творческого отца у нее есть чудесный невротик-дядя.

По тишине, стоящей в квартире, Роза догадалась, что мама на работе. Анна Сергеевна даже летом подрабатывала в лагере. Она любила ботанику и с удовольствием вела кружок. Наверно, из-за маминого увлечения ботаникой, как всегда предполагала Роза, у нее было такое цветочное имя.

Роза поставила ведро с клубникой на обеденный стол. Мама не закрыла балкон, и ажурная занавеска на окне слегка шевелилась от послеполуденного ветра. В квартире все равно было жарко. Роза включила рок, сняла кофту, бросила ее прямо здесь, на кухне, и, оставшись только в лифчике и юбке, отложила себе клубники в кружку. Затем она раздавила ягоды, посыпала сахаром, залила молоком и, забравшись с ногами на стул, стала есть. Она не думала ни о чем, только наслаждалась свежестью клубники и холодом молока во рту.

Когда с перекусом было покончено, Розе позвонила мама и попросила встретить ее у школы. Они собирались прогуляться.

Роза быстро оделась и выбежала из дома. Мама в длинном голубом льняном платье, которое она сшила сама, уже ждала ее у школьных ворот. В руках у нее были два больших пакета.

– Я у Ольги Петровны купила нам с тобой земляники и клубники, – сказала мама.

– Нам еще соседка с первого этажа дала.

– Которая?

– Старенькая, – беспечно ответила Роза, вытаскивая из пакета большую красную ягоду клубники. Она тут же съела ее.

– Роза! Ну куда! Немытое ведь!

– Да ладно, вкусно.

Мать и дочь направились к набережной. Там они съели по мороженке и поднялись к дому. Пока мама переодевалась, Роза мыла посуду, оставшуюся с утра.

– Мам! Тебе контейнеры после еды нужно помыть?

Та вышла к Розе в домашнем простом платье. Взгляд у нее был виноватый.

– Я сегодня опаздывала с утра, – сказала мама. – Забыла еду взять с собой. Пришлось в столовой покупать.

Роза кивнула. Она терпеть не могла этот мамин извиняющийся тон. Она всегда прибегала к нему, когда говорила о том, что потратила деньги на себя.

Не то чтобы они жили совсем бедно. Еда, сладости к чаю, деньги на школьные обеды у Розы были всегда, но в кафе вдвоем они выбирались только по большим праздникам (если не считать встречи Розы с дядей Вилей), свежие цветы в их доме появлялись исключительно первого сентября, на день учителя и восьмого марта (благодаря ученикам Анны Сергеевны), вещи Роза привыкла покупать не модные, а те, которые мама называла «вечной классикой», и, чтобы Анна Сергеевна могла сходить и покрасить волосы в салон, ей приходилось два месяца копить, а если у Розы в школе вдруг появлялись непредвиденные траты вроде поездки в соседний город с классом, тогда салон и новое окрашивание откладывались еще на два месяца. Роза знала, что для оплаты ее учебы в языковом центре мама взяла кредит, и была бесконечно и искренне благодарна ей за возможности выбиться в люди и добиться большего. Иногда, конечно, ей было стыдно за то, что мама тратит на нее деньги. Особенно в такие моменты, когда Анна Сергеевна извинялась за то, что поела в столовой. Роза чувствовала себя грузом, поэтому, если у нее раз за разом рвались колготки, она зашивала их до тех пор, пока уже сама мама не настаивала на покупке новых, потому что старые выглядели совсем жалко.

Жили они не так чтобы бедно. Роза иногда меланхолично успокаивала себя тем, что их соседи и многие ее одноклассники живут точно так же. А потом, вдруг охваченная яростью и болью от угнетенного самолюбия, думала, когда мама в очередной раз извинялась за потраченные на еду деньги: «Я выберусь! Выберусь и каждый день буду кормить маму в ресторане!»

– Знаешь, мама, – сказала Роза, выключив кран, – я ужасно зла.

– Что такое?

Анна Сергеевна начала готовить суп, а Роза отошла, чтобы не мешаться, и села на розовый стул.

– Почему, даже если ты много работаешь, у тебя все равно может быть мало денег? – спросила она.

Мама пожала плечами:

– Так все в мире устроено. И какой толк возмущаться? Все равно ничего не изменится. Надо не злиться, а наслаждаться тем, что есть, – с улыбкой сказала Анна Сергеевна, добавляя в суп морковь и картошку.

– Ну вот, знаешь, до девятнадцатого века про рабство тоже можно было сказать, что «так в мире устроено». Но люди взяли и все изменили! Почему вообще считается, что если что-то существует долго – порядки там или традиции какие, – то это обязательно правильно? Если человек несчастлив, значит, что-то все-таки неправильно. Нужно менять!

– Какая ты у меня мятежница!

Анна Сергеевна улыбнулась, поцеловала Розу в макушку и вернулась к плите.

– Нет, мама, я не мятежница. Мятежники для всех хотят что-то изменить, а я только о нас с тобой думаю, – сказала Роза, глядя в окно. – Я хочу поступить в МГУ, работать и получать много денег, чтобы мы с тобой ходили по магазинам и ели в кафе!

– Все в твоих руках, – сказала мама. – Пусть у тебя все получится. А вообще не в деньгах счастье, дочь.

Роза поморщилась из-за последних слов. Вот когда она будет зарабатывать столько, чтобы хватало на то, чтобы никогда не готовить дома, вот тогда она и будет так говорить.

2

В маленькой квартире, в которой Люся жила с родителями, бледно-зеленый цвет стен вызывал стойкие ассоциации с больницей, а на полу были повсюду липкие пятна, которые Роза старалась обходить.

– Костя с утра расплескал сок, мама придет и уберет, – сказала подруга. – Чай хочешь?

– Давай.

– Только у нас не с чем. Мама злится, когда мои гости все сметают, и торт в холодильнике сказала не трогать.

Роза не знала, что ответить, и предпочла просто кивнуть.

Люся поставила перед ней чашку и ушла в свою комнату.

– Не забудь помыть после себя, – услышала Роза из комнаты.

Аппетит пропал.

Роза с тоской посмотрела в окно на залитую солнцем улицу и зеленую шумящую березовую листву. Ей не хотелось отрывать взгляд от окна и снова смотреть на эти стены и этот грязный пол. На долю секунды ее охватил дикий страх, что вот такое будущее ее и ждет: неказистая квартира, ребенок и несбывшиеся мечты. И еще страшнее ей стало от мысли, что она может быть счастлива от этого.

Роза поспешно перевела взгляд на людей на улице, потом снова посмотрела на березы, небо, сделала пару глотков для приличия, чтобы успокоиться, затем вылила чай в раковину, сполоснула кружку и направилась в комнату к подруге.

Люся зачесывала грязные волосы в высокий хвост. Повсюду валялись вещи. На столе была разлита жидкость для линз и тут же для них стоял специальный маленький контейнер.

Роза снова подошла к окну и бездумно начала осматривать окрестности. Везде гаражи, гаражи. В этой части города еще ни разу за двадцать лет не ремонтировали дорогу: все в ухабинах.

Жара стояла такая, что даже из настежь распахнутого окна не веяло прохладой.

– Пойдем уже, опоздаем. Опять эта женщина замечание сделает, – сказала Роза и, осторожно ступая и стараясь ни во что не вляпаться на грязном полу, подошла к дверному проему.

– Да ну ее.

Но Люся все-таки поспешила бросить в сумку учебник по английскому. До языкового центра шли медленно и постоянно передавали друг другу литровую бутылку негазированной, уже нагревшейся воды. А когда добрались, с облегчением упали на диван, стоявший прямо под кондиционером, и просидели на нем до тех пор, пока Людмила Анатольевна, прикладывая руки к животу и тяжело дыша, не появилась в коридоре.

– Привет, девочки, пойдемте в класс.

Митя уже сидел за своей одноместной партой. Такие Роза до учебы в языковом центре видела только в американских сериалах про школу.

Роза улыбнулась Мите и вместе с Люсей села рядом.

Людмила Анатольевна встала у доски и взяла тряпку, чтобы стереть старые надписи, когда вдруг вошла администратор и внимательно оглядела присутствующих.

– Сегодня больше никого не будет, все отзвонились.

Людмила Анатольевна кивнула и снова повернулась к доске, но из-за резкого движения тряпка вылетела у нее из рук. Почти полминуты никто не двигался, а учительница, не видевшая даже своих ног из-за живота, только и могла, что беспомощно смотреть на валявшуюся на полу тряпку.

– Митя! – строго шепнула не успевшая уйти администратор.

Розу вдруг осенило, что эта женщина его мама, и еще больше порадовалась, что никогда не грубила ей.

Митя подскочил, видимо спохватившись, быстро поднял тряпку и отдал ее Людмиле Анатольевне. Роза переглянулась с Люсей. Они по-доброму улыбнулись, заметив Митино смущение, когда преподавательница громко и искренне поблагодарила его.

– Ну ты герой, ну, герой! – говорила потом всю дорогу Люся. В этот день Роза пригласила ее в гости, поэтому она шла вместе с ней и Митей.

Тот смущался.

– Да ладно, чего такого…

– Нет, ты просто герой! Очень мило поступил!

Роза молчала и улыбалась.

– Кстати, – сказал Митя, видимо, чтобы перевести тему, – мама сказала, что у нас будет новый препод. Людмила Анатольевна на следующей неделе уйдет в декрет, а у нас будет мужчина, который отучился в Оксфорде и сейчас вот вернулся в Россию.

Роза обрадовалась: наконец английский станут преподавать хорошо.

– И все-таки, Митя, это было очень-очень мило, – сказала Люся напоследок, когда он проводил их до Розиного подъезда. – И особенно хорошо, что это видел нужный человек, – добавила она, хитро улыбнувшись и кивнув на подругу.

Знакомое чувство раздражения мгновенно загорелось в груди у Розы. Ей было одновременно жаль Митю и стыдно перед ним. Как сгладить ситуацию?

– Да, прекрасный поступок, – наконец, сказала Роза, – думаю, сегодня он покорил всех.

Митя посмотрел на нее, засиял и совсем смутился.

3

Выйдя вместе с дядей Вилей из кинотеатра, Роза с радостью подставила щеки охлаждающим струям летнего ветра. Тут же затрепетала ткань ее белой шифоновой блузы, приятно холодя тело.

– Не работает кондиционер… – недовольно сказал дядя Виля. – Да если бы они знали, как легко подхватить воспаление легких после того, как хорошенько вспотеешь! Если я умру после этого фильма, мой призрак будет мучить директора кинотеатра до конца его дней…

Роза улыбнулась и взяла дядю под руку.

– Как тебе фильм, дядя Виля?

Не спеша они шли вниз по центральной улице. День стоял теплый, но не изнурительно жаркий. Зеленая листва приятно шелестела в парке неподалеку. Из приоткрытых окон доносились разные звуки человеческих жизней: кто-то смотрел сериал, откуда-то был слышен звонок телефона, а откуда-то – неразборчивый диалог.

– Бестолковый, как и обычно, – ворчливо ответил дядя.

– А как тебе кажется, настоящее искусство может быть прибыльным? Мы на английском читали интервью с каким-то режиссером, и он сказал, что по-настоящему хорошие фильмы создаются ради истории, которой необходимо поделиться, которую нельзя утаить. А вот если история придумывается только ради того, чтобы снять фильм, то тогда мало что хорошего получится.

– У тебя куча логических ошибок в рассуждении. Ты спросила меня, может ли настоящее искусство приносить доход, а потом стала рассуждать о мотивах создания фильма.

– Ты же меня понял.

– Не хочу пускаться в бестолковые философствования. Мы понятия не имеем с тобой, что такое настоящее искусство. У меня нет образования для таких размышлений, а твой семнадцатилетний мозг напичкан смешным максимализмом, так что ничего умного никто из нас не скажет. Такие разговоры почти всегда бесполезны и нужны только для того, чтобы ощутить собственное превосходство.

Роза помолчала, немного задетая.

– Я не чувствую свое превосходство, ведя такие разговоры, – сказала она.

– Ой ли! Все чувствуют. Всегда на задворках сознания, пусть даже очень-очень глубоко и далеко, но мелькнет мысль: «надо же, о каких высоких вещах размышляю, не то что другие». – Дядя Виля бросил взгляд на наручные часы. – Боже мой! Мы с тобой в кино проторчали два с половиной часа! Да почти ничего не стоит того, чтобы потратить на это два с половиной часа… Тебе уже пора в этот твой языковой центр?

– Да, – ответила Роза и оживленно добавила: – Сегодня у нас новый учитель! Представляешь, он учился в Оксфорде. Вернулся вот зачем-то… Я так рада, а то прежняя учительница иногда забывала, как «горы» по-английски. Ну и как-то не доверяла я ей, не знаю.

– Ну-ка скажи что-нибудь на английском, интересно, чему ты научилась уже.

Роза сказала, но сама себя не одобрила. Она не могла уловить эти английские интонации, а Люсе, у которой был хорошо развит слух, это давалось легко. Роза сразу вспомнила о мамином кредите, о том, что всегда и всюду нужны деньги, а этих денег не хватает и их нужно будет зарабатывать. Но если просто нет способностей к языкам, если она зря упросила маму взять кредит…

– Мне нужно больше стараться, – сказала Роза расстроенно и немного истерично.

– Ох как знакомо звучат зачатки невротизма!

Роза не смогла сдержаться и рассмеялась, а потом сказала:

– Мама столько денег на меня тратит, и все без толку.

– Это кто тебе сказал, что все без толку?

– Я сама вижу. Ничего не получается.

– Ты что, собиралась за месяц заговорить на английском как носитель?

– Нет, но…

– Я считаю, что мозги у тебя вполне себе. И не вздумай даже переживать из-за того, что на твое образование уходят деньги. Это обязанность родителей, а не твоя вина.

– Но все равно жалко маму.

Грудь у Розы сдавило, и она с трудом сдержала слезы.

– А ты у нее попробуй спросить, нужно ее жалеть или нет. Как по мне, она вполне счастлива.

– Я должна стать богатой, для этого нужно учиться.

– Ты и так учишься. И вполне успешно.

– Надо еще лучше. Мама тратит на меня деньги, я не могу ее подвести.

Дядя Виля внимательно посмотрел на Розу.

– В нашей семье, – сказал он нарочито капризно, – на широкую ногу мечтаем жить только мы с тобой, поэтому лучше бойся подвести меня. Я очень придирчив.

Роза улыбнулась. Приехал автобус, поэтому она чмокнула дядю Вилю в щеку, хотя тот для виду говорил, что терпеть этого не может, и запрыгнула на ступеньки.

Устроившись у окна, она еще раз помахала дяде, состроила рожицу и откинулась на сиденье. Тревога постепенно отступила, и всю дорогу до языкового центра Розу занимали мысли о новом учителе. Она представляла себе чистую английскую речь и недюжинный преподавательский талант. Ей хотелось видеть учителя, как в фильмах. Такого учителя, который влюбляет в предмет, которому суждено просвещать и проникать в юные сердца, который обязательно видит учеников насквозь, помогает с жизненными трудностями и просто всегда рядом, когда нужно. Уж, конечно, с ним ее ждет успех. Она возьмет максимум знаний из этих уроков, выбьется в люди и будет каждый день отправлять маме столько денег, сколько той захочется.

Die kostenlose Leseprobe ist beendet.