Buch lesen: "Пушкин и мiр с царями. Книга первая"

Глава

Дочери Ирине и внучке Марии

«С любовью о Пушкине, и с такой же любовью – о тех, кто его окружал» – вот основная тема этой интереснейшей книги. Можно уверенно сказать, что до сих пор никто в подобном разрезе не подходил к изучению биографии великого поэта, а в особенности – в плане его отношений с высшей властью и с её непосредственными носителями – русскими царями. Очень глубоко в книге описана история отношений Пушкина с женщинами, встреченными им в жизни, в книге раскрыта тайна утаённой любви поэта, и конечно же, в ней много говорится о творчестве поэта. Любителей пушкинской поэзии на страницах книги ждёт немало интереснейших литературоведческих и иных открытий.

КНИГА ПЕРВАЯ.

РАСКРЫТИЕ.

Предисловие.

Дорогой читатель! Эта книга называется «Пушкин и мiр с царями». Почему так? Почему «Пушкин»? Потому, что книга посвящена жизни и творчеству нашего гениального поэта. Почему «мiр»? Потому, что Пушкин не жил в ограниченном безвоздушном пространстве, а жил, как всякий человек, в окружающем его мире в физическом смысле этого слова, и в «мiре» в смысле общественном. Напомню, что старорусское слово «мiр» как раз и подразумевает конкретное человеческое общество в определённое время и в определённом измерении, и говорить о судьбе великого поэта в отрыве от «мiра», его окружающего, просто невозможно. Почему «с царями»? Потому что царь, народный правитель, так или иначе, в концентрированном виде выражает движение общества и страны в целом, их статику и динамику. Царское место – краеугольный камень, на котором сходятся прошлое, настоящее и будущее любой страны, и личность, на этом камне волею судеб находящаяся, не может не вызывать пристального интереса, и не может не влиять на судьбу великого поэта, вписанного в судьбы «мiра» и родины.

О Пушкине и без нас уже написано огромное множество книг. В этих книгах собрано огромное количество разных фактов, касающихся жизни и творчества гениального поэта, его отношений с разными людьми, окружавшими и просто знавшими его, его отношений с верховной властью, то есть – с царями. Многие из книг, посвящённых Пушкину, замечательны по своему содержанию, но в подавляющем большинстве случаев они страдают одним недостатком – хорошими в этих книгах называются люди, помогавшие Пушкину, либо одобрявшие его, а нехорошими – люди, не соглашавшиеся с Пушкиным, или препятствовавшие ему. Но ведь в жизни на самом деле всё обстоит гораздо сложнее! В жизни нет однозначности и твёрдой заданности, ни один человек однозначно не плох, и ни один человек однозначно не хорош, это касается и самого Пушкина, и тех, кто его окружал.

В этой книге сделана попытка гармонизировать описание мира, в котором жил Пушкин, сделать видение этого мира более вдумчивым и ровным, и потому эта работа ещё названа автором книгой жизни – имеется в виду жизнь конкретного русского человека на широком русском фоне.

Разговор о Пушкине, который мы будем тут вести – это разговор с позиций сегодняшнего времени, разговор из двадцать первого века. Описываемые нами события происходили двести лет назад, и мы можем смотреть на них с точки зрения исторической перспективы, видя их, эти события, встроенными в предыдущую и последующую русскую историю. Это дарит нам дополнительные возможности, которыми мы просто обязаны воспользоваться, и мы воспользуемся ими. Я приглашаю Вас обратиться к линии судьбы нашего выдающегося соотечественника, реальная жизнь которого была интереснее и поучительнее любого выдуманного психологического романа!

Хочу выразить глубочайшую благодарность пушкинистам всех поколений и всем деятелям русской исторической науки и мысли, без которых эта книга была бы невозможной – она построена на фактах, кропотливо собранных многими замечательными людьми и полна их же мыслями, но в ней есть и немало важных мыслей, принадлежащих самому автору – иначе книга была бы вторичной и бессодержательной, а она, смеем надеяться, не такова, и сулит потенциальному читателю некую душевную и умственную прибыль.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ВОСХОД.

Глава первая.

И дней и лет былых движенье,

И колыбельных духов рой…

С чего обычно начинаются биографии? С рождения героя. Не будем изменять общему правилу и мы: наш герой, гениальный русский поэт Александр Сергеевич Пушкин родился 26 мая 1799 года (по старому стилю) в Москве, на её тогдашней окраине, в Немецкой слободе, в семье чиновника Московского комиссариата Сергея Львовича Пушкина и его жены, Надежды Осиповны, урождённой Ганнибал.

Пушкин родился вторым ребёнком в семье. Второй ребёнок – не первый. Свежесть восприятия родителей ко времени появления на свет второго ребёнка обычно надёжно поглощена первенцем, и хотя первой в семье Пушкиных родилась девочка, Ольга, а отец поэта, как и все мужчины на свете, безусловно мечтал о наследнике, общего для большинства человеческих семейств порядка явления родительских чувств это не нарушило. Умиление по поводу первых в пушкинской семье детских шагов, по поводу первых детских слов – всё это было по адресу Ольги, старшей сестры Александра, хотя, безусловно, свою долю родительских восторгов и он тоже получил. Заметим тут же, что потерь без приобретений не бывает – первый ребёнок обычно принимает на себя весь жар первичных родительских воспитательных устремлений, и на долю каждого следующего ребёнка энергии этих устремлений приходится всё меньше. Детская жизнь в этом случае становится немного полегче, и побезответственее – насколько это хорошо в каждом конкретном случае, мы обсуждать не будем.

Через два года после рождения Александра в семье родился ещё один мальчик, Николай и внимание родителей естественным образом обратилось на нового малыша. Таким образом, положение Пушкина в семье в пору его детства почти никогда не давало ему возможности находиться в центре общего внимания. По этому поводу он в свои первоначальные годы вряд ли сильно расстраивался – маленький Саша был неповоротливым и не очень аккуратным увальнем, и это временами сильно раздражало его мать, живую и впечатлительную женщину.

Но прежде, чем мы с Вами продолжим и разовьём тему раннего детства Пушкина, нам нужно поговорить о его семье и об общей жизненной обстановке дворянского сословия тех лет.

Родители Пушкина приходились друг другу дальними родственниками – Надежда Осиповна была троюродной племянницей Сергея Львовича. Брак их был, видимо, заключён по любви – знатокам пушкинской истории ничего не известно о жестоких размолвках и глобальных ссорах между родителями поэта, ничего не известно и о том, чтобы кто-то из них друг другу изменял. Сразу отметим, что характер у Надежды Осиповны был весьма своеобразный – она могла очень долго обижаться на родных по какой-либо причине, неделями отмалчиваться по поводу этой своей обиды, а иногда могла, что называется, «выразить чувства», и проявить во время этого выражения свою горячую африканскую кровь – ведь на четверть она была настоящей африканкой, внучкой Абрама Петровича Ганнибала, сподвижника императора Петра Великого. Ветер истории в начале восемнадцатого века занёс Ганнибала в Россию, но вопреки расхожему мнению, он не был захудалым арапчонком, а принадлежал к владетельному эфиопскому княжескому роду. В России благодаря протекции

6

Петра Великого он сделал хорошую военную карьеру, что в дальнейшем вполне позволяло его наследникам не чувствовать себя ущербными в дворянском сообществе.

Отец Сергея Львовича Лев Александрович, имел характер героический, и без особых церемоний распоряжался судьбами двух своих жён – об этом неплохо написано у самого Пушкина в его недописанной биографии. Сергей Львович Пушкин, рождённый во втором браке Льва Александровича с девицей Чичериной, не унаследовал деспотический образ мышления своего родителя На счастье Надежды Осиповны характер он имел лёгкий, и это, видимо, помогало ему обходить острые углы в отношениях с женой, которую многие в обществе считали красавицей.

Сергей Львович по воле своего отца получил домашнее образование по моде того времени, его учителями были заезжие иностранцы, в первую очередь – французы. С Сергеем Львовичем по мере его обучения происходило то же, что происходило с большинством его сверстников в дворянской среде – постепенно взрослея, они в своей массе формировали слой, катастрофически оторванный от основ общенародного бытия. Начало этого процесса обычно связывают с царствованием Петра Первого, но реформы Петра возникли не на пустом месте. Идеи изысканного комфорта и красивой утончённой жизни начали проникать в Россию из Европы гораздо раньше и уже при отце Петра, царе Алексее Михайловиче, в Москве в кругах высшего дворянства было немало людей, увлечённых мечтой о европеизации жизни аристократического слоя русского общества. Лучшие русские умы при этом ещё и желали пересадить на русскую почву технологические достижения западного мира, но эта часть программ внедрения европейского влияния на наши реалии тогда, как, впрочем, и сейчас, не имела никакого серьёзного успеха. Иное дело – так сказать, культурно-эстетическая программа, программа расширения всякого рода чувственных наслаждений – тут почти всё и почти всегда перенималось нами легко и быстро.

К примеру, при том же Алексее Михайловиче в Москве была предпринята попытка организации нескольких товарных производств на западный манер, и тогда же при царском дворе начали организовывать первые театрализованные представления. Так вот, предприятия умерли, едва зародившись, а театральные представления остались, и вызывали в высшем обществе неизменный интерес, то есть, технологи оказались не востребованными, а вот актёрствующее сословие получило активную поддержку в своих делах. Это Вам ничего не напоминает?

Пётр Первый совершил грандиозную попытку внедрения европейских промышленных подходов в русскую жизнь, но из этого тоже, вопреки установившемуся мнению, в конечном итоге почти ничего не вышло. Структура экономического, политического и социального устроения русского послепетровского общества перемолола петровские новации таким образом, что от них через десяток лет почти ничего не осталось. Мастеровые люди не получили возможности преобразовывать свою мастеровитость в доходные дела, мануфактуры должным образом не заработали, а наспех построенный из невыдержанного дерева флот через несколько лет после смерти Петра просто сгнил, не выходя в море из гавани.

Но Санкт-Петербург остался стоять на выбранном Петром месте. Окно в Европу было прорублено, и уже никто не собирался снова делать на его месте глухую стену. Дворянству понравились новый стиль отношений в привилегированном обществе, новые манеры, новые дома, новая одежда – дворянству понравился новый образ жизни вообще, и образ этот со времени вступления Петра Великого на престол только закреплялся и развивался в

7

своеобразном для России направлении.

Возьмём, к примеру, изучение иностранных языков дворянскими детьми. Первоначально это дело натыкалось на стену глухого сопротивления их родителей – действительно, что могло сулить молодому человеку знание немецкого языка? Отправку на учёбу куда-нибудь в Голландию, для того, чтобы научиться там читать корабельные чертежи или освоить технологию какого-нибудь медного литья? Но что может делать отпрыск княжеского рода на верфи или в какой-то грязной мастерской? А для чего иностранный язык знатной девушке? С какими такими иностранцами ей стоит иметь дело? С людьми без роду и племени, снующими в чужой стране там и сям, и готовыми едва ли не на всё ради одного только заработка? Стоит ли связываться с такими людьми вообще?

Время, однако, стремительно менялось. К периоду воцарения на престоле дочери Петра Елизаветы в высшем дворянском обществе вполне укрепились европейские воззрения на внешний стиль поведения и отношений, но всякий стиль нуждается в некоем эталоне. Столь милая сердцу Петра немецкая и голландская стилистика постепенно уступала в глазах русской аристократии стилистике французской, что вполне объяснимо. Мода на немецкую пунктуальность, размеренность, аккуратность, сдержанность и расчётливую экономность имела немного шансов привиться на русском дворянском дереве. Она в конечном итоге и не привилась, хотя богатейшие связи с немецким миром в силу его относительной близости постоянно развивались и расширялись. Этому кардинально не смогла помешать даже Семилетняя война, развернувшаяся в Европе в середине восемнадцатого века и поставившая Россию и Пруссию по разные стороны линии фронта. Что же касается моды на особенно красивое обращение мужчин и женщин, на утончённые предметы быта, на театральные представления, на литературу, на музыку – здесь с французским влиянием на русские умы ничто не могло сравниться.

Царствование Елизаветы Петровны однозначно становится началом эпохи франкофильства в нашей стране. С этого времени молодой человек, не знающий французского языка, рискует быть осмеянным в любом более или менее приличном столичном собрании. Отсюда, в конечном итоге, было уже и не далеко до того, чтобы без модного вида не остаться без места в важном государственном заведении, а значит – без чинов, званий и наград. Ну, хорошо, если у молодого человека есть немалое наследное состояние – тогда Бог с ними, с наградами, а если богатого наследства нет? Надо же как-то пробиваться в свете, а как пробиваться, если ты не выглядишь так, как должен выглядеть? А не лучше ли при этом быть немного виднее остальных? О девушках тут и говорить нечего – для своего устройства в жизни молодая особа в первую очередь должна уметь произвести впечатление, а для этого она должна быть правильно и красиво одета, и должна уметь правильно говорить правильные и приличные месту вещи. Не будем здесь распространяться о женской красоте и своеобразии личности – если девушка будет не так одета и будет делать не то, что нужно, то никакая красота и никакое своеобразие её уже не спасут – так ведь и до сих пор, и это все понимают.

Чтобы тебя окружали чужеземные вещи, их надо было привезти, и их в Россию повезли. Чтобы отцы и дети заговорили на чужеземном языке, нужны были учителя, и их тоже повезли оттуда же, откуда повезли и вещи. Если первые иностранные учителя массово поехали в Россию ещё при императрице Анне Иоанновне, и среди них преобладали немцы, англичане и итальянцы, то с середины 1750-х годов, ближе к концу правления Елизаветы Петровны, наиболее

8

востребованными оказались французы.

Для того чтобы быть учителем, или «гувернёром», как называли тогда этих людей, зачастую никакого образования не требовалось. Гувернёр должен был преподать язык, и больше от него ничего не ожидали. Отношение к гувернёрам со стороны приглашавших их русских дворян было соответственным – гувернёры были для них родом обслуги, не более. Можно не сомневаться в том, что сами гувернёры при этом полагали о себе нечто большее, поскольку видели себя носителями цивилизованности в полуварварском мире, и это временами порождало конфликтные ситуации, решавшиеся впрочем, по подавляющему большинству случаев, не в пользу гувернёров.

Один из таких случаев произошёл и в семье Льва Александровича, деда поэта, который заподозрил учителя одного из своих детей от первого брака в связи со своей же первой женой. Гувернёра дед поэта, по словам Пушкина, «весьма феодально повесил на черном дворе». Виновница происшествия, по семейному преданию, в наказание была посажена на солому в домашнюю тюрьму, где и умерла. По другой версии этого события учитель не совсем справедливо пострадал от двоих братьев Пушкиных, искал правды в государственных учреждениях, но дело закончилось для него ничем.

Со временем требования к гувернёрам росли. К концу восемнадцатого века они были обязаны либо иметь дипломы об университетском образовании, полученные у себя на родине, либо должны были получать аттестаты базовых российских учебных учреждений. Это был процесс, в чём-то напоминающий нашу современную сертификацию, за нарушение правил которой полагались немалые штрафы.

Качество домашнего обучения от этих требований безусловно выиграло, но Франция второй половины восемнадцатого века была средоточием антиклерикальной, антицерковной и антимонархической мысли. Французские учителя в очень большом количестве прибывавшие в Россию осознанно или неосознанно прививали своим ученикам наряду со знанием французского языка нюансы, а иногда – и основы своего мировосприятия. Что говорить о преподавании в какой-нибудь средней дворянской семье, если наследников престола, великих князей Александра и Константина учил швейцарский республиканец Лагарп? Не будем тут драматизировать ситуацию при звучании слова «республиканец» – Лагарп был весьма достойной фигурой, способной позитивно влиять на своих воспитанников, но согласитесь, – есть во всём этом некая ирония: убеждённный в своих воззрениях республиканец учит жизни императорских детей. В результате этого процесса под его влиянием наследник престола не просто приходит к мысли о необходимости реформ в государстве, но начинает мечтать о таких преобразованиях, в итоге которых он сможет, предварительно изменив свою страну, дальше жить в ней в качестве простого свободного гражданина. Немного странновато? Пожалуй, но именно эта утопия под влиянием Лагарпа возникла в голове у Александра Павловича, будущего императора, и надолго овладела им. Понятно, что Лагарпы учили не всех, но рассказы гувернёров своим воспитанникам о том, как в просвещённой Европе люди относятся к монархии и к церкви, как они предпочитают там проводить свободное время, какие книги им нравятся, а какие – нет, – эти рассказы не могли не влиять на умы и мировосприятие подрастающих молодых дворян.

У тогдашней дворянской молодёжи, как, впрочем, и у их родителей вполне хватало времени на проникновение в соблазнительную сферу познания приятных плодов европейского Просвещения. 18 февраля 1762 года император Пётр Третий подписал «Манифест о вольности дворянства». На основании этого

9

манифеста российские дворяне получали право освобождения от обязательной государственной военной или гражданской службы, и с этого времени дворяне были обязаны появляться на службе только в случае начала войны. Сбылась многовековая мечта русского дворянства – оно сохранило полностью свои владетельные права над крестьянами и землями, и в то же время было почти полностью избавлено от всевозможных тягот государевой службы. Напомним, что изначально поместья предоставлялись дворянину великим князем или впоследствии – царём для того, чтобы он имел достаточные материальные средства для выполнения своих служебных обязанностей. Об этом знали и крестьяне, и мирились с таким положением вещей, понимая дело таким образом, что они, ущемляя себя, служат помещику, а помещик неким похожим образом ущемляя себя, служит царю. Этот общественный договор худо-бедно держался в народном сознании, и проработал несколько столетий, но его условия постоянно менялись в сторону утяжеления положения крестьянской массы, и в сторону облегчения положения господствующего сословия. Дворяне постепенно почти полностью забыли о том, как они получали свои земли, они уверенно считали их своими, а не когда-то дарованными временно за верную службу. Это понятие крепко укоренилось в их сознании, и правитель, посягающий на этот их взгляд, с определённого момента мог жестоко поплатиться за своё посягательство и троном, и жизнью. Постепенно наступало время, когда с точки зрения немалого числа дворян, кто-то должен был просто закрепить сложившееся положение вещей. Этим кем-то и стал Пётр Третий – слабый правитель, желавший получить единогласную поддержку привилегированного сообщества. Он дал дворянам такую желанную для них материальную и до определённой степени – политическую свободу, но по иронии судьбы поддержки от них в нужный для него момент не получил.

Его жена, его ниспровергательница, и его наследница на троне Екатерина Вторая не стала лишать дворян полученных ими вольностей. У этой царицы кроме многих её выдающихся качеств был отлично развит и инстинкт самосохранения. Так, в 1785 году она издала «Жалованную грамоту дворянству», в которой подтверждались основные положения манифеста её предшественника. Дворяне могли окончательно успокоиться – никто не посягал на их полученные не вполне честным образом права.

А оппонент у дворян был! Этим оппонентом являлось русское крепостное крестьянство. Указ Петра Третьего породил у крестьян вполне обоснованные надежды на освобождение от крепостной зависимости и на перемену земельных прав – ведь если помещик в определённый момент времени освобождается от обязательной службы царю, значит, крестьянин в следующий момент времени должен освобождаться от службы помещику, а вслед за этим должен логически следовать передел земли. Но крестьянским надеждам не суждено было сбыться – на верху государственной лестницы никто о простонародном интересе в связи с освобождением дворян и не помышлял. Народные чаяния были обречены воплотиться в какой-то другой форме, они и воплотились в форме пугачёвского восстания, которое хорошо напугало, но, мало чему научило правящее в России сословие.

О морали взаимоотношений между крупнейшими классами русского общества в тот период мы не можем говорить без глубокой печали. Нравится это кому-то, или не нравится, но носительницей глубинных основ человеческой морали в христианском обществе является церковь. Положение церкви в нашем государстве на протяжении всего восемнадцатого века, начиная с правления Петра Первого, было драматичным. Пётр лишил Русскую православную церковь

10

патриаршества. Вместо патриарха церковью стал руководить Святейший правительствующий синод во главе с Обер-прокурором, назначаемым по воле императора. С упразднением патриаршества Русская православная церковь, и так очень зависимая от воли действующей власти, потеряла остатки самоуправления и фактически превратилась в отрасль государственного аппарата. Священники, по сути, превратились в мелких чиновников, получающих от государства заработную плату и обязанных отчитываться перед соответствующими органами за свою деятельность.

При Екатерине Второй была произведена крупнейшая экспроприация церковных земель, и было закрыто множество монастырей. Эти и другие государственные мероприятия сильно ослабили церковь, как организацию. Специфическое простонародное понимание государства, как аппарата подавления, в этих условиях стало медленно, но неотвратимо распространяться и на церковь. Традиционное чистое восприятие православной церкви, как носительницы вечных моральных устоев и истин, постепенно замутнялось. Почти тотальная неграмотность крестьян в этой ситуации только усугубляла дело. Да что говорить о крестьянах, если и сами священники очень часто были малообразованы, плохо подготовлены к исполнению своих обязанностей, не любили и не хотели заниматься проповедью христианских истин с амвона и в быту, чему было и своё простое объяснение – за активную проповедь истинных человеческих ценностей священник всегда может сурово поплатиться от того, от кого он зависит материально и социально – так было раньше, так продолжается и до сих пор.

В России восемнадцатого века не существовало перевода Евангелия и других книг Священного Писания на общеупотребительный русский язык, то есть, даже образованный или просто грамотный русский человек не мог пойти и купить книгу духовного содержания на понятном ему языке для того, чтобы с пользой для себя прочесть её. Это было попросту невозможно сделать, а церковнославянский текст, на котором были написаны тогдашние духовные книги, и есть, и всегда был специфичен по содержанию, и неподготовленному уму не так-то легко вникнуть в его структуру.

На счастье России, вопреки обозначенным нами негативным общественным духовным тенденциям, крестьяне, в силу традиционности своего жизненного уклада, всё-таки в своей основной массе сохраняли приверженность православным христианским ценностям, нередко смешивая их в силу неграмотности и забитости с многочисленными бытовыми суевериями, что, заметим, было не так уж страшно, хотя и не приятно для духовных пастырей нашего народа.

А вот что касается дворянского сословия, здесь всё выглядело значительно печальнее. Начнём с того, что труднее всего искренне обратиться к Богу богатому и нищему. Нищий – это очень часто разочарованный в жизни человек, критический неудачник (не будем здесь говорить о добровольных нищих, выбравших нищенство, как стезю познания высших истин – количество этих людей ничтожно). Нищему трудно признать справедливость происходящих с ним несчастий, и от того ему трудно обратиться к Богу, как к носителю идей высшей справедливости. У человека богатого проблемы иного рода. Его дела идут хорошо, он ни в чём не нуждается, а если нуждается, то нужды эти из разряда забот «у кого суп редок, а у кого – жемчуг мелок». Богатство очень часто обретается на путях несправедливости, презрения к элементарным потребностям окружающих. Признание высших духовных истин в качестве основного жизненного ориентира грозит богатому человеку серьёзным разрушением многочисленных

11

опор его существования, а если источники богатства такого человека откровенно неправедны, то он просто обязан отказаться как минимум от пополнения своих доходов антидуховным способом. Много ли найдётся на белом свете людей, готовых поменять хорошо устроенный материальный быт на абстрактные моральные достижения?

Любая личность, совершающая любые поступки, нуждается в их оправдании. Не очень моральный человек, совершающий не вполне моральные деяния, нуждается в их оправдании вдвойне, и простого самооправдания ему будет мало. Значительная часть русского дворянского общества с великим удовольствием восприняла европейские культурные ценности, и преобладающая часть этих ценностей во второй половине девятнадцатого века поступила в Россию во французском варианте их исполнения. Вместе с французским языком в русские дворянские дома пришли и французские книги. Вольтер, Лакло, Кребийон, Парни и многие другие авторы привлекли к себе внимание читающей публики, которой было, может быть, и не так уж много в количественном выражении, но которая определяла главные приоритеты общественных вкусов. Люди с противоположными приоритетами в обществе тоже были, и были в немалом количестве, но организованно сопротивляться новым тенденциям эти люди не могли – по разным причинам, в том числе и потому, что это было как-то неудобно. Так примерно бывает во дворе, где два-три хулиганистых мальчишки определяют стиль поведения и оценок, а остальные, более спокойные и воспитанные, не могут проявить свои позитивные наклонности, не рискуя быть при этом осмеянными.

Французская литература была сильнейшим проводником французских нравов и пропагандировала галантное отношение мужчин к женщинам, обходительность в общении, красоту отношений – это с одной стороны, а с другой стороны она была сильнейшим проповедником распущенности нравов – под маской юмора, утончённых психологических ходов и внешней элегантности поступков героев литературных произведений. Книги французских авторов будили воображение читателей и всячески направляли его в сторону чувственных удовольствий. Довольно часто эти, весьма фривольные по содержанию книги, заканчивались какими-то морализаторскими рассуждениями, но читатель чувствовал, что мораль эта приплетена к основному содержанию книги из неких подцензурных причин, что не будь в книге этой пристёгнутой к ней морали, книгу могли бы просто не выпустить в свет – Франция того времени всё-таки не была исчадием ада, и там тоже работали механизмы соблюдения общественной нравственности, с которыми самые свободные тамошние писатели обязаны были считаться.

Французская литература заменила русскому дворянству духовное чтение и её чувственный и материальный дух серьёзнейшим образом сказался на мировоззрении нашего привилегированного сообщества. Из французских книг русские дворяне получили лёгкое и приятное обоснование принципов своей комфортной жизни, Французские писатели рассказали русским читателям о многочисленных нестыковках в Библии и о нереальности многих описываемых там событий. В тех же книгах много говорилось о жадных аббатах, с удовольствием обманывающих доверчивую публику насчёт существования Христа, и наживающих на этом немалые состояния. Просвещённому русскому читателю в этом случае ничего не стоило перенести образ французского аббата на образ русского протоиерея, а лучше – игумена, и довершить таким образом в своей голове нехитрое умственное действие. Оказывалось, что Бога-то, возможно, и нету! Оказывалось, что Бог-то, возможно, придуман хитрыми людьми для извлечения материальной выгоды и для управления другими людьми!

И вот тут перед человеком мыслящим вставали серьёзные вопросы. Если Бог

12

выдуман – значит веровать в него совершенно не обязательно и можно устраивать свою личную жизнь не на принципах, которые проповедуются в церкви, а на каких-то других принципах – на принципах личной выгоды, на принципах личного достоинства, может быть, на принципах совести, общественной этики или чего-либо другого. Но как в таком случае быть с обществом, не с дворянским обществом, а с обществом в целом, с крестьянами, ремесленниками, мещанами, купцами и купчишками, солдатами и матросами? На каких основаниях тогда организовывать их мировоззрение, чтобы они при этом оставались управляемыми добропорядочными гражданами?

Получается, что без религии в этом случае обойтись всё-таки было никак нельзя! Только религия идеально позволяет удержать людей в подчинении высшим властям, проповедуя с одной стороны идеи необходимости и неизбежности подчинения одних людей другим, а с другой стороны – обещая угнетённым и страдающим от этого людям полное благоденствие в ином светлом мире, и к тому же – в относительно недалёком будущем. При этом все религиозные обещания идеально оформлены для восприятия в любом возрасте и в любом социальном положении. Может ли правящий класс отказаться от такого могущественного, тысячелетиями проверенного механизма управления? Никогда! По этой причине русское просвещённое дворянство, как, впрочем, и любой другой правящий класс, не собиралось отказываться от внешней религиозной атрибутики.

Если говорить более конкретно, барин для более удобного управления своими крестьянами просто обязан был иметь либо суровый. то есть, справедливый, или человеколюбивый вид. И справедливость, и человеколюбие удобней всего было увязывать с какой-то церковной личиной, с какими-то доступными простым людям понятиями, а для этого и сам барин должен был уметь правильно перекреститься, и правильно в церковь войти, и правильное слово, к православной вере привязанное, сказать. Знание церковных и общехристианских основ в этих условиях продолжало оставаться важнейшим элементом управления людьми, а большинство дворян были помещиками, то есть, природными профессиональными управленцами, и азы церковной науки при любом личном к ней отношении становились залогом сохранения их общественного положения.