Buch lesen: "Имперская правда. Детектив"

Глава 1. Предыстория.

За окном висел промозглый ноябрь, и дождь барабанил по стеклу с монотонностью метронома, отбивающего ритм для похоронного марша. В кабинете было натоплено, но сырость всё равно пробиралась сквозь щели в старых рамах, заставляя огонёк керосиновой лампы на моём столе вздрагивать и отбрасывать пляшущие тени на груды бумаг.

Я сидел в кожаном кресле, которое помнило времена получше, и гипнотизировал взглядом пустой стакан. Дела в моём агентстве «Расследование Прянишникова» шли так себе. Если точнее – они не шли, а стояли, увязнув по самую маковку в осенней грязи. Последний клиент, фермер из-под Бронниц, которому я нашёл сбежавшую лошадь, расплатился мешком картошки. Картошка ещё лежала в углу, напоминая о бренности бытия.

Звонок в дверь прозвучал резко, разорвав вязкую тишину. Я невольно вздрогнул, расплескав остатки фантазии на тему вечернего чая. Взглянул на ходики – половина десятого. Для визитов поздновато.

На пороге стояла женщина. С первого взгляда – из тех, кого называют «бывшая красавица». Лет сорока пяти, может, больше. Тонкое, бледное лицо с плотно сжатыми губами, дорогое, но промокшее насквозь пальто из верблюжьей шерсти, и шляпка с вуалью, на которой, как слезы, повисли капли дождя. Но главное были глаза. Тёмные, огромные на бледном лице, в них застыла такая тоска и решимость одновременно, что мне сразу расхотелось шутить про поздний визит.

– Господин Прянишников? Вы частный сыщик? – голос у неё оказался низким, с лёгкой хрипотцой, словно она долго плакала или прокричалась.

– Он самый, – я посторонился, пропуская её в крошечную прихожую. – Проходите. Только осторожнее, тут картошка.

Она вошла в кабинет, сняла промокшую шляпку, и я увидел, что волосы у неё пепельные, с одной единственной седой прядью у виска. Оглядела убожество обстановки, но брезгливости не выказала. Присела на краешек стула для посетителей, выпрямив спину так, словно проглотила аршин.

– Меня зовут Вера Александровна Толицына, – произнесла она. Фамилия была известная. Старая, дворянская, ещё дореформенная. Такие фамилии просто так по ночам по сыщикам не шастают.

– Слушаю вас, Вера Александровна.

Она помолчала, теребя перчатку.

– Я хочу нанять вас для одного… щепетильного дела. Дело не в деньгах.

– В чём же? – спросил я, доставая из ящика стола замусоленный блокнот и огрызок карандаша.

– Мой муж, – она сделала паузу, словно имя требовалось выталкивать из себя силой. – Мой муж, Иван Ильич Толицын, погиб четыре года назад. На железной дороге. Несчастный случай.

Я кивнул, ожидая продолжения.

– Вчера я получила это, – она открыла сумочку из крокодиловой кожи и выложила на стол, поверх моих записей, конверт. Обычный, дешёвый почтовый конверт, без обратного адреса. Внутри лежала старая, выцветшая фотография. На ней был молодой человек в студенческой тужурке начала девяностых, с лихим чубом и смеющимися глазами. А рядом с фотографией – сложенный вчетверо листок. Я развернул его. На листке, каллиграфическим, витиеватым почерком было выведено всего три слова: «ОН ЖИВ. Я ЗНАЮ».

– Он жив, – эхом повторила она мои мысли, глядя мне прямо в глаза. – Мой муж, который четыре года лежит на Ваганьковском, – жив. И тот, кто написал это, действительно знает. Я хочу, чтобы вы нашли того, кто это написал. Или доказали мне, что я сошла с ума.

Она замолчала. В кабинете слышно было только, как дождь яростно хлещет по стеклу, да где-то на кухне у соседей за стеной заунывно воет труба в самоваре. Я посмотрел на фотографию весёлого студента, потом на изящные, нервные пальцы графини Толицыной, сжимающие мокрую перчатку. И понял, что картошка ещё долго будет стоять в углу. Впереди было дело.

Ночь я не спал. Вернее, продремал пару часов в кресле, так и не раздеваясь, а на рассвете, когда серый, больной свет начал сочиться в окна, перечитал записку раз двадцать. «ОН ЖИВ. Я ЗНАЮ». Бумага дешёвая, промокательная, такие листки в любо

– Простите, Вера Александровна, – перебил я её тогда, при свете лампы. – Четыре года – срок немалый. Почему вы пришли только сейчас? И почему ко мне, а не в сыскную полицию?

Она тогда подняла на меня свои огромные глаза, и в них мелькнуло что-то, похожее на усмешку. Горькую такую.

– В полиции мне скажут, что я истеричка, которой мерещится покойник. Скажут, что это злая шутка. А если и не скажут, то начнут задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Вопросы о нашей жизни, о его смерти. Вы же, господин Прянишников, славитесь… – она запнулась, подбирая слово, – …славитесь умением не лезть в душу без надобности. Мне рекомендовали вас как человека… наблюдательного и молчаливого.

Я чуть не рассмеялся. «Славитесь»! Славился я разве что умением вовремя уходить от городовых, когда те закрывали глаза на мою лицензию. Но спорить не стал.

– Хорошо. Расскажите всё по порядку. Как погиб ваш муж?

Она сцепила пальцы в замок так, что побелели костяшки.

– Это было в мае. Четыре года назад. Иван Ильич ехал в наше имение в Тульской губернии. Поезд дальнего следования, Москва – Курск. Где-то под Серпуховом, ночью, он вышел в тамбур покурить. Или, как сказали потом, его стошнило – он жаловался на дороге на плохое самочувствие. Вагон тряхнуло на стрелке, дверь тамбура была неисправна… Он выпал. Тело нашли только к утру, в полуверсте от полотна.

– Вы опознали тело?

– Да, – голос её дрогнул впервые за весь разговор. – То есть… я видела его. В морге. Но я… я не смотрела. Мне сказали не смотреть. Сказали, что поезд изуродовал его так, что… что лучше сохранить о нём светлую память. Я видела только руки. Его руки. И обручальное кольцо. И одежду. Это было его пальто, его ботинки.

Она замолчала, и я услышал, как скрипит зубами, сдерживая спазм.

– Похороны были закрытым гробом?

– Да.

– А кто опознавал? Врач, полицейский?

– Был доктор из уезда. И управляющий нашей тульской усадьбы, он же встречал Ивана Ильича на станции, но поезд так и не пришёл. Управляющий, Степан Лукич, он всё и организовывал. Я приехала уже на похороны.

Я записал: «Степан Лукич, управляющий. Тульская губ. Опознание со слов».

– И с тех пор вы ни разу не сомневались?

Она покачала головой:

– Нет. До вчерашнего дня. Это же не первое письмо. Понимаете, год назад я получила открытку. Без подписи. Вид Крыма, Ялта. На обороте было написано: «Здесь хорошо пахнет морем. Помнишь, как мы мечтали сюда вместе?» Это был его почерк. Я думала, мне показалось. Решила, что это чья-то жестокая игра, выбросила. А вчера – это.

Она протянула мне конверт. Я вытряхнул содержимое. Фотография студента и записка. Почерк на записке и на открытке, которую она описала, явно разный. Тот, каллиграфический, – женский или очень старательный мужской. А открытка… Я попросил её описать почерк на открытке подробнее.

– Мужской, размашистый, с сильным наклоном вправо. Он всегда писал так, что буквы скакали, но было красиво. Интеллигентно.

Я покрутил в пальцах фотографию. Оборот был чистый. Студент на снимке был молод, беспечен и очень похож на человека, который способен на безрассудства. Или на то, чтобы инсценировать собственную смерть.

– У вашего мужа были враги? Долги? «Женщины на стороне?» —спросил я напрямую.

Графиня выпрямилась ещё сильнее, и я понял, что сейчас последует ледяной ответ. Но она лишь устало провела рукой по лицу, стирая невидимую паутину.

– У него были… обстоятельства. Он был человек широкой души, но… не созданный для семьи, господин Прянишников. Он любил карты, любил кутежи, любил красивых актрис. Я знала об этом. Мы жили… параллельно. Но он был добр ко мне. И он был отцом моей дочери. А три месяца назад дочь получила письмо от отца. Поздравительное. С днём ангела.

Меня словно обухом по голове ударили.

– То есть как? Она тоже молчала?

– Она сожгла его. Решила, что это злая шутка её жениха, который ревновал её к памяти отца. Она мне ничего не сказала, побоялась меня расстроить. Представляете? Побоялась расстроить мать тем, что её мёртвый отец, возможно, жив! – голос графини сорвался на крик, но она тут же взяла себя в руки. – Я узнала об этом случайно, вчера вечером перед тем, как получить это. Дочь призналась, видя моё состояние после конверта. Теперь я знаю точно: это не игра больного воображения. Это система. Кто-то подаёт нам знаки.

Я откинулся на спинку скрипучего кресла. Картина вырисовывалась липкая, тёмная и очень опасная. Человек, который четыре года считается мёртвым, вдруг начинает писать живым. Или кто-то очень хочет, чтобы его семья в это поверила. Но зачем? И главное – где тело? Если в могиле на Ваганьковском лежит не Иван Ильич Толицын, то кто же там лежит?

– Вера Александровна, – сказал я, решившись. – Мне нужно будет вскрыть могилу.

Она побледнела так, что я испугался, не упадёт ли она в обморок. Но она лишь сильнее вцепилась в перчатку.

– Я дам вам разрешение. Если это необходимо. Только… сделайте это тихо.

– Тише не бывает, – соврал я, прекрасно зная, что тихо эксгумацию в центре Москвы не провернуть. – Но начну я с другого. С почты. Где конверт, в котором пришла эта записка? И открытка год назад?

– Конверт от открытки я выбросила. А этот… вот.

Она протянула мне конверт. Штемпель московский, почтамт на Мясницкой. Отправлено три дня назад. Никаких особых примет.

Я проводил графиню до извозчика, пообещав дать весть через день-два. Вернулся в кабинет, налил себе чаю из остывшего за ночь чайника и уставился на фотографию студента.

– Ну что, голубчик, – сказал я вслух пустой комнате. – Жив ты или нет, а побеспокоить тебя придётся.

Утром я первым делом отправился на Ваганьковское. Кладбище встретило меня мокрым снегом с дождём и тоскливым карканьем ворон. Нашёл могилу Толицына – гранитный крест, засохшие цветы в вазе, ограда. Солидное место. Я постоял, прикидывая, с какого бока подступиться к церковным властям за разрешением, и тут заметил то, чего вчера не знал. У ограды, в мокрой траве, валялся свежий окурок. Папироса «Трубка» высшего сорта, дорогая, не для простого люда. А рядом – чёткий след мужского ботинка на размокшей земле. След вёл от могилы и терялся на асфальтированной дорожке.

Кто-то был здесь совсем недавно. Может, час назад. Кто-то, кто курит дорогие папиросы и приходит навещать пустую могилу.

Я достал свой блокнот, зарисовал след и аккуратно, через носовой платок, подобрал окурок. Всё это я завернул в бумагу и спрятал во внутренний карман.

С кладбища я поехал не домой, а на Мясницкую, на почтамт. Показал сторожу при почтовых ящиках фотографию студента (ту самую, с конверта) и спросил, не видел ли он этого господа. Старик долго щурился, вертел снимок, а потом неожиданно кивнул:

– А как же, барин. Третьего дня был. Оне ещё долго письмо отправляли, заказное. Стояли вот у того окошка. Борода у их тогда была, клинышком. А так – он. Похож.

– Борода? – переспросил я.

– Ну да. Седоватая такая. А так лицо точь-в-точь.

Я поблагодарил старика, сунул ему полтинник и вышел на улицу под всё ещё моросящий дождь. Седоватая борода. Четыре года прошло. Волосы могли и поседеть. Папироса «Трубка», дорогая одежда, следы на кладбище. Картина складывалась.

Иван Ильич Толицын, если он жив, не просто скрывался. Он был где-то рядом. Он следил за своей могилой. Или за теми, кто на неё приходит.

Оставался последний вопрос, самый простой и самый страшный: а что же тогда произошло четыре года назад на железной дороге под Серпуховом? И кто тот несчастный, чьи руки в морге графиня приняла за руки мужа?

Я поймал извозчика и назвал адрес: Тверская, дом губернского правления. Нужно было поднимать старые архивы, искать протоколы той самой катастрофы. А заодно наведаться в тульское имение к управляющему Степану Лукичу. Что-то мне подсказывало, что этот Лукич знает куда больше, чем рассказал графине четыре года назад.

Дождь усилился, забарабанил по кожаному верху пролётки. Я достал из кармана окурок, завернутый в бумагу, и посмотрел на него. Обычный окурок. Но от него почему-то веяло таким холодом, будто я держал в руках не папиросу, а ключ к склепу.

Глава 2. Начало поиска правды.

Очнулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. Голова гудела так, словно по ней прошлась конка, а во рту был вкус ржавого железа. Открыл глаза – надо мной склонился городовой с обеспокоенной физиономией, а за его спиной маячила вывеска «Губернское правление». Я сидел, прислонившись спиной к мокрой тумбе с афишами.

– Живы, барин? – спросил городовой. – Что стряслось-то? Пьяны, не ровён час?

– Удар, – прохрипел я, ощупывая затылок. Пальцы стали липкими от крови. – Сзади ударили.

– Эка невидаль, – равнодушно протянул страж порядка, оглядывая пустую улицу. – Гуляют тут всякие. Кошель-то цел?

Я похлопал себя по карманам. Бумажник с деньгами, который графиня оставила в качестве задатка, был на месте. Часы – тоже. Значит, били не с целью грабежа. Били, чтобы предупредить. Чтобы я не совал нос в старые архивы.

Городовой помог мне подняться и, убедившись, что я не собираюсь писать заявление, удалился, посоветовав для верности пропустить стаканчик. Я же, придерживаясь за стену, доковылял до подъезда губернского правления. В висках стучало, перед глазами плыло, но останавливаться было нельзя. Если меня встретили так негостеприимно ещё на подходе к архиву, значит, я на верном пути.

Внутри пахло сыростью, казёнными бумагами и нафталином. Старый архивариус, подслеповатый чиновник в пенсне с треснувшей линзой, долго не хотел давать мне дела четырёхлетней давности. Пришлось сунуть трешницу и сослаться на тяжбу о наследстве. Он покряхтел, пошаркал в глубину стеллажей и вернулся с пыльной кипой, перевязанной бечёвкой.

– Дело о гибели на Московско-Курской железной дороге дворянина И.И. Толицына, – прочитал он на обложке. – Тут немного. Скоропостижная смерть, несчастный случай. Закрыто.

Я развязал бечёвку дрожащими руками (частью от холода, частью от предчувствия). Внутри лежало всего несколько листов. Протокол осмотра места происшествия, составленный становым приставом Серпуховского уезда. Акт судебно-медицинского вскрытия, подписанный уездным врачом. И рапорт железнодорожного жандарма.

Я углубился в чтение, и чем больше читал, тем холоднее становилось у меня внутри, хотя в помещении было душно от жарко натопленной печи.

В протоколе осмотра места происшествия говорилось: тело обнаружено в 500 саженях от полотна железной дороги, в кустах. Множественные переломы, несовместимые с жизнью, обширные повреждения головы и лица… «ввиду сильной степени посмертных изменений и повреждений, нанесённых колёсами поезда, опознание по чертам лица не представлялось возможным». Далее следовало описание одежды: пальто из верблюжьей шерсти, ботинки английские, в кармане – серебряный портсигар с инициалами «И.Т.», бумажник с двадцатью рублями и визитная карточка «Иван Ильич Толицын».

Всё сходилось. Кроме одной детали. Я перечитал акт вскрытия трижды. Уездный врач, некто Земский (фамилия говорящая), зафиксировал: «…перелом основания черепа, раздробление лицевых костей, множественные переломы рёбер… При исследовании желудочно-кишечного тракта обнаружено…»

Дальше шло медицинское описание, но я зацепился за одну фразу, написанную мелким, бисерным почерком: «…признаки недавнего приёма пищи, содержащей фрагменты мяса и картофеля, а также…» И тут почерк становился неразборчивым, словно врач в этом месте задумался или закапал чернилами.

Я поднёс бумагу к тусклой лампе. Следующее слово можно было разобрать с трудом, но я разобрал: «…также остатки икры паюсной и, по-видимому, шампанского вина, о чём свидетельствует характерный запах при вскрытии желудка».

Я откинулся на стуле, забыв о пульсирующей боли в затылке. Паюсная икра. Шампанское. Человек, который ехал в тамбур покурить, потому что его тошнило в вагоне, – набил желудок икрой и шампанским? Или, может быть, не ехал, а уже был мёртв к тому моменту, как его выбросили из поезда? Или это был вовсе не Толицын, а кто-то другой, кто незадолго до смерти плотно поужинал в ресторане первого класса? А Иван Ильич, как рассказывала графиня, в дороге всегда питался скромно, предпочитал чай с бутербродами.

Я перелистнул к последнему листу. Рапорт жандарма. Коротко и сухо: «Смерть признана несчастным случаем вследствие неисправности тамбурной двери и дурного самочувствия потерпевшего. Тело передано родственникам для погребения. Дело производством прекращено».

Внизу стояла подпись: ротмистр барон Корф.

Я аккуратно перерисовал фамилию в блокнот. Ротмистр Корф. Где он сейчас – жив ли, служит ли? Если жив, мог бы многое рассказать.

Смеркалось, когда я вышел из архива. Дождь кончился, но ветер стал пронизывающим, зимним. Шляпу мою, видимо, унёс тот, кто меня оглушил, так что пришлось нахлобучить фуражку, купленную у разносчика за двугривенный. Голова болела нестерпимо, но мысль работала чётко.

Я поймал извозчика и велел ехать на Тверскую-Ямскую, к графине. Нужно было рассказать ей о первых находках и задать один очень важный вопрос.

Особняк Толицыных оказался двухэтажным, с мезонином, скрытым за палисадником. Окна светились, за тяжёлыми портьерами угадывалось движение. Швейцар, важный старик с бакенбардами, долго меня не хотел пускать, но, услышав фамилию, неохотно пропустил.

Графиня приняла меня в будуаре – небольшой комнате с камином, где на стенах висели портреты в тяжёлых рамах и пахло сушёными травами. Она была бледнее вчерашнего, под глазами залегли тени.

– Рана? – спросила она, увидев мою повязку на голове. – Что случилось?

– Маленькое предупреждение от тех, кому моё расследование не по нраву, – я присел в кресло, отказавшись от предложенного чая. – Вера Александровна, мне нужно знать всё. До мельчайших подробностей. В тот вечер, перед отъездом мужа, вы ужинали вместе?

Она задумалась, наморщив лоб.

– Да. Мы ужинали. Он собирался ехать с ночным поездом. Я помню, что он был… взволнован. Рассеян.

– Что он ел?

– Ел? – она удивилась вопросу. – Кажется… котлеты. Да, бараний бок с кашей. Мы всегда ужинали просто. Иван Ильич не любил изысков дома, говорил, что ресторанов нахватался.

– А икра? «Шампанское?» —спросил я в лоб.

Графиня покачала головой:

– Что вы! Ничего подобного. У нас был постный день. По средам мы всегда постились. Я даже удивилась, что он заказал мясо, но он сказал, что в дороге проголодается.

Постный день. Среда. А в желудке у трупа – икра и шампанское. Значит, в поезде Толицын либо ужинал второй раз, причём роскошно, либо ужинал не Толицын. А кто-то, кто незадолго до смерти пировал. И этот кто-то был одет в пальто Толицына, в его ботинки, с его портсигаром в кармане.

Я задал следующий вопрос:

– Скажите, а где сейчас Степан Лукич, ваш бывший управляющий? Тот, что опознавал тело?

Графиня вздрогнула:

– Он умер, господин Прянишников. Полтора года назад. Утонул в пруду в усадьбе. Пьяный, как сказали. Я тогда ещё подумала: странно, он почти не пил.

– Утонул, – повторил я. – Свидетель номер один, опознавший тело, мёртв. Очень удобно.

Я встал и подошёл к камину, глядя на пляшущие языки пламени.

– Вера Александровна, мне нужно поговорить с вашей дочерью. И с тем женихом, которому она показала письмо.

Она колебалась мгновение, потом вышла и вернулась с высокой, очень красивой девушкой, в которой угадывались черты матери, но без той трагической тени в глазах. Девушка была испугана, но держалась с достоинством.

– Лиза, – обратился я к ней. – Расскажите мне о письме, которое вы получили. Всё, до слова.

Девушка переглянулась с матерью и начала:

– Это было в конце сентября, на мой день ангела. Утром почтальон принёс письмо. Обычный конверт, обратного адреса нет. Внутри – листок, на котором было написано: «Милая дочь, поздравляю тебя. Я горжусь тобой и всегда люблю. Папа». И всё. Я подумала, что это шутка, дурная шутка. Показала Володе… моему жениху, Владимиру Сергеевичу. Он сказал, что это чья-то глупая выходка, и посоветовал сжечь письмо, чтобы не расстраивать маму. Я так и сделала.

– Владимир Сергеевич, – переспросил я. – Он кто по профессии?

– Он служит в Министерстве путей сообщения, – ответила Лиза.

У меня внутри всё оборвалось. Министерство путей сообщения. То самое ведомство, которое расследовало катастрофы на железных дорогах четыре года назад. То самое ведомство, где, возможно, служил или имел знакомых ротмистр Корф.

– Где сейчас ваш жених?

– Должен прийти с минуты на минуту. Он обещал быть к ужину.

Я посмотрел на графиню. Она поняла мой взгляд без слов.

Я сел в тени, у стены, откуда меня не было видно сразу, как войдёшь. Ждать пришлось недолго. Минут через десять в прихожей раздались шаги, мужской голос, потом в будуар вошёл молодой человек лет тридцати, статный, в хорошо сшитом сюртуке, с холёным лицом и живыми, но какими-то бегающими глазами. Он поцеловал руку графине, потом Лизе, и тут заметил меня.

– А это… – начал он.

– Частный сыщик Прянишников, – представил я сам себя, выходя из тени. – Владимир Сергеевич, не так ли? У меня к вам есть несколько вопросов.

Он напрягся, но улыбка не сошла с лица. Профессиональная улыбка чиновника, привыкшего врать.

– Слушаю вас.

– Четыре года назад, когда погиб Иван Ильич, вы уже были знакомы с его семьёй?

– Нет, что вы. Я познакомился с Лизой два года назад на балу у Дворянского собрания.

– А в Министерстве путей сообщения вы служите давно?

– Пятый год.

Я мысленно подсчитал. Значит, он пришёл туда через год после гибели Толицына. Но мог иметь связи, мог знать людей, которые работали там раньше.

– Вы не помните такого – ротмистр Корф, жандармский офицер?

В глазах Владимира Сергеевича мелькнуло что-то – не то удивление, не то страх. Слишком быстро, слишком явно.

– Корф? – переспросил он, чуть затягивая паузу. – Нет, не припомню. А в чём дело?

– В том, что этот Корф вёл дело о гибели отца вашей невесты, – ответил я спокойно. – И мне почему-то кажется, что вы должны его знать. Потому что полчаса назад, когда я вышел из архива с этим делом, меня оглушили по голове и предупредили, чтобы я не совал нос куда не следует. А предупреждал меня человек, который курит дорогие папиросы «Трубка» и носит ботинки сорок третьего размера с квадратным носком.

Я соврал про ботинки, но Владимир Сергеевич этого не знал. Он опустил глаза вниз, на свои собственные ноги. Ботинки у него были сорок третьего размера, с квадратным носком. Самые обычные. Но жест был красноречив.

– Вы смеете меня подозревать? – вспыхнул он. – Да как вы…

– Я ничего не смею, – перебил я. – Я просто хочу знать правду. Кто написал письмо Лизе? Кто прислал записку её матери? И самое главное – кто лежит в могиле на Ваганьковском?

Тишина в комнате стала звенящей. Графиня смотрела на жениха дочери с ужасом. Лиза побледнела как полотно.

– Я не знаю, о чём вы говорите, – выдавил Владимир Сергеевич, но голос его дрогнул.

– Тогда ответьте мне на один простой вопрос, – я сделал шаг к нему. – Зачем вы уговорили Лизу сжечь письмо от отца? Если вы считали это глупой шуткой, почему не показали его матери? Почему не попытались найти шутника? Почему уничтожили улику?

Он молчал. Молчал долго, и с каждой секундой его молчание становилось признанием.

– Я хотел защитить их, – наконец выговорил он. – От лжи. От надежды, которая может оказаться ложной.

– Или от правды, которая может разрушить ваши планы, – закончил я за него. – Скажите, Владимир Сергеевич, вы ведь знаете, что Степан Лукич мёртв? Утонул. Очень кстати. А где, кстати, ваш непосредственный начальник в министерстве? Тот, который служил там четыре года назад и, возможно, знал ротмистра Корфа?

Он побледнел ещё сильнее.

– Мой начальник… он вышел в отставку в прошлом году. Живёт в своём имении под Тулой. Рядом с бывшим имением Толицыных.

Мы снова встретились взглядами. Картина складывалась окончательно. Круг замыкался. Тула, имение, старые связи, мёртвый управляющий, бывший начальник из министерства. И где-то там, возможно, живой Иван Ильич Толицын. Или тот, кто выдает себя за него.

Графиня поднялась с кресла, подошла к жениху дочери и посмотрела ему в глаза.

– Владимир Сергеевич, – тихо сказала она. – Если вы что-то знаете – ради бога, скажите. Лизе нужна правда. Мне нужна правда. Мы не причиним вам зла, если вы не причинили зла нам.

Он смотрел на неё, и в его глазах боролись страх, стыд и что-то ещё, чему я не сразу нашёл название. А потом понял – облегчение. Ему надоело носить эту тайну.

– Я не знаю, жив ли он, – выдохнул Владимир Сергеевич. – Клянусь вам, не знаю. Но я знаю, что четыре года назад… дело было закрыто не просто так. Моему начальнику, тайному советнику Львову, пришло распоряжение сверху – замять расследование. Не углубляться. Не искать свидетелей. Тело опознал управляющий, и этого сочли достаточным. А ротмистр Корф… он получил повышение и перевод в Варшаву через месяц после закрытия дела.

– Чьё было распоряжение? – спросил я.

Он покачал головой:

– Этого я не знаю. Документы были уничтожены. Львов говорил мне об этом однажды, пьяный, года два назад. Сказал, что есть люди, которых нельзя трогать. Что смерть Толицына была кому-то очень выгодна.

Я посмотрел на графиню. Она стояла, прижав руки к груди, и в глазах её стояли слёзы.

– Кому выгодна? – спросил я. – Кто наследовал состояние?

– Я, – ответила она. – И Лиза. У Ивана Ильича не было других родственников. Всё перешло к нам.

– Значит, мотив не в деньгах, – заключил я. – Значит, в чём-то другом. В том, что он знал. Или в том, что он мог сделать.

Ночью я не поехал домой. Остался в особняке, в комнате для гостей. Голова болела нестерпимо, графиня прислала горничную с компрессом и настойкой. Но я не спал. Сидел у окна, смотрел на пустую улицу и курил папиросу за папиросой, прокручивая в голове все кусочки мозаики.

Живой мертвец. Утонувший свидетель. Уничтоженные документы. Молодой чиновник, который знает слишком много и слишком мало. И где-то там, в тульской глуши, старый тайный советник, который может пролить свет.

Я решил: завтра же еду в Тулу. Но перед этим нужно навестить Ваганьковское ещё раз. Ночью. Без лишних свидетелей.

Где-то в доме пробило три часа. Тишина стояла мёртвая. И в этой тишине мне вдруг послышался звук – едва уловимый, похожий на шаги под окном. Я выглянул. На улице никого. Только фонарь качался на ветру, отбрасывая длинные тени. Но на снегу, который выпал к вечеру, я отчётливо увидел свежие следы. Они вели от ограды особняка и терялись в переулке. Кто-то стоял здесь и смотрел на окна. Кто-то, кто не хотел, чтобы его видели.

Я усмехнулся в темноте. Что ж, господин Толицын, или как вас там, – следите. Я всё равно докопаюсь. Даже если вы уже четыре года как мертвы. Или, наоборот, – четыре года как живы.