Buch lesen: "Жена пахнущая бензином"
Глава первая. Смерть.
Автобан А пять, между Франкфуртом и Дармштадтом. Десять тридцать.
Команда Мерседес-Бенц была на месте с рассвета. Серебристый В-сто двадцать пять Рекордваген стоял на обочине автобана, окружённый механиками. Рудольф Караччола проверял крепления шлема. В сорок лет он был всё тем же спокойным профессионалом, каким я помнила его с первой встречи.
— Ветер усиливается, — сказал главный инженер команды, глядя на флажки. — Может, стоит подождать?
— Нет, — ответил Руди. — Утром он слабее. После полудня будет только хуже.
Я стояла рядом с Эрихом у километрового столба. Наша работа была закончена. Двигатель В-двенадцать мощностью семьсот шестьдесят пять лошадиных сил, который должен был нести Караччолу к рекорду, был нашим общим детищем. Теоретически он мог разогнать машину до пятисот пятидесяти километров в час и даже больше. Практически — предстояло узнать.
В десять сорок семь Мерседес тронулся с места.
Я наблюдала через бинокль, как серебристая торпеда набирает скорость. Сначала машина казалась обычной, потом — быстрой, потом… потом она превратилась в нечто иное. На скорости выше трёхсот километров в час автомобиль перестал быть автомобилем. Он стал снарядом, летящим в дюймах от земли.
— Четыреста! — крикнул хронометрист.
— Четыреста двадцать!
— Четыреста тридцать два километра семьсот метров в час!
Новый мировой рекорд.
Когда Караччола остановился, он вылез из машины спокойно, почти буднично. Как рабочий, закончивший смену.
— Как ощущения? — спросила я.
— Машина идеальна, — ответил он просто. — Ваши расчёты работают безупречно. Можно было ехать ещё быстрее, но зачем? Рекорд есть рекорд.
Я посмотрела на Эриха. Он улыбнулся сдержанно, но в глазах читалось облегчение. Наш двигатель выдержал. Караччола жив.
Двенадцать тридцать, тот же автобан — первая попытка Роземайера.
Ауто Унион Тайп Си появился на горизонте. Бернд Роземайер готовился отбить рекорд Мерседеса. Ветер усилился с утра, но он не мог ждать дольше.
Я смотрела, как он затягивает ремни. Двадцать восемь лет, отец десятинедельного сына, муж Элли Байнхорн. И всё ещё мальчишка, который не может проиграть.
Когда машина финишировала, хронометрист объявил результат. Рекорд побить не удалось — не хватило совсем чуть-чуть.
Бернд вылез из кокпита, сняв шлем. На его лице было разочарование.
— Мало, — сказал он механикам. — Двигатель ещё холодный. Мощности не хватает.
Эрих тихо произнёс рядом со мной:
— Ему надо остановиться. Ветер слишком сильный.
Я знала, что он прав. Но знала и другое: Роземайер не остановится.
Тринадцать пятнадцать — подготовка ко второй попытке.
Механики Ауто Унион работали лихорадочно. Они частично закрыли радиатор материей, чтобы двигатель быстрее прогрелся до рабочей температуры. В-шестнадцать должен был показать всю свою мощь.
— Ветер усиливается, — сказал кто-то из команды. — Может, отложим?
— Нет, — ответил Роземайер, затягивая ремни безопасности. — Сейчас или никогда.
Я видела его в кокпите — сосредоточенного, готового к бою. Двигатель теперь работал на полную мощность, прогретый до рабочей температуры. Я сжала руку Эриха. Он сжал мою в ответ.
Тринадцать сорок семь — фатальная попытка.
На этот раз серебристая торпеда Ауто Унион разгонялась агрессивнее. Прогретый двигатель выдавал всю заложенную мощность.
— Четыреста тридцать!
— Четыреста сорок!
На скорости выше четырёхсот сорока километров в час серебристая торпеда внезапно дёрнулась влево. Совсем чуть-чуть. На такой скорости чуть-чуть означает катастрофу.
Мир накренился. Земля ушла из-под ног. Я почувствовала, как проваливаюсь в темноту — быструю, беззвучную, безжалостную.Последнее, что я услышала, — голос Эриха, далёкий, искажённый:– Грета!
Потом — ничего.
**
Гастхауз «Цур Линде», около 16:00
Я очнулась уже в придорожной пивной. Первое, что я почувствовала, – руки Эриха. Он держал меня, сидя на скамье. Вокруг стоял гул голосов, смешанный с тишиной – той особой тишиной, которая наступает после катастрофы.
Голова раскалывалась. Во рту был привкус металла. Я попыталась встать, но Эрих удержал меня.– Не торопись, – тихо сказал он. – Ты упала. Я едва успел подхватить. Потом тебя посадили в машину, мы поехали сюда… Ты несколько раз приходила в себя и снова «уходила».
– Он… – начала я.– Да, – ответил Эрих, не давая мне договорить. – Мгновенно. Он ничего не почувствовал.
Я не заплакала. Слёз не было. Была только пустота и странное, отстранённое понимание: ещё один. Ещё один из тех, кого я знала, кого уважала, кого… кого любила? Нет. Не любила. Не в том смысле. Но ценила. Хотя, что скрывать, любила. И теперь его нет.
Курт разбился в небе. Бернд — на земле. Эрих сидел рядом, он выбрал жизнь вместо славы.
Вся команда собралась за столами. Заказали не пиво — шнапс. Молча, как на поминках. Передавали рюмки, наливали, не чокаясь.
Караччола стоял у стойки, держа рюмку обеими руками. Его лицо было серым, будто все краски выцвели за последние три часа.
— За Бернда, — сказал он глухо. — За лучшего из нас.
Я смотрела на свою рюмку. В прозрачной жидкости отражался свет лампы — маленький, дрожащий огонёк. Как жизнь Бернда. Как жизнь Курта. Как моя собственная, которая могла оборваться сотню раз на тех же скоростях, в тех же заносах.
«Сколько ещё?» — подумала я. «Сколько ещё имён мы будем поминать шнапсом в придорожных пивных? Кого в следующий раз? Руди? Макса? Штука? Нуволари? Эриха? Меня?»
Я подняла глаза. Эрих сидел рядом, держа рюмку, которую так и не поднёс к губам. На его лице не было ужаса, не было восторга от чужого рекорда. Только усталость и тихая благодарность за то, что он здесь, в этой пивной, живой, а не там, на автобане, накрытый брезентом.
Три с половиной года он ждал моего ответа. Три с половиной года я откладывала, потому что боялась, что любовь сделает меня слабой. Что семья оторвёт меня от работы. Что материнство закроет дорогу к моторам.
Но сегодня я поняла: не любовь делает слабым. Смерть делает слабым. А жизнь — особенно та, которую выбираешь сам, — делает сильным.
Караччола ещё не успел чокнуться. Я встала — резко, так что стул скрипнул по полу. Несколько голов обернулись.
— Руди, — сказала я, глядя на него прямо. — Подожди.
Он замер, не понимая.
Я повернулась к Эриху. Мой голос дрожал — не от слабости, а от того, что внутри что-то ломалось и одновременно собиралось заново.
— Эрих, — сказала я. — Эрих. Три года назад ты спросил, выйду ли я за тебя. Я не ответила да. Потому что не была готова. Потому что думала, что ещё есть время.
Я сделала вдох.
— Сегодня я видела, как заканчивается время. За три секунды. На скорости четыреста сорок километров в час. Бернд не успел даже понять, что умирает.
Эрих молча смотрел на меня. Его глаза расширились.
— Я не хочу умереть, не ответив, — прошептала я. — Я согласна, Эрих. Я хочу быть твоей женой.
В пивной стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печи. Кто-то кашлянул. Кто-то поставил кружку на стол — слишком громко.
Караччола медленно опустил рюмку на стойку. Он смотрел на меня долго — не удивлённо, а с каким-то болезненным пониманием. На его лице было написано всё: вина за рекорд, который стоил Бернду жизни; усталость от гонок, в которых победа всегда пахнет чужой кровью; и ещё что-то — благодарность, что хоть кто-то сегодня выбрал жизнь.
Он снова поднял рюмку — уже не так торжественно, а просто, по-человечески. Голос у него дрогнул:
— Тогда меняю тост. К чёрту рекорды. К чёрту скорость. — Он посмотрел в свою рюмку, словно искал там ответ. — Пьём за живых. За тех, кто остался жить. За тех, у кого хватило ума остановиться вовремя.
И мы выпили. За жизнь, которую выбрала я. За жизнь, которую я наконец позволила себе прожить.
Кто-то хлопнул Эриха по плечу. Кто-то поцеловал мне руку. Кто-то пробормотал поздравление. Всё это происходило быстро, неловко, почти по-пьяному. Но в этой неловкости была правда: мы все сегодня видели смерть. И выбрали жизнь.
Я посмотрела на Эриха. Мои глаза были полны решимости, смешанной с усталостью.
— Поедем домой, — тихо сказала я. — К моим родителям. Сегодня.
Эрих кивнул, не задавая вопросов. Он понимал: этот день перевернул во мне всё.
Вторая глава. Машина
Мне было двенадцать. Я возвращалась из школы, когда услышала крик и грохот. Обернулась – на мостовой лежал герр Крамер, торговец тканями. Его лошадь шарахнулась от проехавшего автомобиля, встала на дыбы, и Крамер свалился с повозки.
Нога была вывернута под неестественным углом. Кровь пропитывала штанину, растекалась по мостовой. Он стонал, зажимал рану руками, но кровь всё равно сочилась между пальцев. Люди сбегались. Фрау Вебер кинулась к нему, но только вертела головой – чем помочь? Герр Шульц, сосед, бывший фронтовой фельдшер, опустился на колени рядом, разорвал штанину, осмотрел рану.
– Осколочный перелом, – сказал он. – Кровь идёт сильно. Нужна чистая ткань. Срочно. Давящая повязка, пока не приедет доктор.
Фрау Вебер схватилась за свой платок – грязный, в пыли.
– Не подойдёт, – отрезал Шульц. – Загноится. Нужна чистая. У кого-нибудь есть что-то чистое?
Люди молчали, переглядывались. Кто-то пробормотал:
– Я сбегаю домой…
– Некогда! – рявкнул Шульц. – Он теряет кровь.
Я посмотрела на своё платье. Белое, льняное. Мать надела его утром – чистое, выглаженное, для школьной фотографии. Я расстегнула пуговицы на спине, стянула платье через голову и протянула Шульцу.
– Подойдёт? – спросила я. – Я только сегодня его надела. Оно должно быть чистым.
Он замер на секунду, глядя на меня, потом схватил платье, быстро разорвал на полосы и начал туго обматывать ногу Крамера. Вокруг повисла тишина.
Я стояла в исподнем – предательски просвечивающей белой нижней рубашке до колен и чулках. Было прохладно. Я скрестила руки на груди. Кровь постепенно перестала сочиться. Крамер стонал уже тише.
– Держится, – сказал Шульц. – Теперь бы носилки и доктора.
Я подождала несколько секунд и спросила совершенно спокойно:
– Если я больше ничем не могу помочь, я пойду домой. Мне неудобно стоять на улице раздетой.
Фрау Вебер ахнула, сняла с себя шаль, накинула мне на плечи. Я завернулась и пошла домой.
Потом мать битый час объясняла мне, что я сделала что-то неприличное. Что приличные девочки так не поступают. Что меня будут обсуждать: «дочь Герра Шмидта раздевалась на улице среди мужчин». Для неё это было важнее, чем то, что Герр Крамер остался жив.
До этого был случай зимой. Маленький Отто провалился под лёд, а я не охала рядом с другими, а побежала за лестницей. Пока я бежала, ещё двое успели провалиться, пытаясь вытянуть его за руки. По лестнице выбрались все трое. Но соседи запомнили не это. Они запомнили, что я «убежала, когда ребёнок тонул».
Люди не понимают. Для них важна форма, а не результат. Ты действуешь правильно – а они видят, что ты действуешь не так, как принято, и это их пугает. Поэтому, когда я разделась на улице, чтобы отдать чистое платье для повязки, все запомнили нарушение приличий. Не то, что я помогла герру Шульцу остановить кровь.
Если бы было нужно, я отдала бы и исподнее, и стояла бы голой. Жизнь человека и приличия несоизмеримы.
Был ещё один случай. Мне было тринадцать. В дверь постучали. Мужчина сказал, что ему нужна помощь: он поранился, надо промыть рану, перевязать. Родителей не было дома. Я впустила его.
Он не был ранен. Он залез в буфет, взял серебряные ложки матери, деньги из ящика стола, оттолкнул меня и ушёл.
Отец вернулся через полчаса. Я сидела на полу в прихожей. Он спросил, что случилось. Я ответила: «Я не понимаю. Зачем он солгал? Если ему нужны были деньги, я бы дала».
Вопрос, который им казался наивным, для меня был единственно логичным. Если человек просит помощь честно – я помогаю. Если он лжёт, чтобы получить то же самое, картина мира становится бессмысленной.
И да, в следующий раз я всё равно открою дверь. А вдруг это будет тот, кому действительно нужна помощь?
Именно поэтому за меня боятся. Не только на автобане. Мир привык к тому, что страх – допустимый аргумент. Для меня страх – плохой консультант. Если я не открою дверь тому, кому нужна помощь, потому что боюсь тех, кто может оказаться вором, я стану такой же, как они. Буду действовать из страха, а не из логики.
Отец называл это верой в людей. Я называла математикой. Вероятность, что человек говорит правду, выше вероятности, что он лжёт. Иначе общество не работало бы. Ложь – отклонение. Помощь – правило.
Школа, Штутгарт
Мне было двенадцать, когда я впервые ясно увидела, что думаю иначе, чем большинство. Учитель математики вызвал к доске Франца – мальчика из третьего ряда, который не выучил домашнее задание. Франц мялся, краснел, смотрел в пол. Учитель кричал. Класс смеялся. Франц плакал. Двадцать минут ушло на это.
Я подняла руку и спросила:
– Господин учитель, зачем мы тратим на это время?
В классе повисла тишина.
– Что ты сказала, Грета?
– Зачем тратить время урока на его публичное унижение? Поставьте ему «неуд» и дайте учиться тем, кто хочет учиться. Мы потеряли двадцать минут, в течение которых могли получать знания. Это нерационально.
Меня вызвали к директору. Родителей – в школу. Был скандал. Но отец сказал просто: «Она права. Школа – для получения знаний, а не для публичных казней».
После этого случая одноклассники стали называть меня «Машина». Не в лицо – за спиной. Я слышала шёпот в коридорах: «Вот идёт Машина. У неё нет сердца, только шестерёнки». Они думали, что обижают меня. Я воспринимала это как комплимент. Машины логичны. Машины не лгут. Машины делают то, для чего созданы, – без лицемерия и позы.
В том возрасте – двенадцать – я уже стояла на распутье, сама того не осознавая. Меня завораживали две вещи: как работает человеческий разум и как работают механизмы. Я с одинаковым интересом читала Юнга и Фрейда из отцовской библиотеки и технические журналы про паровозы. Психология объясняла, почему люди поступают иррационально. Техника показывала, как создать что-то, что будет работать предсказуемо.
Возможно, именно прозвище «Машина» склонило чашу весов. Если одноклассники видели во мне механизм – почему бы не принять это? Почему бы не пойти туда, где логика ценится, а не осуждается? Где точность – достоинство, а не недостаток? Люди сложны, противоречивы, непредсказуемы. Они говорят одно, думают другое, делают третье. А у двигателя внутреннего сгорания всегда один и тот же цикл: впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск. Четыре такта. Никакой лжи. Никаких масок.
Я выбрала машины. Не потому, что люди меня оттолкнули. А потому, что машины были честнее.
Глава третья. Небо над Берлином
В моей комнате, на стене над столом, висела единственная фотография.
Курт – мой старший брат, в идеально сидящей форме пилота, смотрит не в объектив, а куда-то вверх и вправо, наперекор всему. Его улыбка – дерзкая, уверенная, полная той безрассудной веры в будущее, которую отняла у Германии Великая война и подарила новая, ещё более безрассудная эпоха.
Я бы не задумываясь вышла за него замуж. Или даже стала его любовницей. Если бы он не был моим братом, и если бы он был жив.
Я часто ловила себя на том, что разговариваю с этой фотографией. Не вслух. Это был внутренний диалог, спор, который я вела с ним с того самого дня, как зимой в начале тысяча девятьсот тридцать четвертого года пришла телеграмма.
Но об этом позже.
Тринадцатое октября тысяча девятьсот тридцатого года
Мир ещё казался прочным, но трещины уже бежали по фундаменту.
Завтра, четырнадцатого октября, мне должно было исполниться восемнадцать – я могла официально пить алкоголь, водить автомобиль и спать с мужчинами.
Курт прилетел за мной на своём лёгком Клем Эль двадцать пять. Обычный маршрут Берлин–Штутгарт – чуть больше пятисот километров, машина позволяла шестьсот пятьдесят.
Он ворвался в наш дом, как штормовой фронт, принеся с собой запах кожи, авиационного бензина и высоты. Ему было двадцать три. Мне – семнадцать. Но в тот момент он казался старше на целую жизнь. Он не ходил – он парил над паркетом гостиной.
– Сестрёнка! – он подхватил меня на руки, закружил, пока я не взмолилась о пощаде. – Собирайся. Сегодня ты увидишь мир моими глазами. Летим в Берлин.
Отец хмуро наблюдал за нами из кресла, не отрываясь от газеты:
– Опять твои фокусы, Курт? Небу не нужны игрушки. Небу нужна надёжность.
Курт поставил меня на пол и посмотрел отцу в глаза – весело, но твёрдо:
– Небо, отец, не терпит тех, кто ползает. Оно для тех, у кого есть крылья.
Полёт
Аэродром за городом был мокрым от утренней росы.
– Садись, – Курт помог мне забраться в переднюю кабину. – Сегодня ты – моя валькирия.
Мотор взревел, и земля провалилась вниз. Страха не было – только чистый, дистиллированный восторг. Наш дом, заводские трубы, отцовская железная дорога – всё превратилось в макет, в чертёж. Реальность осталась только здесь, в кабине, где пахло маслом и свободой.
– Хочешь попробовать? – крик Курта едва пробился сквозь шум винта.
Он показал мне управление. Ручка – продолжение руки. Педали – продолжение ног. Самолёт не подчиняется силе, он подчиняется воле. Я вела машину всего несколько минут, но за эти минуты поняла о механике больше, чем за год в школе. Машина может быть живой. Я чувствовала, как дрожит её корпус, как поток воздуха давит на элероны. Это был диалог. Я – ей, она – мне.
Аэроклуб
Берлинский аэроклуб жил своей жизнью. Курт работал здесь помощником инструктора, Отто Томпсона, и сегодня, четырнадцатого октября, в мой день рождения, привел меня на показательные выступления летчицы, которую когда-то помогал учить летать.
В небе кувыркался такой же Klemm, как у нас, только серебристый. Он делал «бочку», потом «петлю», выходил из штопора у самой земли. Пилот вёл машину дерзко, на грани фола.
Самолёт сел, и из кабины выпрыгнула женщина. Лёгкая, стриженая, смеющаяся.
– Это Элли! – прокричал мне на ухо Курт. – Валькирия небес!
После полётов Элли подошла к нам. Высокая, спортивная, взгляд прямой, рукопожатие крепкое.
– Вы великолепно летаете, – сказала я.
– Спасибо, – Элли улыбнулась и посмотрела на меня. – А вы сами пилотируете?
– Изучаю механику на вечернем, – ответила я. – Днём работаю в Daimler-Benz. Но когда летели сюда, брат дал подержаться за ручку.
– Подержаться? – фыркнул Курт с гордостью. – Да она почти всю дорогу вела машину! И для первого раза – блестяще. Чувствует поток.
Элли внимательно посмотрела на меня:
– Понимание механики – это половина успеха. Большинство пилотов – просто наездники. Они не чувствуют машину. Вы будете хорошим пилотом. Или хорошим инженером.
Она повернулась к Курту:
– Послушай, у меня есть идея. Ты говорил сегодня день рождения твоей сестры?
Курт кивнул.
– Я познакомила бы её с одним человеком. Клареноре Штиннес сейчас в Берлине. Она иногда заглядывает сюда. Я могу позвать её. Думаю, им будет о чём поговорить.
Курт переглянулся со мной:
– Клареноре Штиннес? Та самая, которая объехала весь мир?
– Она самая.
Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Я писала ей письмо в двадцать восьмом году. Когда она ещё была где-то в Азии.
– Позови, – сказал Курт. – Устроим сестрёнке настоящий праздник.
День рождения в клубной комнате
К вечеру в одной из комнат аэроклуба был накрыт стол. Курт заказал торт, купил шампанское и закуски. Элли принесла цветы – простой букет полевых астр.
– Не люблю формальности, – сказала она. – Но день рождения есть день рождения.
В комнате стояли простые деревянные стулья, длинный стол, на стенах висели карты маршрутов и фотографии самолётов. Пахло табаком, кожей и машинным маслом – запах свободы. За столом Курт, Элли и Отто Томпсон.
Дверь открылась. Вошла женщина в простом тёмном костюме, короткие волосы, уверенная походка. За ней – высокий светловолосый мужчина.
Я узнала её сразу. Клареноре Штиннес. Первая женщина, точнее первый человек, кто обогнул земной шар на автомобиле.
Она остановилась, оглядела комнату, её взгляд задержался на мне.
– Клареноре! – окликнула Элли. – Спасибо, что пришла. Это Курт и Грета Шмидт из Штутгарта. Сегодня у Греты день рождения – восемнадцать.
Клареноре подошла, протянула руку:
– Рада познакомиться.
Я пожала её руку – сильную, мозолистую.
– Ты писала мне? – спросила она вдруг.
Я поперхнулась воздухом.
– Откуда вы…?
– Писала в тысяча девятьсот двадцать восьмом?
- Как вы управляли машиной в Сибири при минус сорока, когда масло густеет? – она процитировала моё письмо почти дословно.
Я кивнула, не в силах говорить.
– Я получила более пятисот писем после кругосветки, – сказала она, садясь за стол. – Но твоё я запомнила.
– Почему?
– Потому что ты не просила автограф. Не просила совета «как стать знаменитой». Ты спросила про технику. Про дело. Про запуск в мороз, вязкость масла и работу карбюратора.
Светловолосый мужчина сел рядом с ней, обнял за плечи – не страстно, а по-товарищески, как солдаты, пережившие войну.
– Карл-Аксель Сёдерстрём, – представился он. – Кинооператор. И спутник Клареноре в кругосветном путешествии.
Мы сели за стол. Курт открыл шампанское. Элли разлила по бокалам.
– За именинницу, – сказала Элли. – За то, чтобы твои моторы были быстрее ветра.
Клареноре подняла свой бокал:
– И за то, чтобы тебе никогда не пришлось выбирать между любовью и делом.
Она посмотрела на Карла:
– Мы с Карлом выбрали сначала дело. Два года. А любовь пришла потом. Но ты, фройляйн Шмидт… Может быть, ты сможешь иначе.
Рассказ Клареноре
Торт был простым, но вкусным. Закуски – сосиски, хлеб, сыр. Ничего лишнего. Мы ели, пили, и Клареноре начала рассказывать.
– Знаешь, фройляйн Шмидт, после возвращения из кругосветки меня называли немецкой амазонкой, королевой руля, женщиной-бульдозером. Но знаешь, что меня больше всего удивило?
Она посмотрела на меня:
Все писали:
- Она хотела доказать, что женщины могут. Но я никому ничего не доказывала. Я просто ехала. Потому что хотела.
Карл-Аксель добавил:
– Сначала я тоже так думал. Что это её феминистский манифест. Но потом понял: она просто любит машины. Как вы, фройляйн Шмидт. Как ваш брат любит самолёты.
Я достала блокнот. Положила на стол.
– Можно? – спросила я. – Я хочу записать. Про путешествие. Про то, как вы ехали.
Клареноре кивнула:
– Записывай.
И тогда Карл начал рассказывать. Медленно, подробно, с датами и цифрами.
Маршрут
– Двадцать пятое мая тысяча девятьсот двадцать седьмого года. Франкфурт-на-Майне. Двор заводов Adler. Два автомобиля: один легковой Adler Standard 6 – сорок лошадиных сил, три передачи. Один грузовик – с двумя механиками, запчастями, киноаппаратурой.
Я записывала, не поднимая головы. Стенографировала.
– Два механика: Шпонагель и Бём. Собака Лорд – гордон-сеттер. Клареноре, я, сто двадцать восемь варёных яиц и динамит в багажнике.
Клареноре рассмеялась:
– Яйца закончились в Турции. Динамит – в Андах.
Карл продолжал:
– Пятнадцатое июля. Сирия. Плюс пятьдесят три градуса. Язык прилипает к нёбу. Четыреста шестьдесят километров через необитаемую пустыню. Бензобак грузовика лопнул. Две шины взорвались от жары.
– Багдад. Тегеран. Русская граница. Москва – декабрь двадцать седьмого. Одному механику делают операцию на аппендицит. Второй отказывается ехать дальше.
Клареноре добавила:
– В СССР нас покинули оба механика. Они не подписывались на Сибирь. Сказали: дальше – только тайга, лёд и смерть.
Карл посмотрел на меня:
– Мы остались вдвоём. Два автомобиля – легковой и грузовик. Но без механиков. Дальше – только мы, машины и тысячи километров до Тихого океана.
Я записывала. Рука не успевала за словами.
Сибирь
– Сибирь. Январь – февраль двадцать восьмого. Минус тридцать, минус сорок. Снег по пояс. Ночами рядом выли волки.
Карл продолжил:
– Каждое утро мы разводили костёр под двигателем. Масло густело при минус сорока так, что мотор невозможно было провернуть. Мы клали дрова под картер, жгли их пока масло не станет жидким. Только потом можно было заводить.
Клареноре добавила:
– У нас с собой были топор, пила, лопата. Не для ремонта машины – для выживания. Дрова, снег, лёд. Без этого в Сибири зимой – смерть. Машина едет на бензине, но готовишь её к поездке на дровах.
Я записывала, не отрываясь:
– То есть вы каждый день рубили дрова?
– Каждый день, – кивнул Карл. – Иногда местные помогали. Иногда сами. Но без огня машина не поедет. Это было важнее бензина.
Я спросила:
– А бензин? Где вы брали бензин в Сибири?
Карл усмехнулся:
– Везли с собой. Двадцать канистр по двадцать литров каждая. Четыреста литров. Это триста пятьдесят килограммов веса. Плюс динамит, плюс запчасти, плюс еда. Грузовик был нагружен под завязку.
Клареноре добавила:
– Заправок не было. Вообще. Мы заправлялись на железнодорожных станциях, когда везло. Договаривались с местными властями. В Сибири ты едешь не от заправки до заправки. Ты едешь от деревни до деревни. И молишься, чтобы в следующей деревне нашлось хоть что-то горючее.
Карл кивнул:
– Один раз мы ехали триста километров без дозаправки. Если бы не встретили деревню – застряли бы посреди тайги. Навсегда.
Байкал
Карл помолчал:
– В ноябре двадцать седьмого нас остановила сибирская зима. Мы застряли на десять недель. Не могли ехать дальше.
– Почему? – спросила я.
– Озеро Байкал, – ответила Клареноре. – Перед нами было полторы тысячи метров воды. Объехать – тысячи километров бездорожья. Единственный путь – ждать, пока озеро замёрзнет. Но Байкал замерзает медленно. Десять недель. Если поедешь по тонкому льду – провалишься и не выплывешь.
Карл добавил:
– Минус пятьдесят три градуса. Масло густеет, как желе. Металл становится хрупким. Десять тёмных недель мы прожили в деревне у Байкала, ждали, когда лёд будет достаточно крепким. И молились, чтобы не провалиться, когда поедем.
Клареноре усмехнулась:
– Десять недель в деревне на Ангаре, недалеко от Байкала. Немецкая деревня – переселенцы из Поволжья, которые пришли сюда ещё до революции, в начале века. Говорили по-немецки с русским акцентом, ходили в русскую баню, пекли немецкий хлеб в русской печи.
Карл добавил:
– Странное чувство. Ты в Сибири, за тысячи километров от Германии. Минус пятьдесят за окном. И вдруг слышишь родную речь. Сидишь в бане с немцами, которые учат тебя париться веником и рассказывают, как их деды пришли сюда тридцать лет назад. Они были немцами и русскими одновременно. Свои и чужие в одном лице.
Он усмехнулся:
– Русская баня – это не просто мытьё. Это ритуал. Там мы стали своими. Когда ты сидишь в парной рядом с человеком, который не говорит на твоем диалекте, но делится с тобой последним куском мыла и веником, – все границы стираются. Мы были немцы из Германии, они – немцы из России. Но в бане мы все были просто людьми, которые пытались пережить зиму.
Клареноре закрыла глаза, вспоминая:
– Январь двадцать восьмого. Минус пятьдесят три градуса. Лёд выглядел прочным, но под колёсами начали появляться трещины. Когда видишь, как лёд трескается под машиной, у тебя есть один выбор: полный газ. Если остановишься – провалишься. Полторы тысячи метров воды подо льдом. Никто не вытащит.
Карл добавил:
– Мы ехали быстро. Слышали, как лёд трещит. Видели, как трещины бегут за нами. На наших глазах сани с лошадью ушли под лёд. Секунда – и всё кончено. Но мы не останавливались. Когда мы достигли противоположного берега, Клареноре впервые сказала мне «ты». Потом мы напились. До беспамятства. От облегчения.
Дальше
Карл продолжал:
– У нас был один способ проехать: поддомкратить машину, положить под колёса доски или брёвна – временную дорогу – и ехать шаг за шагом. Или тащить лебёдками и полиспастами. Но в среднем мы делали больше шестидесяти километров в день.
Клареноре добавила:
– Шестьдесят километров. Звучит немного. Но когда каждый метр – это борьба с морозом, снегом и льдом, это подвиг.
Карл налил себе шампанского, сделал глоток:
– Монголия. Пустыня Гоби. Китай. Япония. Гавайи. Лос-Анджелес – здесь оставили грузовик и Лорда. Дальше только легковой Adler.
– Семнадцатое июля двадцать восьмого года. Перу. Анды. Застряли в зыбучем песке. Сорок два человека тянули машину на верёвках. Подъём тридцать градусов. Мы взрывали себе путь динамитом.
Клареноре добавила:
– Озеро Титикака. Машина сломалась. Ждали запчасти из Германии два месяца. Карл заболел пневмонией. Я думала, он умрёт.
– Не умер, – усмехнулся Карл. – Аргентина. Чили. Пароход в США. Воссоединение с Лордом. Тридцать шесть городов. Тридцать девять тысяч сто тридцать шесть километров на одометре.
– Двадцать четвёртое июня тысяча девятьсот двадцать девятого года. Берлин. Два года и один месяц в пути. Двадцать три страны. Сорок шесть тысяч семьсот пятьдесят восемь километров на одометре.
Я подняла голову:
– И вы всё это время были на вы?
Клареноре кивнула:
– До Байкала. Всё это время.
Вопрос Греты
Я не удержалась. Прямо спросила:
– Но вы были любовниками во время путешествия?
Повисла тишина. Элли отложила бокал. Курт замер.
Клареноре не отвела взгляд:
– Нет.
Одно слово. Твёрдо. Без объяснений.
