Buch lesen: "Дело императорского двойника. Книга 2"

Пролог. Тишина перед бурей

*Март 1880 года. Петербург.*

Весна в Петербурге – понятие условное. В марте здесь еще лежит снег, Нева скована льдом, а с Финского залива дует такой ветер, что даже городовые в своих тяжелых шинелях жмутся к стенам домов. Но в 1880 году весна пришла рано – в середине месяца ударила оттепель, с крыш закапало, по Невскому потекли мутные ручьи, и город запахло оттепелью, прелой листвой и тревогой.

Тревога в Петербурге не проходила никогда. Слишком многое случилось за последние годы. Слишком много покушений. Слишком много смертей. И хотя заговор, раскрытый Вороновым в декабре, предотвратил взрыв царского поезда, – страх не ушел. Он затаился. Притаился в темных углах, в прокламациях, которые по-прежнему расклеивали по ночам, в шепоте на кухнях и в трактирах.

А в начале февраля 1880 года случилось новое: в Зимнем дворце взорвалась бомба. Степан Халтурин, пробравшийся во дворец под видом столяра, заложил динамит под столовой, где должен был обедать император. Взрыв прогремел 5 февраля. Погибло одиннадцать человек – солдат лейб-гвардии Финляндского полка, несших караул. Император не пострадал – он опоздал к обеду.

Петербург ахнул. Полиция задергалась, как раненая птица. Аресты, обыски, допросы – но Халтурин скрылся. Его искали, но не нашли. И в этом был главный страх: враг проник туда, куда никто не должен был проникнуть. В самое сердце империи.

В эти тревожные дни Иван Петрович Воронов, надворный советник (чин он получил после декабрьских событий), кавалер ордена Святого Владимира, сидел в своем кабинете на Гороховой и перечитывал свежий номер «Правительственного вестника». Газета лежала на столе, придавленная медным пресс-папье в виде двуглавого орла – подарок Лизы на Рождество. Рядом дымилась чашка чая, на блюдце стыли недоеденные пирожки – Амалия Карловна по-прежнему кормила его, несмотря на то что теперь в доме была хозяйка.

Лиза сидела в соседней комнате – своей мастерской, – и Воронов слышал, как скрипит уголь по бумаге. Она работала над новым портретом – заказом от одной знатной дамы, которая хотела увековечить себя в фамильных бриллиантах и кружевах. Воронов не любил этих заказов – они отрывали Лизу от того, что он считал настоящим искусством. Но она говорила: «Иван, на хлеб и краски нужно зарабатывать. Не все же тебе меня содержать».

Он не спорил. Он вообще перестал спорить с Лизой после того, как понял, что спорить с ней бесполезно. Она всегда оказывалась права. Или он просто больше не хотел быть правым – хотел, чтобы она улыбалась.

В дверь позвонили – три коротких, один длинный. Масленников.

– Войдите, – крикнул Воронов, не вставая.

Масленников влетел в прихожую, сбивая с сапог снег, и через минуту стоял в дверях кабинета – красный, запыхавшийся, с шапкой в руках.

– Ваше высокоблагородие, – начал он, но Воронов перебил:

– Масленников, сколько раз говорить – называй меня по имени-отчеству. Дома я не начальник.

– Иван Петрович, – поправился Масленников, но тут же забыл о формальностях. – Беда. На Литейном нашли тело. Генерала.

Воронов медленно отложил газету. Сердце ёкнуло – не от страха, от предчувствия. Такое предчувствие у него бывало всегда перед большими делами.

– Какого генерала?

– Генерал-майора Власьева, – Масленников вытер вспотевший лоб. – Служит по особым поручениям при графе Лорис-Меликове. Нашли в пролетке, на углу Литейного и Пантелеймоновской. Задушен. Шейный платок затянут так, что…

– Бумаги? – перебил Воронов.

– Документы при нем. Часы, бумажник – всё на месте. Не ограбление.

– А записка? – Воронов поднялся, чувствуя, как холодок ползет по спине. – Была записка?

Масленников побледнел.

– Была, – сказал он. – В кармане шинели. Такая же бумага, как в декабре. И надпись: «Первая ласточка. Следующий – главный».

В комнате повисла тишина. В мастерской скрип угля прекратился. Лиза стояла в дверях, с альбомом в руках, и смотрела на Воронова – спокойно, но с тем выражением, которое он научился читать: «Будь осторожен».

– Масленников, – сказал Воронов, надевая сюртук. – Немедленно на место. Никого не пускать, ничего не трогать. Я буду через полчаса.

– Слушаюсь.

Масленников вылетел. Воронов повернулся к Лизе.

– Я должен идти.

– Знаю, – она подошла, поправила ему воротник. – Это тот же почерк?

– Похоже, – он взял её за руку. – Тот же почерк. Те же слова. Та же игра.

– Горев в тюрьме, – напомнила она. – Ты сам его туда отправил.

– Горев – в тюрьме, – кивнул Воронов. – Но есть кто-то другой. Или тот, кто его учил. Почерк не меняется.

Она посмотрела ему в глаза – долго, пристально, как смотрела на лица, которые рисовала.

– Иван, – сказала она. – Будь осторожен. Очень осторожен. Это не просто убийство. Это вызов.

– Я знаю, – он поцеловал её – быстро, по-хозяйски. – Я вернусь.

– Знаю, – она улыбнулась той улыбкой, которая грела его сильнее любого чая. – Ты всегда возвращаешься.

Он надел шинель, проверил револьвер в кармане, взял шапку. На пороге обернулся.

– Лиза, если я не вернусь к вечеру – пошли Масленникова в управу. И… побудь с Амалией Карловной. Ей страшно. После взрыва в Зимнем она спит с кочергой под кроватью.

– Я тоже сплю с кочергой, – сказала Лиза. – Но под твоей подушкой – твой револьвер. Я не боюсь.

– Я знаю, – он вышел в коридор. – Ты ничего не боишься.

– Боюсь, – сказала она уже в закрытую дверь. – Боюсь за тебя. Но ты не должен этого знать.

Дверь закрылась. Лиза постояла минуту, потом вернулась в мастерскую, взяла уголь и начала рисовать. Не заказной портрет – другое. Лицо человека, которого она никогда не видела, но которое представляла, когда Воронов говорил о новом деле. Лицо убийцы.

Она рисовала быстро, уверенно, и на бумаге проступали черты – жесткие, холодные, с пустыми глазами. Не Горев. Другой. Но такой же пустой.

– Кто ты? – прошептала она, глядя на рисунок. – И зачем ты вернулся?

За окном падал мокрый снег, и Петербург – огромный, холодный, опасный – ждал своего часа.

Глава 1. Смерть на Литейном

Март 1880 года в Петербурге выдался тяжелым. После февральского взрыва в Зимнем дворце, когда под столовой, где должен был обедать император, сработала бомба Степана Халтурина, город жил в лихорадочном ожидании новой беды. Люди боялись выходить на улицы после заката, боялись открывать двери незнакомцам, боялись даже говорить громко – казалось, что стены имеют уши, а темнота – глаза.

Литейный проспект в мартовских сумерках выглядел мрачно. Фонари еще не зажгли – экономия газа после взрыва стала тотальной, – и дома стояли черными громадами, закрывая небо. Только кое-где в окнах горели свечи и керосиновые лампы, отбрасывая желтые, дрожащие пятна на мокрый от оттепели снег. Ветер с Невы гнал поземку, она стелилась по мостовой, заметая следы редких прохожих.

У дома № 24, на углу Пантелеймоновской, толпились городовые. Их было много – человек десять, – они сбились в кучу, переговаривались вполголоса, курили махорку, пряча цигарки в рукавах, чтобы не было видно огня. Кто-то из них держал фонарь «летучая мышь» – керосиновую лампу с рефлектором, – и свет выхватывал из темноты мокрые спины лошадей, заиндевевшие бородатые лица, блестящие от сырости козырьки форменных фуражек.

Зевак было немного – холод и страх разогнали обывателей по домам. Только пара дворников в тулупах стояла в отдалении, опершись на метлы, да старуха в рваном платке крестилась у подъезда соседнего дома. Кто-то из городовых уже сбегал за полицейским врачом, кто-то побежал в управу за понятыми, а двое жандармов в синих мундирах – прислали из Третьего отделения, «на всякий случай» – топтались у пролетки, делая вид, что охраняют место преступления.

Пролетка стояла у тротуара – простая, извозчичья, с поднятым верхом, обитая внутри дешевым серым сукном. Лошадь, мокрая от снега, понуро опустила голову, пар валил от нее клубами. Извозчик – пожилой мужик в рваном армяке, с седой бородой – сидел на козлах, зажмурившись, и мелко трясся. Не от холода – от страха. Он уже трижды повторил свой рассказ городовым, и каждый раз сбивался, плакал, просил отпустить его «по-хорошему», потому что «дома ждут внучата».

– Ваше высокоблагородие! – крикнул кто-то из городовых, увидев подходившего Воронова. – Сюда!

Воронов шел быстрым шагом, не глядя по сторонам. Он был в своей обычной одежде – потертая шинель, немодный сюртук, сапоги, требующие смены каблуков. Шапки не было – с нее сбило ветром еще на углу, и он махнул рукой, не стал поднимать. Снег бил в лицо, залеплял глаза, но он не замечал.

Рядом, едва поспевая, бежал Масленников – красный, запыхавшийся, в шинели не по размеру, с шапкой, нахлобученной на самые брови. Он примчался в управу за двадцать минут до Воронова, поднял всех на ноги, послал на место городовых, а сам остался ждать начальника. И дождался.

– Иван Петрович! – выпалил он, подбегая. – Я тут… я распорядился… городовые оцепили, никого не пускают. Доктор уже там, осматривает. Жандармы приехали, из Третьего, сами понимаете, после взрыва… Они хотели забрать дело, но я сказал, что приедете вы, что вы…

– Хорошо, Масленников, – перебил Воронов, не сбавляя шага. – Потом расскажешь. Что с телом?

– Не трогали, как вы велели. Только доктор заглянул, сказал – смерть от удушения, шелковым платком. Примерно два часа назад.

– Два часа? – Воронов нахмурился. – А который час?

– Половина седьмого, – Масленников вытер лицо снегом, чтобы остыть. – Тело нашли в пять. Извозчик сидел на козлах, ждал седока. Когда тот не вышел через час, он заглянул в пролетку и…

– Понял, – Воронов подошел к пролетке.

Жандармский офицер – молодой, с бледным, испуганным лицом и блестящими погонами – шагнул навстречу.

– Господин Воронов? – спросил он, стараясь говорить твердо, но голос предательски дрожал. – Ротмистр Баранов, Третье отделение. Нам приказано…

– Потом, – Воронов прошел мимо него, даже не взглянув. – Где тело?

– Внутри, – офицер обиженно поджал губы, но кивнул на пролетку. – Не трогали. Ждали вас.

Воронов подошел, заглянул внутрь.

Керосиновая лампа в руках городового бросила желтый свет в глубину пролетки, и Воронов увидел его.

На заднем сиденье, откинувшись на подушки, сидел мужчина лет пятидесяти. Генеральский мундир – темно-зеленый, с красными выпушками, с золотым шитьем на воротнике и обшлагах. Ордена на груди – Владимир, Анна, Станислав, – блестели в свете лампы, но блеск этот был мертвым, холодным, как глаза убитого. Глаза – выкатившиеся, мутные, с лопнувшими сосудами в белках – смотрели в никуда. Лицо – синее, распухшее, с черным высунутым языком. Шея была перетянута шелковым платком – темно-синим, дорогим, с вышитыми инициалами. Платок был затянут с такой силой, что врезался в кожу, скрывая ее под складками ткани.

Воронов смотрел на это лицо и чувствовал, как что-то шевелится в памяти. Не лицо – он не знал этого генерала. Что-то другое. Поза? Выражение? Та неестественная, кукольная поза, в которой застыло тело? Или то, как был завязан платок?

Он наклонился ближе, вглядываясь. Запах – терпкий, сладковатый, приторный. Одеколон. Дорогой, французский. Таким пахнут те, кто хочет скрыть другой запах. Запах страха? Запах смерти? Или запах того, кто стоял рядом с жертвой в последние минуты?

– Узел, – сказал он вслух.

– Что-с? – переспросил жандармский офицер, который стоял за спиной и заглядывал через плечо.

– Узел, – повторил Воронов, не оборачиваясь. – Посмотрите. Платок завязан особым узлом. Морским. Прямой, с двумя петлями. Такие узлы вяжут матросы, рыбаки, охотники. Или те, кто учился у них.

Он выпрямился, обернулся к Масленникову.

– В декабре, когда нашли Громова, – сказал он. – Помнишь? Тот же узел. Та же бумага. Та же игра.

Масленников побледнел. Он помнил. Он помнил тусклый свет фонарей на Исаакиевской площади, помнил заиндевевшую карету, помнил тело человека, похожего на императора, и записку: «Охота началась. Следующий – настоящий».

– Но Горев в тюрьме, – сказал он, и голос его сел. – Я сам его туда отвозил. В Петропавловку. В одиночную камеру. Начальник тюрьмы сказал, что он никого не принимает, кроме следователя.

– Значит, у него есть сообщник, – сказал Воронов. – Или подражатель. Или… – он замолчал, чувствуя, как холодок ползет по спине, – или он был не один. И тот, кто остался на свободе, продолжает его дело.

Он снова наклонился к телу, осторожно, двумя пальцами извлек из кармана шинели – из внутреннего, потайного, где обычно носят самые важные бумаги – листок. Бумага была плотная, гербовая, с водяными знаками – такая же, как в декабре. Сложена вчетверо, без конверта. Воронов развернул, поднес к свету.

Каллиграфический почерк – размашистый, уверенный, с наклоном вправо. Те же буквы, те же завитушки. Тот же стиль, словно писал один и тот же человек. Или тот, кто тщательно скопировал почерк.

*«Первая ласточка. Следующий – главный».*

Воронов прочитал вслух. Жандармский офицер перекрестился. Городовые зашептались. Масленников вытер вспотевший лоб.

– Первая ласточка? – переспросил он. – Это что же, будет вторая?

– Будет, – сказал Воронов. – Если мы не найдем убийцу раньше.

Он сунул записку в свой карман, повернулся к Масленникову.

– Срочно в управу. Узнать всё о генерале. Кто он, чем занимался, с кем встречался в последние дни. Особенно – имел ли отношение к охране императора. И к графу Лорис-Меликову.

– Понял-с, – Масленников козырнул, но не двинулся с места. – Иван Петрович, а может, мне здесь остаться? Помочь?

– Там поможешь, – Воронов махнул рукой. – Бегом. И Ветлицкому передай – пусть готовит лабораторию. Завтра утром буду с вещами. Нужно исследовать бумагу, чернила, узел.

Масленников сорвался с места и побежал, спотыкаясь о кочки, скользя на льду, но не сбавляя скорости. Воронов смотрел ему вслед, потом перевел взгляд на жандармского офицера.

– Вы, ротмистр, – сказал он. – Доложите вашему начальству, что дело ведет сыскная полиция. Если понадобится помощь – запросим. А пока – не мешайте.

– Но граф Лорис-Меликов приказал…

– Передайте графу, – перебил Воронов, и голос его стал жестким, – что я лично доложу ему завтра утром. А сейчас – не мешайте.

Офицер обиженно замолчал, но отошел в сторону. Воронов остался у пролетки.

Он еще раз оглядел место преступления. Пролетка – извозчичья, недорогая, с облезлой краской. Лошадь – старая, заморенная, с выпирающими ребрами. Извозчик – на козлах, трясется, крестится. Улица – пустая, темная, только окна домов светятся желтыми пятнами.

Что-то здесь было не так. Слишком просто. Слишком обыденно. Генерал – не тот человек, который ездит на дешевых извозчиках. У него должен быть свой экипаж, свой кучер. Почему он оказался здесь? Почему в этой пролетке? Почему на этом углу?

– Извозчик, – сказал Воронов, подходя к козлам. – Слезай. Поговорим.

Мужик слез – неуклюже, трясущимися ногами. Оказался ниже ростом, чем казалось на козлах, сутулый, с длинными руками, похожими на обезьяньи. Глаза – белые, бегающие, лицо – в морщинах, как печеное яблоко.

– Барин, – забормотал он, крестясь, – барин, я ничего не делал! Я вез, как велели. Сел господин на углу Невского, сказал: «На Литейный, к дому 24». Привез, он сказал ждать. Я ждал час. Потом заглянул – а он… а он…

– Не бойся, – сказал Воронов. – Я не думаю, что это ты. Скажи лучше: где сел господин?

– На Невском, барин. У Казанского собора. Вышел из темноты, я и не разглядел. Сел, сказал ехать. Голос спокойный, барин. Очень спокойный. Как будто не на дело ехал, а на бал.

– Как был одет?

– В шинели, барин. В дорогой, с бобровым воротником. Шапка – тоже бобровая. Сапоги – хромовые, блестят. Пахло от него… духами, барин. Дорогими.

– Лица не разглядел?

– Темно было, барин. И он все время отворачивался. Я только заметил – усы. Большие, густые. И глаза… – извозчик замялся.

– Что – глаза? – Воронов подался вперед.

– Страшные, барин, – извозчик вытер лицо рукавом. – Пустые. Как у мертвого. Я таких глаз не видел. Ни у кого.

Воронов выпрямился. Пустые глаза. Как у Горева. Как у того, кто смотрел на него в декабре из темноты дома на Пятницкой.

– Хорошо, – сказал он. – Иди, посиди в пролетке. Скоро приедет полицейский врач, осмотрит тебя. Ты нужен как свидетель.

Извозчик полез на козлы, бормоча молитвы. Воронов отошел, закурил. Папироса тлела в темноте, освещая его лицо – усталое, с глубокими тенями под глазами, с жесткими складками вокруг рта.

Он оглядел улицу, дома, окна. И вдруг заметил то, что не заметил сначала.

На снегу, у заднего колеса пролетки, был отпечаток. Четкий, глубокий, как будто кто-то стоял здесь долго, не двигаясь, наблюдая. След сапога – дорогого, с узким носком, на тонкой подошве. Такие носят господа. Не извозчики. Не солдаты. Не дворники.

Воронов опустился на корточки, вгляделся. След был свежий – края не оплыли, снег не осыпался. Значит, кто-то стоял здесь уже после того, как убитый был доставлен. Наблюдал. Ждал. Убеждался, что всё сделано правильно.

Он поднял голову, посмотрел на окна ближайших домов. В одном из них – на третьем этаже, в угловом, с видом на перекресток – мелькнул свет. И тут же погас. Будто кто-то задернул штору. Или отступил от окна.

– Кто живет в этом доме? – спросил Воронов у городового, который стоял ближе всех.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – городовой вытянулся во фрунт. – Дом купца Смирнова. Сдается под квартиры. Жильцы разные: чиновники, офицеры, купцы. Точно не скажу.

– А в третьем этаже, в угловом окне?

– Там, кажись, живет отставной полковник. Фамилию не упомню. Тихий такой, незаметный.

Воронов запомнил. Полковник. Тихий. Незаметный. В доме напротив места убийства. Который задернул штору в тот момент, когда Воронов поднял голову.

– Запомните адрес, – сказал он городовому. – Завтра с утра проверю. Кто живет, когда въехал, откуда деньги. И этого полковника – отдельно.

– Слушаюсь.

Воронов еще раз обошел пролетку, заглянул под нее, осмотрел колеса. Ничего. Только снег, лед, грязь. Потом подошел к лошади. Она стояла смирно, не ржала, не била копытом. Старая, заморенная, привыкшая ко всему. Воронов погладил ее по морде, и она вздохнула – тяжело, по-человечески.

– Бедная ты, – сказал он. – Ничего не понимаешь. Стоишь, ждешь. А хозяин твой – убийца.

Он выпрямился, посмотрел на тело генерала, которое уже вынимали из пролетки – двое санитаров в серых халатах, под присмотром полицейского врача.

– Увозите в морг, – сказал Воронов. – Передайте судебному следователю: пусть ищет следы борьбы, волосы под ногтями, частицы ткани. И пусть сделает рисунок узла. Мне нужен точный рисунок.

– Снимок, – сказал врач, пожилой, с усталым лицом. – Надо бы снимок, господин Воронов. Рисунок – это неточно.

– Будет снимок, – сказал Воронов. – Ветлицкий сделает. У него есть камера. Он всё сделает как надо.

Врач пожал плечами, велел санитарам грузить тело. Воронов отошел в сторону, докурил папиросу, бросил окурок в снег.

– Иван Петрович, – окликнул его кто-то из городовых. – А что делать с извозчиком? Отпускать?

– Нет, – Воронов покачал головой. – В управу. Он свидетель. Пусть переночует в участке, завтра допрошу.

Городовой кивнул, пошел к пролетке. Воронов остался один. Стоял посреди улицы, под мокрым снегом, и смотрел на темное небо.

– Первая ласточка, – прошептал он. – Следующий – главный.

Он думал о генерале Власьеве. О том, почему его убили. О том, что он знал или делал. О том, кто мог желать ему смерти.

– Кто ты? – спросил он у темноты. – И чего ты хочешь?

Темнота не ответила. Только снег падал на мостовую, заметая следы убийцы, заметая правду, заметая надежду.

Воронов повернулся и пошел прочь – в сторону Малой Морской, где ждала управа, где ждали бумаги, где ждала Лиза. Но в голове уже крутилась мысль: если это не Горев, то кто? Почему тот же почерк? Та же бумага? Тот же узел? И что значит «главный»? Император? Лорис-Меликов? Или кто-то, кого он даже не знает?

Он шел быстро, не замечая холода, не замечая снега. Перед глазами стояло лицо убитого генерала – синее, распухшее, с выкатившимися глазами. И узел. Морской узел. Который он видел в декабре. И который, он чувствовал, увидит еще не раз.

На углу он остановился, посмотрел на дом № 24. Дом купца Смирнова – пятиэтажный, с лепниной на фасаде, с широкими окнами и высокими дверями. Дорогой дом. Не для бедноты. Здесь жили люди со средствами.

Третий этаж, угловое окно. Темное. Штора задернута. Но Воронов знал – за этой шторой кто-то есть. Кто-то, кто смотрел на место убийства. Кто-то, кто погасил свет, когда Воронов поднял голову.

– Кто ты? – снова спросил он, глядя на темное окно.

Ответа не было. Только ветер свистел в трубах, да где-то вдалеке лаяла собака.

Воронов постоял минуту, потом повернулся и пошел дальше. Завтра он вернется сюда. С обыском. С допросом. С правдой.

Он пришел в управу через час. Масленников уже сидел за столом, рылся в бумагах, писал запросы. Увидев Воронова, вскочил.

– Иван Петрович! Я тут… я нашел кое-что.

– Что? – Воронов снял шинель, повесил на вешалку, сел за свой стол.

– Генерал Власьев, – Масленников подал папку. – Служил в Третьем отделении. Потом перешел к графу Лорис-Меликову. Занимался особыми поручениями – слежка за революционными кружками. В последние дни перед смертью он… – Масленников замялся.

– Что?

– Он допрашивал кого-то. Тайно. Без протокола. Кого – неизвестно. Но его секретарь, некто Бланк, говорил, что Власьев был взволнован. Искал какого-то человека. Говорил: «Если я не найду его, он найдет меня».

– Пророческие слова, – сказал Воронов. – Где этот секретарь?

– Живет на Васильевском. Я уже послал городового, чтобы привел.

– Хорошо, – Воронов взял папку, начал читать. – А что с извозчиком?

– В участке. Плачет, просится домой. Говорит, внучата ждут.

– Пусть посидит. Завтра отпустим. И еще, Масленников.

– Слушаю.

– Ты видел дом напротив? Угловое окно на третьем этаже?

– Видел, – Масленников кивнул. – Там, говорят, живет отставной полковник. Фамилия… сейчас… – он заглянул в записную книжку. – Полковник Аркадий Петрович Грязнов. Уволен со службы пять лет назад. Живет один. Ни с кем не общается. Соседи говорят – странный, тихий.

– Завтра с утра проверим, – сказал Воронов. – Возьмем понятых, обыщем.

– А если он не пустит?

– Пустит, – Воронов усмехнулся. – У нас есть ордер. Я попрошу у пристава.

Он отложил папку, потер глаза. Ныло плечо – к перемене погоды. Или к тому, что день был слишком долгим.

– Иди домой, Масленников, – сказал он. – Завтра рано вставать.

– А вы, Иван Петрович?

– А я посижу еще. Докурить. Подумать.

Масленников хотел возразить, но передумал. Козырнул, надел шинель, вышел. Воронов остался один.

Он сидел в тишине, смотрел на папку с бумагами, на записку, которую положил на стол. «Первая ласточка. Следующий – главный». Главный – кто? Император? Лорис-Меликов? Или тот, кого Власьев искал и боялся?

Он закурил новую папиросу, выпустил дым в потолок. Перед глазами стояло окно на третьем этаже – темное, задернутое шторой. И человек за ним. Тот, кто смотрел. Тот, кто знал. Тот, кто, возможно, держал в руках платок, затянутый морским узлом.

– Я найду тебя, – сказал он в пустоту. – Найду.

Он затушил папиросу, встал, надел шинель. Взял со стола записку, сунул в карман. Вышел из кабинета, прошел по темному коридору, спустился по лестнице. На улице – снег, холод, ветер.

Он пошел на Гороховую, туда, где ждала Лиза. И думал о том, как сказать ей, что началось новое дело. Что снова будет поздно возвращаться. Что снова он будет пропадать ночами, искать, допрашивать, ловить.

Она поймет. Она всегда понимала. Но каждый раз, когда он уходил, в ее глазах был страх. Тот самый страх, которого, как она говорила, у нее больше не было. Страх за него.

Он ускорил шаг. Ему хотелось домой. К чаю. К пирожкам Амалии Карловны. К Лизе. К той тихой, мирной жизни, которая была у них последние три месяца.

Но он знал: мирная жизнь кончилась. Началась охота.