– Я не был во всех больницах, чтобы знать наверняка, – ответил я и повернулся в сторону окна. Я не хотел видеть этого человека.
– Веру в призраков можно понять. Но верить в то, что врачи нарушат инструкции и положат в одну палату мужчину и женщину, – безумие. Ты всегда был умным молодым человеком. Ты должен согласиться со мной.
– Она и приходит ко мне как призрак, – произнес я сквозь зубы.
– Даже ее призрак не смог бы прийти сюда, – вырвалось с уст гостя.
Он не хотел этого говорить. Но уступить мне в споре он хотел еще меньше. Я вспыхнул от этой фразы. Зачем Алексей Георгиевич пришел сюда? Чтобы мучить? Мучает и мучает своими вопросами, своими разговорами, своими ненужными мнениями. Моя голова цепляла одну фразу за другой, другую за третью и так далее. Мысли закручивало в какой-то адский поток, который раскачивал даже мое тело. Этот водоворот вгонял в тоску и отчаянье, и чтобы не утонуть в нем, я прокричал:
– Я никогда не забуду правду! Даже если прошлое покроет туманом: Лабиринт, Лестница и Селена не сотрутся из моей памяти. Вам проще убить меня, чем заставить поверить в ложь!
Я говорил с закрытыми глазами и поднятой головой. Слова сами вырывались из меня – каждое из них я заучил, представляя зимними вечерами встречу с Алексеем Георгиевичем. Я не верил, что посмею произнести свою речь вслух. Раньше мои легкие сжимались в страхе перед силой и властью. Впервые я говорил полным голосом с человеком, который мнил себя богом.
– Если ты думаешь, что ты один такой, то тебе нужно выйти во двор, – заявил Алексей Георгиевич. – Там ты увидишь, к чему приводит слепое упорство. Я договорюсь с врачами, чтобы тебе разрешили общаться с другими больными. Это все, что я могу для тебя сделать. А теперь я пойду.
В палате снова раздались шаги «метронома». Дверь хлопнула. Приглушенный топот донесся вновь, пока полностью не растворился в глубинах коридора, оставляя мне неутихающее раздражение. Я искал глазами Селену, но ее нигде не было. Никого, кто бы мог заглушить мою боль, не было в целом мире. Мире, размером пять на три метра…
С этого дня мне больше не ставили уколов, полностью заменив их таблетками. Я ждал Селену, чтобы поделиться с ней радостными новостями, но она так и не пришла. Я боялся, что начальник службы безопасности Лаборатории с ней что-то сделал и я был причиной этого. «Зря я был с ним так резок», – думал я.
В этих мыслях я провел примерно неделю, пока в один из дней в палату не вошел мой лечащий доктор. Это произошло сразу после обеда. Психиатр принес в комнату наполненный пакет, который поставил на подоконник. Я поинтересовался, что в нем, и врач ответил, что там лежат мои вещи, которые поступили вместе со мной в больницу. Там не было только личных документов и телефона. Я воодушевился этой новостью и принялся разбирать свои манатки, но тут доктор сообщил мне вторую новость: начиная сегодняшнего дня, если это позволяет погода, я могу в течение часа гулять во внутреннем дворе больницы. И время для прогулки как раз начинается после обеда.
Эта новость привела меня в замешательство: я был убежден, что меня никогда не выпустят из этой темницы. Психиатр заметил мою растерянность и сказал, чтобы я не мешкал и шел на улицу. Я спросил, нужно ли мне как-то по-особому одеться, но получил ответ, что сегодня тепло и можно гулять в обычной больничной одежде.
Я открыл дверь и оказался перед длинным коридором, который в форме буквы «г» расходился в разные стороны. Это было из-за того, что моя палата находилась в самом углу здания. Пожалуй, коридор не был таким длинным, каким я его видел в тот момент. После моей крошечной комнатки мне все казалось огромным. А поскольку в палате никогда не находились одновременно больше четырех человек, включая меня, то коридор казался еще и наполненным людьми и шумом. По коридорам шагали больные, санитары, медсестра с документами, техничка с ведром. Человек десять, может, двенадцать, – в тот момент казалось, что это безумно много.
За время отчуждения я отвык от такого количества людей, поэтому чувствовал себя некомфортно. Только после того, как за мной щелкнула дверь – это психиатр вышел из помещения, – я нашел в себе смелость пойти вперед. Сжавшись в клубок, я покатился по коридору, лестницам и выскочил через центральный вход во внутренний двор больницы.
Глаза ослепило солнце, поэтому первое, что я почувствовал, – это дурманящий запах травы и неба. Свежий воздух был подобен наркотику, который хотелось заглатывать носом, наслаждаясь его ароматом. Глубокие вдохи вычищали запахи лекарств и чистящих средств. Пространство наполнило множество звуков, которые я привык не замечать раньше: пение птиц, шелест листьев, гул моторов из-за заборов и человеческая речь посторонних людей, говорящих о чем-то между собой. Как это отличалось от монотонного стука шагов, которые сопровождали мою жизнь последние месяцы!
Я открыл глаза, чтобы увидеть яркие краски и почувствовать прикосновение зелени. Я упал на газон, разглаживая траву, словно шерсть уснувшего зверя. Маленькая свобода была в моих руках. Пожалуй, в этот момент я выглядел очень глупо.
Отойдя от первого шока, я поднялся на ноги и осмотрелся. Мое появление вызвало у пациентов определенное оживление. Возможно, это были мои выдумки, но мне казалось, что их взгляды направились на меня. Наверняка это было не так, но я хотел так думать. Мне нужно было человеческое внимание, и я пошел его искать.
Но нашло оно меня само. Ко мне подбежал какой-то старичок, который поинтересовался, как я оказался в психиатрической больнице. Я размыто ответил, что меня сюда несправедливо упрятали. Старичок подхватил эту фразу и после этого говорил только он.
Как оказалось, его тоже засадили в больницу спецслужбы. Сначала это заявление вызвало во мне живой отклик. Но чем дольше старичок говорил, тем меньше от этого отклика чего-то оставалось. Следили за ним давно. Агенты ходили по его пятам, сменяя друг друга, чтобы не вызывать подозрения. Он даже в магазине не мог спокойно купить продукты, чтобы за ним не шпионили. Потом на соседнем балконе поставили большую спутниковую антенну, чтобы прослушивать его квартиру. Тогда старичок обклеил стены фольгой, чтобы сигнал не смог пробиться сквозь перегородки. К нему стали залетать в квартиру мухи-киборги с прослушивающей аппаратурой. Ответным шагом стала установка москитной сетки на всех окнах и вентиляции. Тогда спецслужбы завербовали соседа, который хотел поставить у старика дома жучки, разыгрывая сцену под названием «Займи денег на похмелье». Но старик сразу разгадал этот хитрый план! Избил соседа. Сломал ему пару ребер. Спецслужбы этого ему, конечно, не простили и, используя драку как предлог, посадили сюда. На вопрос, за что правоохранительные органы уделили ему такое внимание, старик ответил, что все дело в его активной политической позиции.
Подобных историй в тот день я услышал много. Одного похитили инопланетяне, второй общался с духом Ванги, в третьего вселялся демон. И каждый убеждал меня в истинности своих историй. Лишь немногие утверждали, что их мучают галлюцинации или навязчивые мысли.
Каждый такой рассказ вызывал во мне все большую обеспокоенность. Если каждый психически больной уверен в своей разумности, то чем отличалась моя уверенность? Ни один человек не мог подтвердить истинность моих слов. Но мог ли я верить самому себе? Пока я оставался один в палате, я не сомневался в своей памяти, которую, несмотря на все старания медицинского персонала, так и не смогли полностью стереть. Но теперь, когда я увидел себя со стороны в образе сумасшедших, моя уверенность пошатнулась.
Вопросы, которые я задавал себе, грызли мое сердце, подобно змею, разрывающему яблоко. Я нашел смелость признаться себе, что все, что я видел с момента попадания в палату, было моими галлюцинациями. Даже Селена! Ее душа была заперта в белом саркофаге, и она не могла вырваться из него, чтобы прийти ко мне. Как это ни горько было осознавать, но я выдумал ее образ, чтобы защититься от навязчивого лечения психиатров. Она спасала мою вымываемую память от окончательного исчезновения.
Теперь этот образ исчез, и вместе с ним я потерял свою память. Я больше не мог доверять себе. Когда я встретился первый раз Селеной: в Лаборатории или в больнице? Я увидел ее первый раз в палате, в которой находился сейчас на лечении. Во время нашей первой встречи я решил, что это был сон. Но, может быть, именно больничная палата была явью, а Лабиринт, Кристина, загадочный иностранец были моими снами и галлюцинациями, которые смешались с памятью и стали казаться прошлым?
Всего час длилась прогулка. А я находился на краю паники. Я лишился памяти, и вместе с ней я потерял себя. Раньше я знал, кто я есть. Я помнил свое имя. Я мог рассказать, где учился, кем работал, с кем дружил. Я мог назвать цвет глаз девушки, в которую впервые влюбился. Теперь у меня всего этого не было. Ничему из этого я не мог верить. Я сомневался во всем – не только в воспоминаниях. Я сомневался в своих глазах, в своих ушах, в своих кончиках пальцев.
Лишь в своих сомнениях я был уверен. Эти сомнения убеждали меня в том, что я еще не полностью лишился разума. А пока он у меня был, я еще мог зацепиться за осколки памяти. И эти осколки стояли сейчас у меня на подоконнике.
Быстрый шаг повел меня к ним. Я не срывался на бег только потому, что боялся санитаров. Центральный вход. Дверь. Тамбур. Еще одна дверь. Коридор. Лестница. Коридор. Очередная дверь. Моя палата. Окно.
Я перевернул пакет и высыпал все вещи на подоконник. Коричневый кошелек. Это был не мой кошелек, я всегда предпочитал черную кожу. Я открыл его и обнаружил в нем деньги, несколько скидочных карт и свою фотографию, на обратной стороне которой был написан номер телефона и номер неизвестной мне квартиры. Абсурд! Никто не будет носить свою фотографию в своем кошельке. Для чего это было сделано? Чтобы ввести меня в заблуждение, когда меня выпустят из больницы?
Стальные часы с черным ремешком – мои. Серебряное кольцо – чужое. Мое было золотым. Связка ключей. На нем висел мой брелок, но сами ключи были не моими. Наверное, они были от квартиры, записанной на фотокарточке. Отдельно лежали вторые ключи на серебряной цепочке. Это были они: ключи от Лабиринта.
Я поднял глаза на закрытое окно. Его не открывали никогда. Из него даже вытащили ручку, чтобы его невозможно было открыть. Я протянул руку вперед и нащупал замочную скважину. Аккуратно вставил ключ от Лабиринта и повернул его. Замок щелкнул. Я приоткрыл окно и почувствовал дыхание свежего воздуха. Я закрыл глаза, наслаждаясь мгновением, а затем поспешил захлопнуть окно обратно. Теперь я вспомнил свое имя: Хранитель ключей от дверей Лабиринта. И сегодня ночью я покину это место.
Я планировал бежать ранним утром, когда первые солнечные лучи разбудят меня. К этому времени охранники и санитары теряли последние силы после ночного дежурства, а до начала рабочего дня оставалось еще далеко. Но я проснулся ночью. Меня разбудили крики, раздающиеся из коридора, и когда я открыл глаза, я увидел, как изменилась моя палата.
Она состояла из двух частей, граница между которыми проходила из угла в угол. Противоположная от меня часть по-прежнему оставалась больничной палатой, только ее стены, потолок и мебель стали стерильно белыми, такими, как я их впервые увидел во сне Пленницы белой комнаты.
Вторая часть, где находился я, стала частью моей квартиры. Я лежал в домашней одежде на кровати из моей спальни. На стенах были наклеены коричневые обои из моей спальни, а половину окна в комнате закрывала штора из моей спальни. Все это убранство освещал мой ночник с тканевым абажуром, стоящий на тумбочке. Я поднялся с постели, и под ногами скрипнул деревянный настил, который никогда не лежал ни в моей квартире, ни в больничной палате. Ближе к середине паркет превращался в застывшую расплавленную массу, перетекавшую в серый линолеум во второй половине комнаты.
Мое состояние изменилось вместе с больничной палатой. Я чувствовал, как грудь жег уголь, отданный мне Меркурием, но разум обрел полную ясность. Каждое движение приносило облегчение. Не телесное, нет. Моя кровь вскипала, обжигая конечности и внутренности. Радовалась душа: пламя внутри разгоняло Тьму, наполнившую здание.
Это был не сон. Напротив, я наконец пробудился. Я смотрел на сюрреализм картины, ограниченный багетом стен, и чувствовал в каждом предмете присутствие Лабиринта. Вещи стали идеями, очищенными от всего лишнего. Паркет должен скрипеть, и он скрипел. Лампа должна светить, и она светила. Тумба должна хранить, и она хранила. Я знал, что найду в ней что-то очень важное, поэтому, не раздумывая ни секунды, подошел и открыл дверцы тумбы.
Хранилище оказалось бездонным, но в нем лежали только две вещи: ангельский клинок, отданный Меркурием, и книга в золотом переплете. Первым я вытащил меч. Я повернул к себе зеркальное лезвие. Теперь, когда два мира соединились, я смог прочитать огненные буквы, выгравированные на металле: «Избери жизнь, чтобы жить!». На обратной стороне светилась еще одна надпись.
Затем я взял в руки книгу. «Псалтирь», – прочел я на обложке. В детстве я видел ее в деревенском храме. Мы ходили в него с бабушкой, пока церковь не сгорела вместе с книгой. Я узнал Псалтирь по красному переплету и золотому ангелу, трубящему в небесный горн. Такого я не видел больше нигде. Поднявшись на ноги, я почувствовал, как священная книга стала вырываться из моих рук, и разжал пальцы. Вместо того чтобы упасть, Псалтирь повисла на несуществующей кафедре, и ее страницы стали стремительно листаться, пока не остановились на десятом псалме:
«На Господа уповаю; как же вы говорите душе моей: «улетай на гору вашу, как птица»? Ибо вот, нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к тетиве, чтобы во тьме стрелять в правых сердцем. Когда разрушены основания, что сделает праведник?»
Я прочитал строки, и передо мной появилось видение. Я стоял перед двумя картинами.
На одной из них, за закрытой дверью, я увидел, как работаю программистом в крупной иностранной компании. Я зарабатываю много денег. У меня есть все, о чем мечтает человек: огромный загородный дом, просторная квартира в центре столицы, любящая жена. И нет ничего, что всегда преследовало меня: кошмаров, Теней, Лабиринта.
На второй картине, за открытой дверью, я увидел, как истекаю кровью. Я блуждал в коридорах Лабиринта, сжимая в руке ангельский меч, и смотрел на огромных гигантов перед собой, именующих себя Древними богами. Я стал стражником на границе миров, и каждый из этих миров отвергал меня.
Две картины, два выбора? Если я останусь в палате, мир не погибнет: другой будет воевать и истекать вместо меня. Другой будет обходить запечатанные ворота и сторожить их засовы. Другой станет Хранителем Лабиринта.
Я подошел к двери палаты и прикоснулся к ней. «Может быть, хотя бы сейчас я не убегу», – прошептал я и открыл замок ключом от Лабиринта. Затем я вернулся за ангельским клинком и Псалтирью. Как только я закрыл книгу, она превратилась в миниатюрную брошюру, и я смог положить ее в карман. После этого я вышел в коридор.
Он исказился. Его концы исчезали во Тьме. Бледные лампы горели по всему коридору, но их тусклый свет растворялся в темноте, как в тумане. Я видел пространство в метрах шести от себя, не больше. Здание окутала Тьма, В этой Тьме мысли и эмоции людей смешивались с реальностью, меняя сам мир. И если мою палату искажал только мой разум, то коридоры больницы наполнили патологические страхи ее пациентов.
Они влияли даже на стены, которые, учуяв меня, стали менять форму. Внутри бетона ветвились человеческие артерии. Изначально бледные, они постепенно наполнялись кровью. Красный цвет тек по крупным сосудам, затем разливался по все более мелким артериям до самых мелких капилляров, которые начинали лопаться от избытка жидкости. Менялись не только стены: и без того тусклый свет темнел, воздух наполнило запахом сероводорода. Белая штукатурка стала желтеть и отшелушиваться слоями, превращаясь в ржавчину. На стенах развернулось представление театра теней из кровавых пятен Роршаха. На него наползала принявшая вид моллюсков и кораллов ржавчина. В один момент «морские» твари открыли тысячи глаз и посмотрели на меня своим мерзким взглядом! И кислород, кислород! Он исчезал!
Я почувствовал, как стал задыхаться. Меня охватила паника, и я побежал, без какого-либо плана или идеи, главное – как можно дальше. Это оказалось правильным решением: чем дальше я удалялся от своей палаты, тем больше коридор становился похожим на обычное помещение, без ржавчины и моллюсков. Я остановился и начал глубоко дышать, стремясь насытиться свежим воздухом. Эта заминка позволила крови догнать меня. Артерии стен вновь начали наполняться красным.
И тут я услышал бегущие шаги. В темноте, перед собой. Я напряженно посмотрел в сторону приближающегося звука. Из Тьмы выскочил санитар. Я облегченно выдохнул, и медбрат накинулся на меня. Я успел закрыться от него левой рукой, в которую он вцепился зубами! Моя рука выхватила меч из ножен и нанесла колющий удар под ребра санитару. Мне казалось, что я бил легко, но клинок вошел в тело на половину длины. Это заставило напавшего разжать челюсть.
Только теперь я увидел его лицо: из кожи торчали бесформенные куски ржавчины, такие же, что росли на стенах! Это шокировало меня. В отвращении я ударил его мечом. Сверху вниз, со всей силы. Ангельский клинок перебил ключицу, вошел в тело и застрял в лопатке. Существо взвыло, но пережило удар! Оно протягивало ко мне свои уродливые руки, пытаясь вцепиться в мою одежду. Я ухватился за рукоять меча обеими руками и вырвал его из тела противника. Клинок поднялся над моей головой. Грудь взревела. Мой крик вырвался наружу. Меч упал, вонзаясь в разруб. Раскалывая кости и ребра, клинок устремился к самому сердцу. Брызги окатили мое лицо. Я сначала решил, что это человеческая кровь, но нет, они имели цвет янтаря. Охваченный яростью, я выбил тело из объятий стали своей ногой. Мертвый человек упал на пол. Это я убил его! Тысячи глаз со стен смотрели на его падение!
Восторг, испуг, раскаяние. Я шарахнулся от трупа, а затем подумал: «В следующий раз надо бить раньше». Промедление – и уже мое тело будет так же лежать на полу.
Мой выкрик разбудил Тьму: душный коридор наполнился топотом. Еще один ржавый пациент выскочил из темноты. Я устремился к нему со своим клинком. Противник отпрыгнул назад, и меч рассек воздух. Пауза между атаками, наполненная нарастающим шумом десятков, если не сотен, ног. Я испугался, что на меня набросятся сзади. Времени на бой не оставалось. В отчаянье я сделал боевой выпад, стремясь своим сердцем и клинком к тому месту, где стоял ржавый человек. Я не должен был дотягиваться до него, но меч увлек меня за собой. Я сдвинулся на метр вперед, хотя ноги оставались неподвижными после выпада. Я сделал «скачок» в пространстве – это меч переместил меня! Пройденного расстояния хватило, чтобы ангельский клинок вонзился в шею противника. Третья атака перерубила ему голову. Еще до того, как она коснулась пола, я устремился вперед.
Прыжок через пространство отнял у меня силы. Как будто огонь, горевший в груди, стал слабее. Меркурий говорил, чтобы я не тратил его впустую, и теперь я понял, что он имел в виду. Это сила последнего шанса, отнимающая саму жизнь. Про нее нужно помнить, но ей нельзя пользоваться постоянно.
Я добрался до лестничной клетки и побежал по ступенькам вниз, где должны были быть двери, ведущие на улицу. Как я мог забыть, что выход из Лабиринта всегда наверху?! Ничего поменять уже было нельзя: вслед за мной по лестнице бежала обезумевшая орава ржавых людей, которых было слишком много, чтобы я смог прорубить выход через них. Я оторвусь от толпы в немноголюдных коридорах Лабиринта и там найду выход на Поверхность.
С каждой ступенькой пространство менялось, все меньше оставаясь похожим на реальность. Лестница разделилась на несколько частей, уходящих в противоположные стороны, затем эти части делились снова и снова, принимая форму мезоамериканской ступенчатой пирамиды из множества фрактальных пролетов и площадок, сменяющих друг друга. Ступени пирамиды повторяли рисунок и форму ступенек лестниц. Низкие потолки подняли свои своды вверх и растворились в темноте мрака, придав подземному сооружению пугающую грандиозность. На каждом повороте лестницы я боялся сорваться вниз из-за пропавших перил. Ржавые люди не справлялись с крутыми поворотами и летели мимо меня вниз, разбивая головы и ломая конечности. Я перепрыгивал через их тела и бежал дальше. Чем больше жертв заберет себе пирамида, тем легче мне будет избавиться от выживших.
И тут лестница оборвалась! Я вовремя остановился на последней ступеньке перед черной пропастью, простершейся передо мной. Гладкие стены пирамиды спускались в темноту под большим углом. Я подумал, что по ним можно скатиться вниз. Вот только что меня встретит у подножия здания: земля, вода или скалы? Я поднял меч над пропастью, чтобы его огненный свет осветил пустоту.
Свет не достиг дна.
Тогда я выхватил Псалтирь из-за пояса. Книга увеличилась и повисла в воздухе; на ее страницах высветились буквы: «Возвел я очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя – от Господа, сотворившего небо и землю».
Заклинательная молитва.
Огненный уголь, горевший во мне, отозвался на голос Псалтири. Мои очи стали подобны прожекторам. Их янтарный свет пробил Тьму, и я увидел в пропасти вереницу строительных лесов и железных ферм. Я мог попасть на них, если покачусь по наклонной стене пирамиды и вовремя оттолкнусь от нее.
Я приготовился к прыжку, но в спину влетели. Дыхание в груди застыло и полетело вперед тела в пропасть. Я вместе с ним. За мое правое плечо цеплялся ржавый человек. Он пытался дотянуться обезображенной челюстью к моему лицу! Я бы с удовольствием перерубил его локоть своим мечом, но оружие было в той же руке, за которую ухватился противник. Перехватывать клинок в полете было опасно. Из-за неосторожного движения меч может выскользнуть из пальцев и улететь в пропасть, оставив меня беззащитным против Лабиринта.
Я катился вниз, приближаясь к стальным фермам. Избавиться от вцепившегося противника нужно было прямо сейчас. Мои инстинкты схватились левой рукой за ржавую голову врага. Сдирая о железные коросты кожу, большой палец вдавился в обезумевший глаз. Преследователь взвыл и разжал руки. Я отпнул его от себя, вернул ногу и сразу же оттолкнулся от наклонной стены. Отчаянный вой противника погружался в Бездну, я же летел к деревянному настилу. Как только мое тело почувствовало боль падения, я вскочил на ноги и побежал. Преследователи могли повторить мой прыжок, поэтому я не позволил себе расслабиться.
Он моих шагов конструкцию шатало, и она отзывалась стальными стонами. Если кто-то и продолжал преследовать меня, его звуки терялись в движениях моих ступней. Только когда мои янтарные очи погасли, я остановился. Голос стальных ферм стал затихать, а значит, никто из ржавых людей не смог пересечь пропасть.
Как только я понял это, моим телом овладели усталость и голод. Они появились раньше, но инстинкт самосохранения полностью отнимал мое внимание во время погони. Теперь место преследователей заняла еда. Я ощущал необычайный голод, и, к своему ужасу, я знал, откуда он взялся. Его источником явилось то же, что и стало причиной моей необычайной силы, позволившей мне оторваться от обезумевшей толпы, хотя я никогда не был спортсменом.
Вирус Ницше! Им меня заразил сектант в подвалах Лаборатории. Он дал мне силу, за которую нужно платить нечеловеческим голодом. Пока меня пичкали психотропными препаратами, болезнь спала́. Возможно, ее энергия спасла меня от смерти. Теперь я ее разбудил. Если я не услежу за этой силой, я могу превратиться в зомби, которыми пугал Алексей Георгиевич в мой первый рабочий день.
Дополнительная нервозность. Желание быстрее выбраться на Поверхность. Вот только дорога вела все дальше и дальше вглубь Лабиринта. С каждым шагом я задавал себе все больше вопросов. Если я не смогу быстро покинуть это место, отыщу ли я убежище, в котором можно безопасно спать, принимать пищу, ходить в туалет? Чем здесь можно питаться? Кого я могу встретить в темных коридорах? Моя ладонь устала держать меч, но я не спешил убирать его в ножны. Я перехватил клинок левой рукой и понял, что изорванные в бою пальцы зажили, как и другие раны на моем теле. Время в Лабиринте текло иначе. Платой за сверхъестественное излечение был затухающий огонь, место которого занимала холодная пустота. Зря я страшился огня горевшего во мне угля. Нужно бояться его отсутствия. Только теперь я понял, что очутился в мире, о котором ничего не знал. И быстро покинуть его не получится.