Buch lesen: "Никто, кроме нас"
Глава
Посвящаю эту книгу Андреа и Даниэлю.
Если бы у них был другой выбор —
они бы все равно выбрали друг друга.
Даже зная, чем это закончится.
Главный символ этой книги — Пепел.
Пепел — это все, что осталось после пламени: след разрушенного и пережитого, память о боли, любви и выборе, которые уже невозможно вернуть, но невозможно и стереть. Ничто не исчезает бесследно.
Это не конец. Это то, что еще может возродиться.
От автора
Дорогие читатели, это вторая книга цикла «Вороны». Пожалуйста, читайте строго по порядку.
Порядок чтения
1 Никто, кроме тебя (есть в печати от издательства АСТ)
2 Никто, кроме нас (выходит в печать осенью 2026)
3 Никто не узнает (Тристан и Инесс)
4 Никто не разрушит (Габриэль и Ариэлла)
Вся информация, анонсы и сама автор обитает в телеграмм канале https://t.me/yanadin1
ПЛЕЙЛИСТ
I See Red — Everybody Loves an Outlaw
I Was Never There
— Gesaffelstein и The Weeknd
Isabel LaRosa - Eyes Don't Lie
Dangerous Hands — Austin Giorgio
Love Is a Bitch - Two Feet
Billie Eilish – you should see me in a crown
Selena Gomez — Fetish
Nour - Premier Amour (speed up)
Formidable — Stromae
Dynasty — Miia
Sickick - Intro (Infected
Dangerous Woman - Ariana Grande
After Hours — The Weeknd
Tom Odell – Can't Pretend
Rag'n'Bone Man — Human
Kaleo Way Down We Go — Way Down We Go
AKEKSEEV — Океанами стали
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. «ОБРЕТАЯ ЛЮБОВЬ»
ПРОЛОГ
Пять лет спустя
— Даниэль! — голос сорвался на рыдания. — Пожалуйста! — судорожно закричала я в трубку.
Мелкая дрожь пробежала по рукам. Ноги сделались ватными. Тело перестало мне принадлежать. Сейчас им овладел страх. Во рту чувствовался вкус крови.
Он разбил мне губу, когда ударил.
— Андреа?! — в голосе Даниэля проскользнули нотки страха, что медленно съедали нас обоих. Он был рад слышать меня. И в то же время его пугала неизвестность. Дэн боялся меня потерять.
Я жива. Но в данной ситуации — это всего лишь вопрос времени.
— Даниэль, они… они здесь. — Дышалось тяжело.
Боль в груди и, кажется, даже в ребрах. Я не знала, остались ли они целыми.
— Я успела выхватить телефон. Не знаю, что делать. Я… они… они хотят… — рана на губе вновь разошлась, выпуская тонкую струйку крови, скатившуюся по подбородку.
— Ш-ш-ш, — тихий шепот заставил сползти по холодной сырой стене на пол туалетной кабинки.
Я зажала рот ладонью, пытаясь заглушить рыдания.
— Дыши, птичка, слышишь? Я тебя найду. Обязательно. Ты доверяешь мне?
Хотелось прокричать тысячу раз: «Да», но со стороны входа доносились топот ног и крики, и паника сковала горло.
— Они здесь. Здесь, Даниэль, — Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен через тонкие стены туалета.
Шаги приближались.
— Она там! — кричал один из ублюдков.
Я знала, что меня поймают, но у меня была фора, чтобы дозвониться до Даниэля.
— Они… — Истерика съедала все слова, пытавшиеся сорваться с губ.
— Послушай меня внимательно, Андреа. — Он говорил спокойно, хотя за этим спокойствием скрывался настоящий шторм эмоций.
Я закрыла глаза, вслушиваясь в его дыхание. Глубокий вдох.
При мысли о том, что это может быть наш последний разговор, в груди все сжималось.
— В телефоне есть чип, — продолжил Дэн. — Вытащи его, засунь под язык, а лучше проглоти. Он маленький, — быстро и четко инструктировал он. — Послушай, птичка, я обязательно найду тебя.
Я не сдерживала слезы, стирая их с лица: с такой болью прозвучали эти слова.
— Я найду, ты же веришь?
Мы оба замолчали.
Я сильнее прижалась к холодной плитке кабинки, будто она могла скрыть меня от тех, кто уже бежал сюда.
— А теперь разбей мобильник. Чип внутри.
Господи, если это наш последний разговор, хочу сказать только одно.
— Я не часто говорила это, Даниэль… но я люблю тебя. — Телефон скрипел в ладони, разделяя мое напряжение. — Любила, люблю и буду любить. До самой смерти. — улыбка вышла болезненной и отчаянной. — Берегите себя. Если… если ты не сможешь меня спасти, Дэн. Прошу, не вини себя. Только не вини себя.
— Нет, дьяволица!
Что-то с грохотом разбилось. Кажется, Даниэль смахнул все со стола.
— Черт бы всех драл, не смей со мной прощаться! — свирепо прокричал он. — Я найду тебя и спасу, верь мне. Я сожгу этот мир, но найду тебя, Андреа.
— Я люблю тебя, Даниэль Грассо Конселло, — прошептала я, отводя трубку от уха.
Одновременно с моим взволнованным вздохом раздались треск и грохот — судя по звукам, дверь женского туалета вылетела из петель. Страх заставил действовать быстро, ведь дверь в мою кабинку будет снесена через считаные секунды.
Я разбила мобильник об унитаз. На белый кафель упал маленький чип.
— Ну же, детка, выходи по-хорошему! — Эти люди искали меня в каждой кабинке, заставляя некоторых девушек кричать от возмущения.
Я подобрала чип и, положив его в рот, попыталась проглотить. Это оказалось трудно. Горло сжалось, во рту после криков и слез не осталось слюны.
Наконец у меня получилось, и в этот момент дверь оказалась проломлена. Трое мужчин при виде меня оскалились, их глаза сверкнули жадным блеском.
— Теперь ты наша, пташка. — Один из них сделал шаг в тесное пространство и схватил меня за плечи.
Тело пронзила знакомая острая боль.
Казалось, время сделало круг. Я снова чувствовала эту боль, о которой успела забыть со времен пребывания в особняке ублюдка Марко в Портофино.
— Нет! — Я дралась, кусалась, билась — напрасно.
В конце концов, я находилась в их власти.
И единственная надежда была на Даниэля.
Я доверяю тебе.
Я люблю тебя.
До самой смерти.
ГЛАВА 1
Даниэль
Несколько месяцев назад
— Ворон! Ворон! Ворон!
Крик толпы будоражил кровь.
Адреналин разливался по всему телу.
Стоять на ринге, видеть в глазах противника страх и слышать восторг зрителей — как наркотик. Дрожь проходит по телу, мышцы горят, глаза сверкают, и ты в экстазе. Словно все происходит не здесь и не сейчас.
— Ворон! Ворон! Ворон!
В воздухе стоял тяжелый запах пота и старого дерева, впитавшего кровь бойцов. Сетки, за которыми стояли заключенные, звенели.
Соперник сделал глубокий вдох. Наши взгляды встретились. Он принял стойку, взревел и рванул на меня. Я учащенно задышал, просчитывая свой следующий шаг. Внутри все закипало: злость, азарт, усталость, глухое желание доказать, что я живой. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание обжигало грудь.
На секунду я увидел в его глазах страх. Тот самый, что всегда питал мою силу. Я сорвался с места, резко прыгнул в сторону, развернулся и пяткой врезал ему прямо в челюсть.
Воздух дрогнул. Все вокруг превратилось в белый шум.
Соперник без сил свалился на пол. Глухой удар затылка о бетон эхом прокатился по залу..
Толпа заревела громче:
— Ворон! Ворон! Ворон!
Ворон. Так меня прозвали из-за принадлежности к клану «Corvi»11. Здесь никого и никогда не называли по имени. И Ворон не просто слово, это отметка власти. А за решеткой власть — единственная валюта.
Смысла оставаться на ринге больше не было. Я развернулся и ушел прямиком в раздевалку. Войдя в душевую, разделся, открыл кран и, тяжело выдохнув, прикрыл веки.
Вода текла по телу, смывая кровь с лица, рук и ног. Но она не смывала внутреннего напряжения. Звук бьющейся о кафель воды успокаивал лишь частично. Открывать глаза не хотелось. Тускло горящие лампы, впитавшие грязь, и обшарпанные, давно покрытые плесенью стены, — от этого зрелища становилось тошно.
Бои оставляли внутри лишь пустоту. Ни радости, ни гордости, только шум сердца и слабое дрожание мышц.
На выходе из душевой я встретил Торри, своего сокамерника. Тот стоял, привалившись к раковине и скрестив руки на груди.
— Мешки довольны, — усмехнулся он, глядя на меня.
Мешки. Так называют местных богачей. У них в карманах водятся деньги, и эти деньги уходят на зрелища, подобные тому, которое я завершил минутами ранее.
Но я участвовал в боях не ради денег. Бои стали моим единственным успокоением за все пять лет, проведенных в тюрьме. Они давали возможность на время забыть о том, как сильно я ненавидел себя и слова, которые, словно заевшая пластинка, продолжали играть в голове по сей день.
«Я больше тебя не люблю».
«Ты умер».
«Я сделала аборт».
«Ты подарил мне эти крылья, Даниэль, и сам же их сломал».
Я разбил ей сердце, а она в отместку забрала мое.
— Следующий бой… — начал Торри.
— В следующем бою меня не будет, — поспешил перебить его, вытираясь полотенцем.
Капли стекали с волос, рук и плеч, оставляя следы на кафеле. Я с усилием стирал остатки воды с кожи, ощущая, как горят мышцы после боя.
— Он через месяц, — недоумевал Торри, разводя руками. — Твой срок заканчивается через два.
Взяв чистую одежду, я переоделся.
Торри младше меня на семь лет, но хитер как лис. Хотя однажды его переиграли, когда он попался с партией порошка. И теперь он здесь. Отбывал срок.
— Я выхожу на следующей неделе, — наконец сказал я новость, которую и сам узнал недавно.
— Что? — ошеломленно отступил назад Торри. — Как это?
— Отец умирает. Мне придется взять дела на себя. — Несколько дней назад мы обсуждали это с Тристаном, Габриэлем и Каиром. Тогда я отреагировал без эмоций и только сейчас осознал, что меня ждет на свободе.
— Слушай, Ворон, — Торри сбавил тон, сделав шаг в мою сторону, — возьми меня в клан.
— Нет, — отрезал я сразу.
— Почему, черт возьми? Я могу вам пригодиться!
С этим было сложно поспорить. Этот парень обладал отличными хакерскими способностями. Но он мог бы построить свое будущее иначе. Без этой крови и мафии.
— Это не игрушки, парень. — Моя ладонь легла ему на плечо. — Это не кататься на велосипеде и кидать порошок по углам. «Corvi» — организация, из которой нет выхода, — сказал я жестко, глядя ему прямо в глаза. — Ты заходишь живым, а выходишь мертвым. Чтобы я об этом больше не слышал, ясно?
Торри замер, не моргая. Его светлые, немного рыжие брови сошлись на переносице.
— Именно поэтому я и хочу к вам. Думаешь, от меня что-то останется, когда я выйду отсюда? — Он резко дернул плечом, сбрасывая мою руку. — Нет, Ворон. — Торри начал теребить волосы и ходить из угла в угол, как делал всегда, когда волновался. — Люди, на которых я работал, убьют меня, стоит мне переступить порог тюрьмы. — Наконец он остановился прямо напротив меня. — Помоги мне, и я буду предан тебе до конца своих дней.
Он не боялся. Смотрел прямо в глаза, смело, без колебаний.
Я нашел лишь одну фразу, которая отражала всю серьезность его решения.
— Знаешь, как у нас говорят? Каждому ворону, вошедшему в клан, мы дарим крылья. Но если он предаст нас — мы отрубаем эти крылья и сжигаем вместе с ним. — На моих губах появилась ухмылка. — Теперь решай сам, Тайлер Рейк.
Я надел футболку и, не дав ему шанса возразить, быстро ушел, оставив Торри наедине со своими мыслями.
До меня доносился шум с ринга, где продолжался следующий бой. Парня, который дрался со мной, уже унесли в медпункт, а может, и сразу в морг.
У выхода из зала ждал надзиратель. Он надел на меня наручники, довел до камеры и снял их.
Камера была пустая. Здесь царила тишина.
Я плюхнулся на свое место в углу, где никто не трогал, и устало подпер голову ладонями.
Скоро все закончится. Я выйду отсюда и займусь своим делом. Но этим я не смогу смыть вину перед Андреа.
Тишина — злейший враг. Она заставляла вспоминать то, что я так старательно пытался забыть.
Ее улыбку, смех, запах, шелковистые волосы, нежную кожу. Но самое тяжелое — забыть то, что я чувствовал рядом с ней. То, как впервые за всю жизнь позволил себе быть слабым. Признаться, что любил.
Только с ней я мог спать без кошмаров, смеяться по-настоящему, знать, что есть человек, которому я дорог так же, как она мне.
Эти ощущения не стирались.
Я потерял все. Я потерял ее.
Андреа ушла, словно песок, просочившийся сквозь пальцы.
И самое страшное — я не знал, где она и что с ней.
Как жалко.
Я клялся себе, что всегда буду её защищать, а теперь даже не знал, где находится моя птичка.
Я позволил ей улететь. Она это заслужила.
А может, именно в этом и была моя защита? Быть вдали друг от друга.
Нет.
ГЛАВА 2
ИРЛАНДИЯ. ДУБЛИН
Андреа
Когда говорят, что время лечит, я не верю.
Это не так.
Время никогда не лечит боль. Ты просто привыкаешь с ней жить. Да что там! Со временем привыкаешь ко всему. В том числе к прошлому, которое всегда, словно тень, преследует тебя. Оно в мелочах — в невкусном кофе, в запахе чайного дерева, в красивых карнавальных масках, в музыке, в зеленых глазах, в задорной улыбке и в черных, как воронье крыло, волосах.
— Мама!
И ты продолжаешь плыть по течению. Все еще улыбаешься, радуешься, живёшь или пытаешься.
У меня был один большой смысл продолжать жить. Смысл, который когда-то держал меня на плаву, не давая окончательно утонуть в боли. Единственная радость. Единственный якорь.
Чего стоила одна ее короткая улыбка. Она затмевала всю грусть и боль.
Моя дочь.
— Ну, — притянув к себе, я расцеловала ее пухлые щечки, не в силах от них оторваться. — Идем домой?
Тина захлопала в ладоши, широко улыбаясь.
Я назвала дочь именем самого дорого мне человека. Своей сестры.
Два хвоста, в которые утром были собраны черные кудрявые волосы, превратились в один. Неряшливые вещи, поцарапанная обувь, грязный нос, но такие довольные глаза.
— До завтра, Мартина, — прощаясь, помахала рукой воспитательница.
Малышка ответила тем же, а потом посмотрела на меня.
— Побежали, мама! — И потянула со двора садика так резко, что я чуть не упала. — Ты обещала мороженое и печенье!
Мартина в свои четыре с небольшого годика была неугомонным ребенком. Если вы оставите эту маленькую бестию без присмотра на пять минут, готовьтесь к тому, что вам понадобится огнетушитель. И я не преувеличивала. Однажды я не углядела за ней, и моим шторам на кухне пришел конец. По сей день помню, как перепугалась за дочь.
— Мама! Ты же купишь мне мороженое? — Малышка Тина остановилась, угрожающе глядя своими темно-зелеными глазами. Прямо, как у меня, но на тон темнее. Словно художник взял и добавил в них каплю чёрной краски. Не трудно догадаться, у кого художник одолжил этот тон.
— А у меня есть выбор? — Я посадила Тину в детское кресло машины.
Малышка крепко прижала к себе любимую игрушку, ворона, и довольно улыбнулась. Однажды в магазине игрушек она потянулась именно к ней и больше не отпускала.
— Не-а! — уверенно заявила проказница.
— Тогда поехали.
В нашем прибрежном городке Хоут есть одно кафе, куда мы с Тиной заглядываем ежедневно. Нам очень нравится его дизайн в теплых оттенках коричневого, добрый обслуживающий персонал и невероятно вкусные шоколадное мороженое и шоколадное печенье. Мы никогда не изменяем своим предпочтениям.
— Dia duit áilleacht!22* — радостно поприветствовал нас Шон, владелец заведения.
Мартина подбежала к нему и дала пять. Шон был пенсионером, а это кафе они открыли с женой, ныне покойной, о которой он всегда отзывался с тоской в глазах. Шон широко улыбнулся Тине и, проворачивая свой любимый фокус, достал для нее конфетку словно из ниоткуда, получив радостный детский смех в ответ.
— Привет. — Я подошла к деревянной стойке. — Нам как всегда.
— Будет сделано, мисс. — Подмигнув, Шон пошел выполнять заказ.
Тина же заняла наше любимое место у окна — сняв рюкзак, уселась на кожаный диванчик, пока я ждала заказ.
— Слушай, — обратился ко мне Шон, поставив на барную стойку два конусных стеклянных стаканчика шоколадного мороженого с шоколадным печеньем. — Моя внучка хочет к тебе на балет. Есть место?
Я взяла десерт и кивнула:
—Приходите завтра к четырем. На пробный урок.
Балетную студию я открыла больше года назад, и это стало еще одной отдушиной, не позволяющей чувствовать себя чужой в новой стране. В Ирландии все было иначе. Погода, люди, язык и даже запах.
— Отлично! Мороженое за счет заведения, — весело подмигнул Шон.
Улыбнувшись, пошла к дочери, здороваясь по пути со знакомыми. Поселок был маленький, поэтому все знали друг друга. И я не была исключением.
— Так, — я поставила стаканчик перед Тиной, — а кто будет мыть руки? — И хитро глянула на нее, уперев руки в бока.
— Ты тоже не мыла. — Она в ответ скрестила руки на груди.
— Тогда пойдем вместе.
В туалете я наконец поправила Тине волосы и умыла ее лицо, измазанное непонятно чем.
В зале кафе мы встретили семью Люверсов, которые жили через улицу от нас. Софи и Тина всегда играли вместе. Поэтому и сейчас защебетали, и обнялись.
— Пап, а можно сегодня зайти в гости к Тине? — обратилась Софи к отцу, чьей копией являлась. — Пожалуйста… — И она сложила губы трубочкой.
Найл кинул в мою сторону взгляд, безмолвно спрашивая разрешения.
Я взяла инициативу в свои руки:
— Конечно можно, Софи. Тина будет ждать. — Я положила ладони на плечи дочери, которая была в восторге от такой новости. — Передавай привет маме и приходи вместе с ней, — улыбнулась я, погладив Софи по коротким светлым волосам.
— Хорошо, — кивнул Найл, посмотрев на дочь.
— Ура! — крикнули девочки одновременно.
Попрощавшись, мы направились каждый к своему столику.
— Спасибо, папа, ты самый лучший! — Воодушевленная Софи прыгнула на руки к отцу и поцеловала его в щеку.
Сердце болезненно сжалось, когда я заметила, как Тина проследила за ними взглядом. Даже мороженое стало ей не особо интересно.
— Мам…
Я уже знала, о чем она хочет спросить. В такие моменты внутри словно что-то ломалось. Моя красивая девочка разбивала мне сердце, когда грустила.
— …а когда папа вернётся? Когда закончится его путешествие?
Каждый раз ком в горле.
Трудно сказать четырехлетнему ребенку, что ее отец сидит в тюрьме, и посадила его туда собственная жена. Я не могла признаться, что в свое время солгала ее отцу, сказав об аборте.
Он даже не знает о твоем существовании, милая.
Поэтому у нас есть сказка. Наш папа путешествует в далеком-далеком море. У него есть большой корабль, которым он управляет, и когда настанет время, он обязательно к нам придет.
Когда ты мать, твое сердце связано с сердцем твоего ребенка. Если разбивается его сердце, разбивается и твое. Знаю, наступит время, когда придется сказать правду. Но не сейчас.
— Милая, — я подсела к дочери и усадила ее на колени, — посмотри на меня. — И я приподняла маленький подбородок кончиком указательного пальца.
Ее глаза, полные грусти и тоски, резали словно по живому.
— Ты же знаешь, я люблю тебя, и твой папа любит. — Ладонью я коснулась фарфорового личика. — Но сейчас… сейчас он выполняет очень важную миссию, спасая жителей морского княжества, ты же помнишь?
Тина растянула губы в улыбке. Ее глаза заблестели. И даже ложку она сжала сильнее.
— Мой папа — герой! — заявила дочь радостно, наконец обращая внимание на любимый десерт.
Скрывая слезы, я поцеловала еевдыхая самый прекрасный аромат на свете.
Что бы ни было, она будет самой большой моей победой.
***
— Найл сказал, что видел вас в кафе. — Ленора наполнила мой бокал красным вином и присела рядом на садовые качели, пока наши девочки играли на лужайке заднего двора.
— Да, как всегда. — Я плотнее укуталась в легкий плед, все еще не привыкнув к здешней прохладе.
Ленора с Найлом родились в Дублине. Вместе росли и учились, а теперь у них была Софи. Их история — яркий пример того, чего мне не суждено никогда прожить. Удивительно, насколько жизнь может быть жестокой в моменты, когда показывает, чего ты лишился.
— Что-то не так? — прищурилась подруга.
Я перевела взгляд с девочек на неё. Короткие светлые волосы до плеч и яркие серые глаза, подведенные розовым карандашом, всегда первыми бросаются в глаза. Ленора прекрасная девушка. Улыбчивая, яркая и веселая. В ней всегда так много света. И у нее полно сил! Порой я устаю, лишь глядя на то, как она крутится целыми днями.
— Ты выглядишь расстроенной.
Я устало откинула голову назад и шепотом ответила:
— Тина снова спрашивала про него.
Ленора пробормотала под нос свое любимое ирландское ругательство. Первым делом, когда я начала изучать язык, она научила меня, как посылать на хрен на ирландском. А еще я обожала слово «сас», что переводится как «дерьмо». Именно так она сейчас и выругалась, ну возможно… немножко грубее, но не суть. Все это и вправду было дерьмово.
— И ты…
— Сказала, как и всегда.
— Ты же понимаешь, что в конце концов ей придется рассказать правду? — Ленора сжала мою ладонь, выказывая поддержку, а я опустила голову ей на плечо, осмысливая сказанное.
В те самые первые минуты, когда Мартина оказалась в моих руках — крошечный комочек рая, такой беспомощный и невинный, — я пообещала себе, что буду оберегать дочь до последнего вздоха, чего бы это ни стоило. И я сдержу обещание.
— Понимаю, но… — Я не нашла, что сказать.
И так каждый раз. Когда Тина заговаривает о Даниэле, сбивает меня с ног. Я выхожу из колеи. Из прекрасной рамы, возведенной вокруг нас с дочерью. В нее снова входит он.
— Это не так просто.
— Я не была на твоем месте, Андреа, — с сочувствием выдохнула Ленора. — И ты не рассказываешь ничего о прошлой жизни, но я вижу, насколько сильно все это тебя ранило. Ты же знаешь, что всегда можешь все рассказать, и я пойму. — Она погладила меня по плечу.
— Знаю. — Улыбнувшись, я крепко обняла ее, после чего мы вновь взялись за бокалы.
— Мама! — закричала Софи, с воплями устремляясь в нашу сторону.
Ленора побежала ей навстречу.
— Тина нашла червяка! — Софи на грани истерики, крепко вцепилась за мать.
А вот Тина… господи, она улыбалась во весь рот, держа червяка на уровне глаз и вертя им в разные стороны. И я никак не могла выбрать, кому сочувствовать больше: Софи, рыдающей в истерике, червяку, который отчаянно боролся за жизнь, или себе, предчувствующей седину раньше времени из-за этого маленького дьяволенка.
— Он не кусается! — хохотала Тина. — Иди, посмотри, Соф!
Глядя на разыгравшуюся драму, я не могла сдержать улыбку. Да, в этом и была особенность Мартины — она никого не щадила. Умная и хитрая. С каждым днем она все больше напоминала мне его.
Поставив бокал на столик, я подошла к дочери.
— Милая, и что ты собираешься делать с этой бедняжкой? — Мы вместе разглядывали рыпающегося червяка с легким зеленым оттенком.
— Я хотела посмотреть, — выпучила глаза Тина, как кот из «Шрека». Не хватало только поднять руки в мольбе.
— Но теперь нужно отпустить, верно? — Поглаживая ее по шелковистым волосам, я дала понять, что ругаться никто не будет.
Тина кивнула, медленно опуская червяка на газон.
— Пока-пока, червячок. — Малышка помахала ему рукой и затрясла пальцами, сморщив маленький нос. — Они теперь в грязи.
— Вот видишь, Софи, червяка больше нет, — успокаивала Ленора дочь, крепко прижимая к себе. Подруга улыбнулся мне, явно забавляясь ситуацией.
— Правда? — Софи прикрыла глаза руками, не желая открывать.
Глядя на хитрую ухмылку на лице Тины, я уже могла предположить, что она задумала. И, прежде чем успела предотвратить беду, моя дочь с «прекрасным характером» уже бежала к Софи.
— Я несу его тебе!
В итоге Софи ушла с красными от слез глазами и шоколадом в руках, который Тина подарила в знак примирения. Я умыла хулиганку и уложила спать.
Это был целый ритуал. Тина всегда спала в окружении любимых плюшевых игрушек, крепко прижимая к себе мягкого ворона. Али — так мы прозвали верного друга. Я обязательно читала ей сказку, без которой она не засыпала, и нежно поглаживала за ушком. Моя дочь засыпала в любви, тепле и с улыбкой на губах. Что могло быть лучше?
Приглушив ночник, я вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Хотелось одного: принять душ и поскорее заснуть. Во сне мысли не тревожили, как и прошлое. Травяной чай помогал уйти в сон быстрее. Меньше думать о нем. Погрузиться в темноту. Не помнить ничего.
Пять лет прошло.
1825 дней и ночей.
Так много…
Я отпустила злость и обиду. Точнее, смогла их заглушить. Но трепетно помнила его глаза, хмурый взгляд или улыбку, предназначенную исключительно мне. Такое невозможно было забыть просто так. Чувство безопасности, когда я находилась с ним, даже если мы всегда оказывались в эпицентре бури. А сейчас было страшно. Страшно за Тину. Она — слабое место. А больнее всего били именно по уязвимой точке.
Я уже заходила на кухню за чаем, когда раздался звонок в дверь. Стрелка указывала девять вечера. Я сразу поняла, кто мог быть за дверью в такой поздний час.
Маттис стоял на пороге с букетом красных роз. Он улыбнулся и сделал шаг навстречу, когда я открыла дверь. Я ответила тем же, приняла букет и позволила лёгкий, нежный поцелуй в губы
Ничего.
Ничего не чувствовала. Ни фейерверка эмоций, ни желания углубить поцелуй, обнять и прижаться. Все это было совсем не то, что я ощущала с Даниэлем. Слишком резкий контраст.
Хотя, какого черта, я сравнивала?
Я отправилась на кухню, чтобы поставить цветы в вазу.
— Вышел с работы — сразу к тебе. — Маттис закрыл дверь и последовал за мной. — Соскучился, — сказал он.
Я молча рассматривала букет, стоя у столешницы, когда он подошел сзади, обнял меня и поцеловал в шею. Я коротко улыбнулась. Закрыла глаза, пытаясь расслабиться и принять тепло мужчины.
Моего мужчины.
Согласившись на эти отношения несколько месяцев назад, я поняла: возможно, любовь — это вовсе не буря чувств, не постоянное желание видеть его, прикасаться и быть рядом.
Возможно, любовь — это то, что было между мной и Маттисом. Тихие ужины, когда больше говорил он, а я просто слушала. Букет роз, бутылка вина, короткий поцелуй, который я не осмеливалась углубить. Его мягкая улыбка и фраза: «Всему свое время».
А я мысленно думала: «Когда же?»
Фильм заканчивался. Я снова не осмеливалась просить его остаться.
Он брал пиджак, обнимал, коротко целовал и говорил, что не стоит провожать. Уходил, тихо закрыв за собой дверь.
Он ждал, пока я привыкну. А я ждала, пока забуду другого.
В спокойствии этих отношений мне не хотелось думать о будущем.
— Как прошел день? — спросил Маттис за просмотром «Доктора Хауса».
Его рука лежала на моем плече, взгляд был прикован к экрану. На столике перед нами стояли попкорн и содовая. Все как всегда.
— Утром был урок у старшей группы, потом забрала Тину, — я закинула в рот горсть попкорна. — Она сегодня поймала червяка.
Маттис усмехнулся, и я вспомнила хитрую улыбку дочери.
— Довела до слез Софи, но потом извинилась, подарив шоколад.
— Наверное, кризис четырех лет, — оживился он, и я увидела, как загораются его глаза, когда речь заходит о психологии. — В этом возрасте дети стремятся к самостоятельности, но реальность не всегда совпадает с их желаниями.
— Возможно, — пожала я плечами.
Но я-то знала, что это не кризис. Мартина с рождения была такой. Бунтарство было в ее крови. И как бы я ни отрицала это, Тина была копией своего отца.
Судьба послала мне самое прекрасное в жизни, которое постоянно напоминало о самом ужасном.
— Хотел пригласить вас с Тиной на ужин. В выходные. Как ты на это смотришь? — спросил Маттис, уже стоя у порога.
— Почему бы и нет? — ответила я.
Он обрадовался, как ребенок. Обнял, поцеловал, забрал ключи от машины, которую я одолжила, и уехал.
Дом вновь наполнился тишиной. Молчание. Легкий осенний ветер. Желание просто закрыть глаза и упасть здесь, в прихожей.
Все казалось чужим.
Ирландия. Этот дом. Соседи. Будни.
Чувства. Эмоции. Отношения.
Это была не я. Все здесь было чужим.
Такая жизнь меня оглушала. И оглушала уже пять лет.
Я скучала по соленому морскому воздуху Италии. По горячему песку под ногами. По горькому кофе и круассанам, вкус которых здесь ничто не заменит.
И, что хуже всего, какая-то извращенная часть моего сердца скучала по его прикосновениям, голосу, запаху, глазам и губам.
И я ненавидела себя за это.
Я ненавидела тебя, Даниэль Грассо Конселло.
