Buch lesen: "Сыскнадзор. Книга 2"

Глава 1.

Всё началось с того, что император проснулся в плохом настроении. Плохое настроение само по себе для Николая Павловича было не редкость, но в это утро оно достигло критической отметки, потому что, открыв шкатулку на туалетном столике, император не обнаружил там главного символа своей власти.

— КОРОНА! — заорал он на весь Зимний дворец. — ГДЕ КОРОНА?!

Шкатулка была пуста. Даже бархатной подушечки внутри не оказалось — только маленькая записка, сложенная треугольником. Император развернул её дрожащими руками. На клочке бумаги было выведено каллиграфическим почерком: «Корона у того, кто носит усы. Ищите среди своих. Подпись: Похититель».

Усы были у многих. У фельдмаршалов, у министров, у самого императора. Но первую фраза «носит усы» в сочетании со второй «ищите среди своих» вызвала у Николая Павловича единственную ассоциацию.

— Мышкин! — закричал он. — Немедленно ко мне! И КОТА ЕГО С СОБОЙ ПРИВЕДИТЕ!

Мышкин, Генри, Мурка и Екатерина Алексеевна прибыли в императорские покои через полчаса. В коридорах уже шушукались придворные, фрейлины, лакеи и даже швейцары. Главная новость разлетелась быстрее пожара: корона украдена! Кто? Как? Когда? И почему записка указывает на усы?

— Что случилось, Ваше Величество? — спросил Мышкин, входя в спальню.

— Что случилось?! — император ткнул пальцем в пустую шкатулку. — Корона! Пропала! А это — улика!

Мышкин взял записку, прочитал, нахмурился.

— «У того, кто носит усы», — прочитал он вслух. — У вас, Ваше Величество, тоже есть усы.

— Мои усы — при мне! — рявкнул император. — И корона — не при мне! Значит, не я!

— А у меня усы, — вдруг сказал Генри, — но я не вор!

— Докажи, — император уставился на кота.

— Как? — Генри опешил.

— Обыщите его! — приказал император.

Обыск Генри длился десять минут. Его перевернули, потрясли, понюхали (как он сам делал с другими). Корону не нашли. Но в кармане Мышкина (кот сидел на плече) обнаружили… кусок сыра. Лиза-крыса, сидевшая в том же кармане, виновато пискнула.

— Это не улика, — сказал Мышкин. — Это завтрак.

— Завтрак — это когда за столом, — отрезал император. — А сыр в кармане — это… это предумышленное сокрытие!

— Ваше Величество, — вмешалась Екатерина Алексеевна, становясь видимой. — Не горячитесь. Корона не могла исчезнуть сама собой. Нужно провести расследование. А для этого не нужно никого обвинять без доказательств.

— А вы, Екатерина Алексеевна, где были ночью? — спросил император подозрительно.

— Я — привидение! — возмутилась императрица. — Я вообще нигде и везде одновременно. Корона мне не нужна. У меня своя, на том свете.

— А показать?

— Не могу. Там не фотографируют.

Император задумался. Потом посмотрел на Генри, на Мышкина, на Мурку, на Екатерину Алексеевну.

— Так, — сказал он. — Я объявляю временный арест всех подозреваемых. Кот — под домашний арест в кабинете Мышкина. Мышкин — за решётку. Привидение — под надзор в стену. Кошку — в другую стену. А крысу — в мышеловку!

— За что? — заорали все хором.

— За то, что вы единственные, кто способны на такое! — ответил император. — У вас есть опыт! Вы умеете проникать везде! Вы — профессионалы!

— Мы — сыщики, а не воры! — возмутился Генри.

— А мне кажется, что воры маскируются под сыщиков, — сказал император и сделал знак гвардейцам.

Мышкина повели в тюрьму. Генри — на Офицерскую, под надзор. Мурку — во флигель. Екатерину Алексеевну… никуда не увели, потому что её невозможно было схватить, но она для приличия исчезла.

— Генри! — крикнул Мышкин, когда его выводили из дворца. — Найди корону! Ты один можешь!

— А как? — крикнул кот в ответ.

— Нюхай! Думай! Спрашивай у привидения! И справься без меня!

Генри остался в кабинете один. Мурку увели, Лиз-крысу посадили в мышеловку (специальную, большую, с решёткой), Сметана №3 булькала в сапоге, а Екатерина Алексеевна вылезла из стены с расстроенным видом.

— Генри, — сказала она. — Мы должны действовать. Я подслушала разговор во дворце. Корона спрятана в подвале, в том самом, где раньше была прачечная. Её спрятал… тот, кого никто не подозревает.

— Кто? — спросил Генри.

— Фон Штольц, — прошептало привидение. — Камер-юнкер. Он обижен на императора за то, что его не повысили. Он украл корону, чтобы потребовать выкуп. Но записку написал так, чтобы подозрение пало на котов и сыщиков.

— Но почему на котов? — удивился Генри.

— Потому что он боится котов, — ответила Екатерина Алексеевна. — С детства. У него фобия. А когда человек боится, он хочет, чтобы боялись и другие. Или чтобы подозревали тех, кого он боится.

— Логика идиота, — сказал Генри.

— Но она сработала, — вздохнуло привидение. — Мышкин в тюрьме. Вы — под арестом. А фон Штольц прячется в подвале с короной. Идём?

— Идём, — сказал Генри. — Только сначала я съем сметану. На голодный желудок я плохо нюхаю.

Он съел сметану (оставшуюся с вечера), вытер усы и прыгнул в окно (дверь была заперта гвардейцами). Екатерина Алексеевна полетела рядом, невидимая.

— Генри, — сказала она. — А если фон Штольц вооружён?

— Тогда я его защекочу, — ответил кот. — Это моё новое оружие. Оно не убивает, но обезвреживает.

— А если он не боится щекотки?

— Тогда я его съем. Но это крайний случай.

Они вошли в Зимний дворец через чёрный ход. Спустились в подвал. Тот самый, где когда-то пахло мылом и обидой. Теперь здесь пахло порохом, страхом и… ландышами? Генри принюхался. Ландыши — это запах фон Штольца. Он пользовался ландышевой водой.

— Он здесь, — прошептал Генри. — Я чую.

В углу, за старой стиральной машиной, кто-то всхлипывал.

— Фон Штольц? — спросил Генри.

— Кто здесь? — раздался испуганный голос.

— Кот Генри. Я пришёл за короной.

— Не отдам! — закричал камер-юнкер. — Корона моя! Я продам её и уеду в Париж! А императору скажу, что её украл Мышкин! И кот! И все они!

— А если я скажу императору правду? — спросил Генри.

— Я убью тебя! — фон Штольц выскочил из-за машины с ножом в руке.

— Ножи против когтей? — усмехнулся Генри. — Игра нечестная. Но я согласен.

Кот прыгнул. Не на камер-юнкера — на нож. Он выбил его лапой, поцарапал руку, зашипел. Фон Штольц заорал, отшатнулся, упал в корыто. Генри наступил ему на грудь.

— Где корона? — спросил он.

— Там, — показал камер-юнкер на печку.

За печкой, в мешке, лежала императорская корона. Целая, невредимая, с бриллиантами, с жемчугами, с историей.

— Екатерина Алексеевна, — сказал Генри. — Отнесите императору. Пусть знает, что я не вор.

— С удовольствием, — сказало привидение, взяло корону прозрачными руками и исчезло.

А Генри остался сторожить фон Штольца. Тот лежал в корыте, мокрый, скучный, побеждённый.

— Зачем ты это сделал? — спросил кот.

— Обида, — прошептал камер-юнкер. — Обида на императора. На жизнь. На себя. Хотел стать богатым. Знаменитым. А стал… никем.

— Ты стал преступником, — сказал Генри. — А преступники — это те, кто не умеет прощать. Обида прошла бы, а судимость останется. Ты пожалеешь.

— Уже жалею, — всхлипнул фон Штольц.

— Поздно, — ответил кот. — Теперь будет суд. И тюрьма. И перевоспитание. А может быть, и каторга. Но это не страшно. Главное — ты понял ошибку.

— Понял, — сказал камер-юнкер.

— Тогда замолчи. И жди полицию.

Через десять минут пришли гвардейцы, забрали преступника, вернули корону императору. Мышкина выпустили из тюрьмы. Мурку — из флигеля. Лизу-крысу — из мышеловки. Все собрались в кабинете на Офицерской.

— Генри, — сказал Мышкин, обнимая кота. — Ты спас меня. Снова.

— Я спас корону, — поправил Генри. — А ты — само собой. Ты мой хозяин. Как я без тебя?

— А я без тебя? — улыбнулся Мышкин. — Ты мой друг. Моя совесть. Мой нос.

— И медаль, — добавил Генри, надевая награду. — Не забывай про медаль.

— И про сметану, — сказала Мурка.

— И про сметану, — кивнул кот.

Они сели за стол, нажарили блинов, открыли сметану. Ели молча, с чувством, с толком, с расстановкой. Победа праздновалась. Обида забывалась. Жизнь продолжалась.

— Генри, — спросил Мышкин. — А ты веришь, что фон Штольца перевоспитают?

— Верю, — ответил кот. — В тюрьме есть сметана? Нет. Значит, он будет страдать. А страдание — лучший учитель.

— Лучше любви, — сказала Екатерина Алексеевна из стены.

— Лучше сметаны? — уточнил Генри.

— Лучше сметаны — только сметана, — ответила императрица. — А любовь и страдание — это так, добавки.

— Добавки не нужны, — сказал Генри. — Мне нужна сметана. И друзья. И покой.

— А приключения? — спросил Мышкин.

— Приключения — это работа, — зевнул кот. — А покой — это дом. Я люблю дом.

Он положил голову на лапы и закрыл глаза. Ему снился огромный город, полный запахов, тайн и сметаны. И он бежал по этому городу, ловил преступников, спасал короны и возвращался домой. К Мышкину. К сметане. К счастью.

А где-то в подвале Зимнего дворца, в пустой камере предварительного заключения, сидел фон Штольц и плакал. Он вспоминал свою жизнь, свои ошибки, свою обиду. И понимал, что всё могло быть иначе. Если бы он не украл корону. Если бы не написал ту записку. Если бы не боялся котов.

— Простите меня, — прошептал он в пустоту.

— Прощаем, — ответило привидение Екатерины Алексеевны, проплывая сквозь стену. — Но исправляйся. У тебя есть шанс.

— Какой?

— Тюрьма — это не конец. Это перерыв. Выйдешь — начнёшь заново. Будешь работать. Служить. Уважать котов. И всё будет хорошо.

— А корона? — спросил фон Штольц.

— Корона вернулась. Император счастлив. Сыщики на свободе. Усы при деле. Всё в порядке.

— А я?

— А ты — человек, который ошибся. Таких много. Но не все признают ошибку. Ты признал. Это твой первый шаг к свободе.

Камер-юнкер замолчал. В тюремной тишине он услышал, как где-то далеко мяукнул кот. И этот звук показался ему не страшным, а родным.

— Спасибо, Екатерина Алексеевна, — сказал он.

— Не за что, — ответила императрица и исчезла.

А на Офицерской улице, в кабинете Мышкина, всё спали. Коты, люди, крысы, сметана. И только корона на столике у императора сияла в лунном свете, напоминая о том, что даже самые ценные вещи могут быть утеряны, но, если есть друзья, коты и привидения — всё вернётся на круги своя.

Даже сметана.

Даже корона.

Даже счастье.

Глава 2.

После истории с короной прошло всего три дня. Император Николай Павлович, который наконец-то успокоился и снова начал нормально есть (включая любимую уху и блины со сметаной), столкнулся с новой катастрофой. За завтраком, когда подали второе, он привычно потянулся к столовому прибору, но ложки не было. Вместо неё на скатерти лежала крошечная серебряная вилочка для улиток.

— А где моя ЛОЖКА? — заорал император так громко, что фарфоровые тарелки задребезжали. — Серебряная, с вензелем, которой мой дед Пётр III хлебал щи?!

— Ваше Величество, — промямлил камер-юнкер (новый, потому что предыдущего посадили), — мы обыскали всю столовую. Ложки нет. Похоже, её…

— Украли! — закончил император и стукнул кулаком по столу. — Мышкина ко мне! И кота! И крысу! И привидение! Всех! Эта ложка — память! В ней — история! В ней — душа! Без неё я не ем!

Через час вся команда в полном составе стояла в императорской столовой. Мышкин осматривал стол, Генри нюхал скатерть, Мурка заглядывала под буфет, Лизы (обе) обыскивали углы, а Екатерина Алексеевна парила под потолком и комментировала.

— Запах, — сказал Генри, чихая. — Мыши. И… что-то ещё. Ржавчина. Или металл.

— Мыши не едят серебро, — заметил Мышкин.

— Но они могли его утащить, — возразил кот. — Мыши любят блестящее. Они собирают его в своих норках.

— Это предрассудок, — пискнула Лиза-крыса из кармана. — Мыши не коллекционеры. Крысы — да, но мы собираем сыр, а не ложки.

— А кто тогда? — спросила Мурка.

— Возможно, человек, — сказала Екатерина Алексеевна. — Я видела ночью тень. Маленькую, сутулую. Она прошмыгнула в столовую через буфетную.

— Через буфетную? — переспросил Мышкин. — Это помещение, где хранят посуду?

— И где живут… буфетчики, — добавил Генри. — А среди буфетчиков есть один подозрительный. Я его нюхал на прошлой неделе. От него пахнет сыром и воровством.

— Ты можешь определить «запах воровства»? — улыбнулся Мышкин.

— Могу, — серьёзно ответил Генри. — Это смесь страха, жадности и дешёвого одеколона. У буфетчика — именно такой.

Они направились в буфетную. Там, за длинным столом, сидел пожилой человек в белом фартуке и перебирал вилки. Увидев сыщиков, он побледнел, выронил вилку и попытался спрятаться под стол.

— Господин… как вас? — спросил Мышкин.

— Семён Семёнович Ложкин, — прошептал буфетчик. — Я не виноват! Это не я! Это она!

— Кто — она? — спросил Генри.

— Буфетная фея! — заорал Ложкин. — Она просит серебро! Если не дать — она насылает порчу! У меня третьего дня ноги свело! А вчера уши заложило! Я испугался и положил ложкой по её просьбе… то есть ложку… в назначенное место!

— Какое место? — спросил Мышкин.

— За печкой, в буфетной, в щели. Она сказала, что придёт ночью и заберёт. А я… я дурак, поверил!

— Где щель? — спросил Генри.

Ложкин показал. В углу, за огромной чугунной печкой, была маленькая ниша. Генри засунул туда лапу и вытащил… серебряную ложечку. Но не ту. Маленькую, чайную, с позолотой.

— Это не императорская, — сказал Мышкин.

— А это откуда? — спросила Мурка.

— Не знаю, — всхлипнул буфетчик. — Я клал большую. А теперь тут маленькая. Подменили!

— Или фея передумала, — съехидничал Генри. — Мышкин, здесь пахнет не феей. Здесь пахнет заговором. Кто-то использует буфетчика как прикрытие, чтобы воровать столовое серебро.

— Это я и есть! — раздался голос из щели.

Из ниши вылезла… крыса. Большая, серая, с умными глазами и с серебряной цепочкой на шее.

— Лиза? — удивился Мышкин. — Это ты?!

— Нет, — ответила крыса. — Я — Роза. Сестра Лизы. Та самая, которая ушла из дома в прошлом году, потому что не хотела жить в сапоге. Я создала свою банду. Мы воруем серебро и продаём его антиквару на Литейном. А буфетчик — наш Заместитель— то есть наш человек. Он даёт нам ложки, а мы платим ему сыром.

— Ты — преступница! — возмутился Генри. — А твоя сестра — честная крыса!

— Честная, но глупая, — усмехнулась Роза. — Она сидит в кармане у сыщика и грызёт сухари. А я живу в подвале, питаюсь икрой и скоро куплю себе дом.

— Икрой?! — ахнула Екатерина Алексеевна. — Это моя икра!

— А теперь моя, — дерзко ответила Роза. — Кстати, привидение, вы тоже можете быть полезны. Светитесь в тёмных углах, пугаете сторожей — а мы воруем. Идёт?

— Не идёт, — сказал Генри и прыгнул на крысу.

Роза ловко увернулась, юркнула обратно в щель. Генри попытался за ней, но застрял.

— Мышкин! — заорал он. — Вытаскивай! Я застрял! Мои усы! Они сломаются!

Мышкин потянул кота за хвост. Генри вылетел из щели, как пробка из шампанского, и приземлился прямо в таз с мыльной водой.

— Уф, — сказал он, отплёвываясь. — Усы целы. А крыса ушла.

— Роза! — крикнула Лиза-крыса, высовываясь из кармана. — Вернись! Ты не права! Воровство — это зло!

— А сыр? — донёсся голос из трубы.

— Сыр можно купить! Честно!

— Дорого, — ответила Роза и исчезла.

— Генри, — сказал Мышкин. — У нас есть ночь. Роза вернётся за большой ложечкой — она не успела её забрать. Мы устроим засаду.

— С мышеловками? — спросил Генри.

— С привидением, — ответил Мышкин. — Екатерина Алексеевна, вы сможете стать невидимой и схватить её?

— Смогу, — кивнула императрица. — Но потребую икры. За риск.

— Получите, — сказал Мышкин. — Император щедр.

Ночь. Буфетная. Тишина. За печкой, в щели, лежала приманка — императорская ложка, покрытая слоем сыра (чтобы привлечь крысу). Мышкин спрятался за шкафом, Генри — на люстре, Мурка — под столом, Лизы (обе) — в сапоге (но одна из них — подозреваемая). Екатерина Алексеевна парила невидимо у щели.

— Идёт, — прошептал Генри. — Я чую запах… сыра и наглости.

Из трубы высунулась серая мордочка. Роза огляделась, вылезла, подошла к ложке. Схватила. И в этот момент Екатерина Алексеевна стала видимой и наступила ей на хвост.

— Ааа! — заверещала крыса. — Пусти!

— Не пущу, — сказала императрица. — Ты арестована.

Генри спрыгнул с люстры, подбежал, прижал Розу лапой. Мышкин взял её в руки.

— Ты обокрала императора, — сказал он. — Теперь сядешь в клетку. Крысиную тюрьму.

— А мои подельники? — прошептала Роза.

— Подельников мы поймаем. Ты расскажешь.

— Не расскажу.

— Расскажешь, когда останешься без сыра, — сказал Генри. — Крысы без сыра сдают всех.

— Ты жесток, — всхлипнула Роза.

— Я справедлив, — ответил кот. — Это разные вещи.

Они отнесли Розу в участок, посадили в клетку. Ложку вернули императору. Тот прослезился, поцеловал её, пообещал награду.

— Мышкин, — сказал император. — Вы снова спасли реликвию. Просите, что хотите.

— Свободу Ложкину, — сказал Мышкин. — Он был орудием, а не преступником. И сыр ему верните.

— Сыр — это можно, — кивнул император. — А крысу?

— Крысу — на перевоспитание. К её сестре. В сапог.

— В сапог?! — возмутилась Лиза-крыса из кармана. — У меня там Сметана №3! Тесно!

— А вы потеснитесь, — сказал Мышкин. — Семья есть семья.

— Но она — преступница!

— Бывшая, — поправил Генри. — Теперь будет исправляться.

Вернувшись в кабинет, они устроили совет. Розу посадили в старый сапог (вместе со Сметаной №3, которая была не против). Лизе-крысе пришлось переехать в другой сапог — левый.

— Генри, — сказал Мышкин. — А ты не боишься, что Роза сбежит?

— Не боится, — ответил кот. — Она под честным крысиным словом. А крысиное слово — это почти как клятва.

— Почти?

— Ну, если будет сыр, — не удержится, — честно сказал Генри. — Но сыра нет. Есть сухари. А сухари не крадут.

— Почему? — спросила Мурка.

— Потому что сухари — это не престижно, — усмехнулся Генри. — Роза хочет икру. А икру воровать сложно. Её охраняет привидение.

— Я охраняю! — сказала Екатерина Алексеевна из стены. — И не только икру. Но и ложки. И вилки. И всё серебро.

— А золото? — спросил Мышкин.

— Золото — это к другому привидению, — отмахнулась императрица. — Я — скромная.

Они легли спать. Генри — на подоконнике, Мурка — рядом, Мышкин — на диване, Лизы — в сапогах, Роза — в отдельной клетке (для профилактики). Екатерина Алексеевна парила под потолком, напевая старый романс. Всё было тихо, мирно и сыро.

— Генри, — прошептал Мышкин. — А ты веришь, что Роза исправится?

— Верю, — ответил кот. — Потому что даже крысы могут понять, что воровать — это не дело. Особенно когда сидят без сыра.

— А если не поймёт?

— Тогда мы её съедим, — зевнул Генри. — Шутка. Отдадим в добрые руки. Например, в цирк. Там крысы выступают.

— Жестоко, — сказал Мышкин.

— Справедливо, — ответил Генри. — Это разные вещи, но иногда они совпадают.

Он закрыл глаза и заснул. Ему снилась большая крыса, которая танцевала вальс с серебряной ложкой. А привидение играло на скрипке. И сметана лилась рекой. И это был хороший сон — добрый, сытый, без преступлений.

— Спокойной ночи, Генри.

— Спокойной ночи, Мышкин.

— Спокойной ночи, ложка, — прошептал кот и улыбнулся во сне.

А в сапоге Роза тихо плакала и обещала себе больше никогда не воровать. Только не потому, что это плохо. А потому, что сухари слишком твёрдые, а перспектива жить в сапоге с кисломолочным продуктом — не для крысы её уровня.

— Когда-нибудь, — прошептала она, — я куплю себе дом. На честно заработанные крошки.

Но это — другая история.