Buch lesen: "Витрина. Цикл «Вещи помнят»"

ВИТРИНА

(манекен)

1985. Февраль

Её сделали на заводе «Ленинская кузница» в двадцать третьем цехе.

Цех был огромным, пропахшим краской, стружкой и чем-то сладковатым — то ли клеем, то ли надеждой. За длинными столами сидели женщины в синих халатах и собирали манекенов из отдельных частей: руки, ноги, торсы, головы. Голов было много — они лежали на стеллажах вдоль стен, смотрели пустыми глазницами в потолок, и от этого взгляда становилось не по себе даже бывалым работницам.

Художницу звали Нина Сергеевна. Ей было пятьдесят три, из них тридцать два года она проработала на заводе, и за это время разрисовала больше тысячи лиц. Сегодня перед ней стояли три головы — три заготовки, три судьбы, три ещё не рождённых взгляда.

Нина Сергеевна взяла первую голову, повертела в руках. Пластик был тёплым, податливым. Она представила лицо, которое появится из этой пустоты: молодая девушка, чуть наивная, с открытым взглядом. Она окунула кисть в грунт — белый, густой, как сметана, — и начала покрывать заготовку первым слоем. Движения были отточены годами: сначала лоб, потом щёки, подбородок, шея. Грунт ложился ровно, скрывая заводскую белизну, придавая коже будущую жизнь.

Вторая голова должна была стать мудрой женщиной средних лет. Нина Сергеевна думала о себе, когда рисовала её. О своей молодости, о том, как пришла на завод в двадцать один год, как училась у старых мастеров, как вышла замуж, как похоронила мужа десять лет назад. Всё это осталось в прошлом, а она всё ещё здесь, с кистью в руках.

Третья... третья получилась особенной. Нина Сергеевна долго думала, какое лицо хочет создать. Она решила, что это будет взгляд, обращённый в себя, но при этом открытый миру. Грунт она нанесла особенно тщательно, пальцами разглаживая мельчайшие неровности. Потом, когда основа высохла, принялась за телесный слой. Смешала охру с белилами, добавила каплю алого, чтобы получился тёплый розоватый оттенок. Кисть скользила по пластику, оставляя следы, которые через мгновение сливались в ровную, живую кожу.

Глаза она рисовала дольше всего. Сначала контур — тонкой кистью, чёрной краской. Потом радужку — серо-голубую, с золотистыми крапинками, как осенние листья в луже. Каждую крапинку Нина Сергеевна ставила отдельно, едва касаясь кистью. Потом зрачок — чёрный провал, уводящий в бесконечность. И наконец блик — крошечная белая точка, чуть смещённая к виску, чтобы взгляд был живым, чуть рассеянным, словно манекен только что увидел что-то важное и теперь размышляет об этом.

Губы она сделала чуть приоткрытыми, будто собираются что-то сказать. Для этого пришлось смешать алую краску с белилами, чтобы получить нежный, естественный оттенок. Верхнюю губу она чуть затемнила, нижнюю сделала светлее — так губы выглядели влажными, живыми. На левой щеке, возле уголка рта, поставила крошечную родинку — каплей умбры.

— Почти живая, — сказала подошедшая мастерица, заглядывая через плечо. — Глаза как настоящие. Смотрит — и будто видит.

— Это она сама, — ответила Нина Сергеевна, отступая на шаг. — Я только помогла. Видишь, она уже смотрит. Не на нас — сквозь.

Действительно, взгляд манекена был устремлён куда-то вдаль, поверх голов, поверх цеха, поверх города. Казалось, она уже видит ту жизнь, которая ждёт её за заводскими воротами.

— Ты её полюбила, — улыбнулась мастерица. — Всегда так с теми, кого с душой делаешь.

— Не с душой, — поправила Нина Сергеевна. — С памятью. Я вложила в неё память о всех лицах, что рисовала раньше. Она будет помнить за меня.

Она вспомнила свою молодость. Как в сорок пятом, после войны, пришла на завод, где работала её мать. Как впервые взяла в руки кисть. Как рисовала лица погибших солдат для памятников, вглядываясь в пожелтевшие фотографии, которые приносили вдовы. Тогда она поняла: память — это единственное, что остаётся. И теперь она передавала эту память своим созданиям.

Трёх манекенов упаковали в картон и отправили в грузовик. Нина Сергеевна вышла проводить, стояла на морозе в тонком пальто, смотрела, как грузят её создание. Изо рта вырывался пар, смешиваясь с выхлопными газами. Она думала: «Увижу ли я тебя когда-нибудь? Будешь ли ты счастлива?»

Грузовик уехал. Нина Сергеевна вернулась в цех, где её ждали новые головы — десятки новых лиц, которые предстояло оживить. Но эту, третью, она запомнила навсегда.

В универмаге манекенов распаковали, расставили по витрине. Третьего поставили в центр, лицом к улице. За стеклом падал первый снег. Крупные, редкие хлопья кружились в свете фонарей, опускались на асфальт, таяли. Манекен смотрел на них и не мог отвести взгляд. Он не знал, что такое снег, но чувствовал его холод через стекло. И в этом холоде было что-то знакомое — тоска по лесу, из которого когда-то сделали бумагу, по смоле, по ветру.

Это было начало.