Buch lesen: "Абонент недоступен"

Глава 1

Пролог

Витта

Высота – десять тысяч метров. За иллюминатором бездна чёрного бархата, усыпанная россыпью золотых и янтарных огней. Города, оставшиеся внизу, – как рассыпанные бусы. Страны, которые я, возможно, никогда не увижу. Целые жизни, сжатые до мерцающих точек. Самолёт плывёт сквозь эту безмолвную вселенную, едва слышно гудя мощными двигателями, и я прижимаю лоб к холодному стеклу, чувствуя, как вибрация проникает в самые кости.

Я больше не Витта. Уже почти – Виктория. Та, что оставила внизу, в одном из этих поглощённых тьмой городов, своё старое имя, как змея оставляет вылинявшую кожу. Старая кожа осталась там – в квартире с разбитым телефоном, в ресторане «Лебедь», где он надевал кольцо на чужой палец, в хрущёвке его матери, куда он вернулся умирать. Я сбросила её – и теперь лечу навстречу себе.

В кармане джинсов – гладкий, прохладный осколок реальности. Золотой телефон. Новый. Купленный на мои деньги, а не на его. Пароль – не цифры. «Пом рак са ват». Фраза на языке, который он никогда не поймёт, даже если проживёт сто жизней. На языке моей свободы. Провожу пальцем по экрану – ни уведомлений, ни тревожных вспышек. Только время: 20:14. До приземления – ещё долгие часы. До новой жизни – мгновение, растянутое в вечность.

Я закрываю глаза. Не для сна. Для того чтобы почувствовать. Гул двигателей не заглушает, а, наоборот, подчёркивает тишину внутри. Ту самую, желанную, выстраданную тишину после долгой, изматывающей бури.

Больше никто не стоит под окнами в мороз, не рисует кривые признания на асфальте, не вторгается в мою квартиру звонками в домофон. Больше никто не вламывается в моё пространство с криками «Ты моя!». Я больше ничья. Я – своя.

На запястье, под тонкой кожей, пульсирует едва заметный шрам. След старого укуса. Не нежного – собственнического. Знак племени, к которому я больше не принадлежу. Касаюсь его подушечкой пальца, и перед глазами – его лицо. Зелёные глаза, полные ярости, боли, невыносимой муки обладания и… бессилия. Глаза человека, который хотел «докурить до фильтра», но обжёгся пеплом. Я чувствую эхо той химии – слабое, как отзвук грома за далёкими горами. Но эхо – не гром. Оно не может сбить самолёт с курса. Оно не может заставить меня вернуться.

Что я оставила там, в городе огней и теней?

Обрывки мыслей всплывают, как пузыри из глубины. Я не гоню их. Я позволяю им подняться – все до единого. Потому что это – последний раз. Последний раз, когда я позволяю себе вспоминать.

Первое. Его глаза. Зелёные, как мои собственные, – но лишённые тепла. Я помню их разными: горящими от ярости, потемневшими от желания, пустыми от усталости. И один раз – всего один, кажется, – наполненными такой обнажённой, беззащитной нежностью, что у меня перехватило дыхание. Это было там, в Питере, когда он укутывал меня в плед на катере и шептал: «Господи, как же я тебя люблю». Я запомнила этот взгляд. Я спрятала его в самое сердце, как драгоценность, – и не смогла спасти. Он умер. Умер вместе с тем Ральфом, который мог быть слабым, настоящим, моим.

Второе. Моя мечта. Нежное имя – Сонечка. Девочка с зелёными глазами, которая никогда не родится. Которая осталась там, на скамейке в чужом городе, где мы когда-то на два дня стали другими людьми. Где пахло не мамиными духами и кредитными страхами, а свободой и дешёвым мороженым. Он тогда прижал мою руку к своему сердцу и сказал: «Назовём Сонечкой. Солнечная». Я поверила. Как дура. Как счастливая, пьяная от любви дура. А потом он украл у меня Сонечку. Заменил её чужим ребёнком, зачатым в акте мести, – и даже не понял, что натворил. Моя дочь никогда не родится – но иногда, в самые тихие ночи, я всё ещё чувствую её крошечную тень где-то на границе сердца.

Третье. Звонки «скорой». Вечный спектакль. Его ахиллесова пята, его невидимая тюрьма, которая отравила даже наш последний, прощальный побег в Питер. Я помню, как он стоял на балконе с телефоном в руке, бледный, растерянный, раздавленный голосом матери. Как он возвращался и не мог смотреть мне в глаза. Как весь наш вечер – такой хрупкий, такой драгоценный – рассыпался в пыль под аккомпанемент её притворных стонов. «Маме плохо». «Сыночек, мне страшно». «Ты когда вернёшься?» Это была не забота – это был контроль. Самый изощрённый, самый разрушительный вид любви. Любовь-удавка. И он так и не смог из неё вырваться. Даже ради меня. Даже ради себя.

Четвёртое. Слова. Последние, выжженные на пепелище наших чувств. «Нам надо расстаться. Навсегда. Это круг ада». И его хриплое: «Хорошо. Навеки». Слова, которые наконец стали не игрой, а приговором. Приговором, который я привела в исполнение.

Самолёт слегка вздрагивает, входя в новый воздушный поток. Я открываю глаза. За стеклом – море огней, огромное, раскинувшееся, как драгоценная сеть. Где-то там, внизу, – его город. Его бывший ад. Да нет – неважно. Всё это осталось глубоко под толщей облаков и небытия.

Я достаю из кармана посадочный талон. Москва – Бангкок. 31 декабря. Вылет 20:14. Одно место. Подтверждено. Оплачено. Билет в Последнюю Ночь Года. Символично. Сжигание мостов. Рождение из пепла. Я провожу пальцем по строчкам – и внутри что-то вздрагивает, освобождаясь.

Кто ждёт меня там, в тёплом тропическом мраке под крылом? Не он – никогда больше не он. Возможно, море. Возможно, тишина. Возможно, я сама – та, которую я едва помню. Та, что умела рисовать падающих девушек с лицами облегчения и играть на гитаре, пока её не назвали «воем». Та, чей смех когда-то был настоящим, а не маской, не оружием, не доспехами. Я так давно не слышала своего настоящего смеха, что, наверное, уже и не узнаю его. Но я попробую. Я обязательно попробую.

Стюардесса мягко тянет шторку на соседнем пустом кресле, предлагая темноту. Я качаю головой:

– Оставьте. Я хочу смотреть.

Смотрю вниз, на убегающие огни. Им на смену уже плывёт темнота океана или бескрайних полей – неразличимо. В кармане телефон нем и лёгок. На запястье шрам почти не чувствуется. В груди вместо привычной тяжести – странная, зыбкая пустота. Не боль. Отсутствие боли. Почти непривычное.

Я думаю о том, что он сейчас делает. Не с тоской – со странным, горьким любопытством. Сидит на диване в материнской хрущёвке, смотрит в телевизор и не видит картинки. Или пьёт дешёвое вино на кухне, пока мать гремит посудой и бросает на него свои вечные, всё понимающие взгляды. Я вижу это так ясно, будто стою у него за плечом. И от этого видения внутри всё сжимается – не от любви, нет. От жалости. От глухой, безнадёжной жалости к мальчику, который так и не вырос. Который мог бы стать мужчиной, но не стал. Который мог бы быть счастлив, но выбрал месть.

Я не спаситель. Я не мать. Я не врач. Я просто женщина, которая однажды любила его до дрожи, до потери себя, до полного саморазрушения. И которая в какой-то момент поняла: если я не уйду сейчас, я умру. Не физически – хуже. Я исчезну. Растворюсь в нём, в его ярости, в его боли, в его вечной войне с матерью. Я перестану быть собой.

Я выбрала себя. Впервые в жизни – выбрала себя.

И за это я заплатила самую высокую цену. Я прошла через ломку. Через бессонные ночи, когда хотелось выть.

Самолёт снова качнулся. Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле – бледное лицо, зелёные глаза, белые волосы, разметавшиеся по плечам. Та же женщина, что и год назад. И всё же – другая. В уголках губ больше нет горечи. В глазах больше нет страха.

Я улыбаюсь – сама себе. Улыбка выходит едва заметной, невесёлой, но – настоящей. С первым проблеском того, что, наверное, можно назвать миром.

Я не знаю, что ждёт меня впереди. Не знаю, справлюсь ли я. Не знаю, смогу ли построить новую жизнь на пепелище старой – или просто буду брести в потёмках, спотыкаясь и падая, как уже бывало сто раз. Но я хотя бы иду. Я хотя бы дышу. Я хотя бы здесь – в небе, между прошлым и будущим, – и самолёт несёт меня к новому берегу.

Я прикрываю глаза. Под веками – темнота, но не страшная. Тёплая, как тропическая ночь. Гул двигателей убаюкивает, и я позволяю себе – впервые за долгие месяцы – просто быть. Не бороться. Не бежать. Не прятаться. Просто – быть.

Где-то внизу, в одном из поглощённых ночью городов, остался он. Со своей яростью. Со своей болью. Со своей матерью, которая наконец-то получила то, что хотела: сыночка, вернувшегося в утробу.

А я – я лечу дальше. Навстречу рассвету, который уже занимается над тропическим горизонтом. Навстречу себе – той, которую я едва помню, но которую обязательно узнаю.

Ла ка́н. Прощай.

Глава 2

Витта

Полчаса. Тридцать минут адского ожидания, которые я трачу на подготовку к бою. Стою перед зеркалом и наношу помаду оттенка «Яд Скорпиона» (моё внутреннее название) с максимальной точностью. Белая рубашка Ральфа, нарочито небрежно накинутая на голые плечи, пахнет его одеколоном и… чужими духами. Сладковатый, приторный шлейф, въевшийся в ткань. Отлично. Будет о чём поговорить.

Рев мотора внизу не заставляет сердце ёкнуть от страха — оно сжимается в холодный, острый комок ярости и… предательского ожидания. Химия. Проклятый наркотик. Подхожу к окну, не скрываясь. Его чёрный «Мерседес» — символ показного статуса, купленный в кредит под завышенный процент, — паркуется с вызывающим шиком. Он выходит — высокий, безупречный в своём дорогом пальто, брюнет с властным подбородком. Его зелёные глаза, такие же, как у меня, но лишённые тепла, метнулись вверх. Увидел меня. Уголки губ дрогнули в привычной, самодовольной полуулыбке. Заходи, гад, — мысленно бросаю я ему, улыбаясь в ответ ослепительно-холодной улыбкой топ-модели на обложке. Маска? Нет, доспехи.

Ральф

Глушу мотор и ещё минуту сижу, сжимая руль. Пальцы побелели. В салоне пахнет её духами — теми, чужими, въевшимися в обивку после вчерашнего ужина с Леной, на который мать меня буквально вытолкала. «Познакомься, сынок, девочка из приличной семьи, не то что эта твоя… художница». Скриплю зубами. От Витты не скроешься. Почует, вынюхает, препарирует своими зелёными глазищами и вывернет наизнанку одним словом. И всё равно я здесь. Потому что иначе — ломка. Эти три дня без неё превратились в глухую, воющую пустоту. Три дня, пока я пытался играть в примерного сына и перспективного жениха для Лены, внутри меня всё выгорало дотла.

Выхожу из машины. Морозный воздух обжигает лёгкие. Поправляю воротник пальто, всем корпусом ощущая её взгляд из окна. Она стоит там, в моей рубашке, белокурая, опасная, как лезвие. Поднимаю глаза. Вижу её улыбку — ослепительную, ледяную. Уголки моих губ дрожат в ответ. Привычная, самодовольная полуулыбка, за которой я прячу всё: страх, желание, бессилие. Поднимаюсь по лестнице, и с каждой ступенью сердце колотится сильнее. Я не знаю, что скажу. Я не знаю, что она скажет. Я знаю только одно: я должен её увидеть.

Витта

Он входит без стука, как всегда. Волна холода и его запаха — дорогая кожа, табак, агрессия и тот самый, чуждый, сладковатый шлейф женских духов. Впускаю эту волну в себя, как наркоман — первую дозу после долгой ломки. Ненавижу себя за это. Ненавижу его за то, что он имеет надо мной такую власть.

— Котёнок, — голос бархатный, но в нём сквозит усталость и что-то… напряжённое. — Скучала? Выглядишь… возбуждённо.

— О, Ральфушка, — поворачиваюсь к нему, демонстративно поправляя рубашку, чтобы открыть длинную линию бедра. — Возбуждена? Нет. Просто разминалась перед встречей с тобой и поездкой в клуб. — А ты? Пахнешь… новыми впечатлениями. Мамочка наконец-то отпустила своего большого мальчика на вечер? Или это следы визита к психотерапевту? Уж больно ты нервный последнее время.

Ральф

Удар — точно в цель. Мать. Вечная заноза. Я знаю, что Витта бьёт без промаха, и всё равно внутри что-то вспыхивает. Зависимость от матери, патологическая ненависть к любым намёкам на «несостоятельность» — всё это мой личный ад, а она запускает туда руку с лёгкостью фокусника. Делаю резкий шаг к ней, хватаю за руку выше локтя так, что пальцы впиваются в кожу. Не от злости. От бессилия.

— Замолчи, — шиплю я. — Твоя задача — быть здесь. Для меня. А не строить из себя королеву и шляться по клубам.

Витта

— Ой, прости, — фальшиво надуваю губки, вырывая руку. — Забыла, что ты предпочитаешь, чтобы я сидела дома, как твоя мама, вязала носочки и ждала своего принца с работы. Которая, кстати, у тебя есть? Или мамочка опять покрывает кредит за этот… — киваю в окно на машину, — блестящий фасад?

Ральф

Кредит. Ещё одно попадание. Машина, которой я так гордился, куплена на деньги матери, и Витта это знает. Знает каждую мою унизительную тайну, каждый страх, каждую трещину в броне. Моё лицо искажается. Я рву её к себе и грубо прижимаюсь губами к её губам — не поцелуй, а акт агрессии, наказание. Но в этом наказании ищу спасения. Потому что только так, через боль, через ярость, мы можем докричаться друг до друга.

Витта

Отвечаю ему с той же яростью, кусая его губы, пока не чувствую привкус крови. Химия. Взрывная, разрушительная. Я отрываюсь, дышу тяжело. В его глазах буря — гнев, неконтролируемое желание, ревность.

— Ты моя, — хрипит он, его руки рвут ткань рубашки, обнажая моё тело. — Слышишь? Моя! Эти твои клоуны в клубах — ничто! Пыль!

— Докажи, — бросаю ему вызов, глядя прямо в бешеные глаза, хотя внутри всё сжимается от знакомой смеси боли и безумного влечения. — Докажи, что ты больше, чем маменькин сынок в дорогом костюме.

Ральф

Мой ответ — не крик. Действие. Я валю её на кровать с такой силой, что пружины взвизгивают под ней. Не хочу причинять боль. Хочу доказать. Себе. Ей. Всему миру. Что я — не пустота. Что могу владеть, удерживать, наполнять собой. Мои губы снова находят её, я целую ее страстно, жадно, как в последний раз. Руки рвут остатки рубашки, пальцы сжимают её соски до боли, и где-то на грани сознания мелькает: «Остановись. Ты же любишь её». Но остановиться не могу. Потому что она отвечает. Извивается подо мной, царапается, кусается в ответ, и в этой дикой схватке мы оба живы — по-настоящему живы.

Прижимаю её запястья к простыне. Мой член, твёрдый и требовательный, грубо трётся о её промежность. Ладонь резко опускается между её ног, пальцы находят заветный бугорок и сжимают его — жёстко, вызывая резкую волну боли и предательского возбуждения. Вхожу в неё одним резким, глубоким толчком, заполняя до предела. Она вскрикивает, впиваясь ногтями мне в спину. Двигаюсь властно, почти яростно, моё дыхание хрипит у неё на ухе: «Моя! Ты слышишь? Моя! Ничья!»

Витта

И вдруг… всё меняется. Его ритм не просто замедляется — он становится другим. Глубокий, почти болезненный толчок сменяется плавным, исследующим движением. Его рука, сжимавшая моё запястье, разжимается. Ладонь скользит вверх по моей руке, к плечу, потом нежно касается щеки. Его пальцы, только что причинявшие боль соскам, вдруг ласково обводят их ареолы, лёгкие, кружащие прикосновения сменяют сжатие. Он опускает голову, и его губы касаются моей шеи — уже не кусая, а целуя, горячие, влажные поцелуи, от которых кожа покрывается мурашками. Его член движется внутри меня не спеша, глубоко, нащупывая каждую чувствительную точку, вызывая не резкие спазмы, а нарастающую, тёплую, почти невыносимо сладкую волну. Он приподнимается, глядя мне в глаза, и его взгляд, ещё секунду назад полный ярости, становится… иным. Глубоким, почти мучительным.

Ральф

Сам не понимаю, в какой момент ярость схлынула, оставив одну обнажённую, саднящую правду: я люблю её. Люблю до дрожи, до унижения, до потери себя. И когда произношу эти слова вслух, внутри что-то надламывается. Вижу её глаза — зелёные, такие же, как мои, но теперь в них нет ни вызова, ни холода. Только отражение моей собственной муки. Целую её — уже не грубо, а глубоко, полный отчаяния и той самой «любви», о которой шептал ей, когда она спала однажды на моем плече. Мои движения становятся ритмичными, страстными, но лишёнными прежней жестокости. Я ищу не власти, а слияния. Хочу раствориться в ней, исчезнуть, забыться.

Витта

Сама не замечаю, как моё тело перестаёт сопротивляться, как бёдра начинают двигаться ему навстречу в этом новом, нежном ритме, как стон сменяется глубоким, прерывистым вздохом. Моя рука обвивает его шею, пальцы запутываются в его волосах. На мгновение грань между болью и наслаждением, между ненавистью и этой странной, разрушительной близостью стирается. Смотрю в его зелёные глаза, так близко, и вижу не только ярость, но и огонь, который пожирает нас обоих изнутри — огонь, который он назвал любовью.

Когда волна накрывает нас обоих, он не откатывается сразу, как обычно. Рушится на меня, тяжёлый, потный, его дыхание горячее на моей шее. Его руки обвивают меня, прижимая с почти болезненной силой, но теперь в этом не агрессия, а потребность удержать, не отпускать. Он всегда обнимал меня после — это был его ритуал, способ пометить, подтвердить владение. Но сегодня что-то ещё. Он заговаривает, его голос глухой, пробивается сквозь усталость и остатки страсти прямо мне в волосы:

— Раньше… всегда… после… с другими… — он делает паузу, собираясь с мыслями, его пальцы непроизвольно сжимают моё плечо. — Я испытывал только отвращение. Чувствовал пустоту. Отвращение к ним… и к себе. — Он поднимает голову, его глаза в полумраке ищут мой взгляд, полные какого-то недоумения и этой новой, опасной уязвимости. — С тобой… не так. С тобой… иначе. Всегда иначе.

Ральф

Сказал и тут же пожалел. Потому что это правда — та правда, которую я никогда не позволял себе обнажать. С другими женщинами, даже с теми, кто был до неё, после близости накатывала тошнотворная, липкая пустота. Хотелось смыть с себя их запах, их прикосновения, само воспоминание. А с Виттой — иначе. С ней даже после самой бешеной ссоры, после самых грубых, животных актов нет отвращения. Только это опустошающее, жгучее, невыносимое «моя». И теперь, признавшись в этом, я чувствую, как стены моей брони дают трещину.

Витта

Не отвечаю. Молчание длится несколько ударов сердца, наполненное звуком нашего дыхания и гудящей тишиной комнаты. Потом, как по сигналу, маска снова сползает на его лицо. Его объятия ослабевают, но не отпускают сразу. Он словно очнулся от этого опасного признания. Взгляд снова становится оценивающим, привычная тень самодовольства и собственничества возвращается в уголки губ. «Иначе». Да, я его уникальный яд.

Встаю первая. Тело ноет, на бедре краснеют следы от его пальцев, на сосках — лёгкие ссадины. Подхожу к шкафу, достаю короткое чёрное платье с убийственным разрезом — то самое, которое он «любит» ненавидеть.

— Застегни, — бросаю через плечо, поворачиваясь к нему спиной и обнажая длинную линию застёжки-молнии. — И побыстрее. Такси через двадцать минут. Не хочу опаздывать на… свидание.

Ральф

Замираю. Свидание. Внутри всё обрывается и одновременно вспыхивает бешеной, чёрной ревностью. Опять. Опять эти её игры. Чувствую, как моё лицо каменеет, как в горле закипает ярость, смешанная с унизительной, детской обидой. Вскакиваю с кровати.

— Ты… куда? — голос тихий, растерянный, но опасный.

— Сказала же. Свидание. — Она оборачивается, встречая мой взгляд с ледяным вызовом. — С Марком. Бизнесменом. У него своя студия. И своя квартира. Без мамы. — Она намеренно делает паузу. — Очень… состоявшийся мужчина.

Витта

Вижу, как его лицо белеет от бешенства, и испытываю мгновенное, горькое удовлетворение. Пусть знает. Пусть горит.

— Ты не пойдёшь! — рычит он.

— А кто меня остановит? Ты? — смеюсь коротким, колким смехом. — Засунь свою ревность подальше, Ральф. Или побеги к мамочке, она тебя успокоит. Молнию застегни. Или мне пойти так?

Он шагает ко мне, его рука дрожит, когда он грубо, почти рванув, застёгивает молнию. Пальцы касаются моей кожи, обжигая холодом ненависти. В этот момент на тумбочке звонит мой телефон. Мелодия — нарочито весёлая, вызывающая.

Лениво тянусь за ним, глядя Ральфу прямо в глаза.

— Алло? Марк? — мой голос становится томным, сладким. — Да, милый, я почти готова… Нет, не беспокойся, никто меня не задерживает… Просто помогал с платьем… один знакомый. Скоро буду. Жду не дождусь.

Ральф

«Один знакомый». Стою как вкопанный, каждая мышца напряжена до предела. В глазах — животная ярость и… боль. Настоящая, глубокая боль ревнивого, зависимого человека. Она говорит с Марком этим сладким, томным голосом, который когда-то предназначался мне. Мне! А теперь — какому-то Марку. Вижу, как её губы изгибаются в улыбке, и в этот момент ненавижу её так же сильно, как люблю.

— Да, Марк, я… — она не договаривает.

Срываюсь с места. Вырываю телефон из её руки и с диким рёвом швыряю его об стену. Стекло разлетается на осколки, корпус трещит.

— ДУРА! — ору я, моё лицо искажено гримасой бессильной ярости. — НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ ЕМУ ЗВОНИТЬ ПРИ МНЕ!

Тяжело дышу, глядя то на осколки, то на неё. Внутри буря стыда за свою несдержанность, но ещё больше — чудовищная, всепоглощающая паника. Она уходит. Уходит к другому. И я ничего не могу с этим сделать.

Витта

Спокойно смотрю на осколки своего дорогого телефона, потом поднимаю ледяной взгляд на него.

— Милый, какой ты нервный, — произношу с преувеличенной заботливостью. — Тебе бы к врачу. Или валерьянки. А телефон… — лёгким движением ноги отшвыриваю крупный осколок в сторону, — куплю новый. Золотой. На деньги от продажи эскиза. Помнишь? Того, что ты назвал «мазней»? Его купили за тысячу долларов. — Наклоняюсь, подбирая сумочку. — Теперь ты меня извинишь? Моё такси ждёт. Марк ненавидит, когда опаздывают.

Прохожу мимо него, не оглядываясь, чувствуя его горячий, ненавидящий взгляд у себя на спине. Дверь захлопывается за мной. Спускаюсь по лестнице, гордо неся голову, улыбаясь консьержке. Сажусь в такси.

— Клуб «Метро», — говорю водителю, и голос звучит чужим, плоским, как монета.

Машина трогается. Откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. Ослепительная улыбка сползает с лица, оставляя лишь холодную маску усталости. В груди — пустота, огромная и звонкая, как пещера после обвала. Но это обман. Потому что под этой пустотой бушует море. Море, в котором тонут все мои мысли.

Все мои мысли, все нервы — там, в моей квартире. С тем, кто только что разбил мой телефон. И кусок моей души вместе с ним.

Моя душа… Она кричит сейчас так громко, что, кажется, этот вопль может разорвать тишину такси, разбить стёкла, снести крыши домов, обрушить целые города в прах. Кричит одним-единственным, безумным, безысходным словом, повторяя его снова и снова, как мантру саморазрушения: Ральф. Ральф. Ральф.

В этом крике нет ненависти. Там, в самой глубине, куда не добираются мои острые слова и ледяные улыбки, живёт только бешеная, истерзанная, проклятая любовь. Любовь, которая жжёт изнутри раскалённым шлаком, которая рвётся наружу кинжалами боли, вонзаясь в самое нутро. Любовь, похожая на открытую рану, в которую без конца льют соль.

И безысходность. Страшная, всепоглощающая. Капкан, защёлкнувшийся намертво. Я знаю его — каждую чёрточку его ярости, каждую трещину в его душе, каждую его слабость. Знаком мне и этот адский танец: боль, гнев, нежность (поддельная? настоящая? уже не важно), снова боль. Я знаю, что это убивает меня. И всё равно моя душа, истекая кровью, кричит его имя. Никто не слышит! — отчаянно бьётся в висках. Никто не видит этого пожара! Никто не чувствует, как земля уходит из-под ног от этой силы боли!

Мне кажется, что от этой невысказанной муки, от этого загнанного внутрь крика любви и отчаяния можно разрушить города. Сровнять с землёй целые миры. Взорвать планету изнутри. Такой силой обладает эта невыносимая тяжесть в груди. Так громко звучит этот немой вопль в тишине моей личной пустыни.

Марк.. Имя выскальзывает, как пустой звук. Я даже не запомнила его лица. Весь мир сузился до одной точки — там, за спиной, в моей опустевшей квартире с осколками стекла на полу. С Ральфом. С его бешеными зелёными глазами, полными той же боли и ярости, что и мои собственные. Я знаю: он сейчас либо бьёт кулаком в стену, либо уже мчится за мной на своём чёрном «Мерседесе», чтобы следить, шпионить, мучиться. И эта мысль приносит мне странное, горькое удовлетворение. Пусть горит. Пусть горит в том же аду, что и я.

Ральф

Дверь захлопнулась. Тишина. Звенящая, оглушительная тишина. Стою посреди её квартиры, сжимая и разжимая кулаки. На полу — осколки телефона, хрустальные брызги моей ярости. В воздухе всё ещё висит её запах — лёгкая горчинка, и что-то ещё, неуловимое, что я никогда не мог идентифицировать. Запах Витты.

Она ушла. Ушла к этому чёртовому Марку. Будет с ним танцевать, улыбаться, пить коктейли. А я стою здесь, как последний дурак, и ничего не могу сделать.

Подхожу к стене и со всей силы бью по ней кулаком. Костяшки хрустят, боль обжигает руку, но не заглушает той, другой, что разрывает грудную клетку. Сползаю по стене на пол и замираю, глядя в одну точку. Мысли мечутся, как раненые птицы.

«Она не вернётся».

«Она с другим».

«Ты сам виноват».

Достаю из кармана помятую пачку сигарет, закуриваю прямо здесь, не заботясь о том, что она ненавидит запах дыма в квартире. Сейчас это не имеет значения. Ничего не имеет значения.

Кроме одного: я не могу просто так сидеть и ждать. Не могу.

Вскакиваю, хватаю ключи от машины. Я знаю, что делаю глупость. Знаю, что это жалко, унизительно — следить за ней, как мальчишка. Но ничего не могу с собой поделать. Я должен видеть. Должен знать.

Выхожу из квартиры, сбегаю по лестнице. Сажусь в машину и еду к «Метро». Паркуюсь в тени, напротив входа, и начинаю ждать.

Витта

В клубе я заказываю самый дорогой коктейль. Улыбаюсь незнакомцам. Танцую. Мои длинные ноги, мой блонд, мои зелёные глаза притягивают взгляды, как магниты. Позволяю мужчине (не Марку, какому-то Славе) приобнять себя на танцполе. Чувствую его руки на своей талии. Но тело холодное, неотзывчивое, словно вырезанное изо льда. В грохоте басов, в визге синтезаторов я слышу только одно: хриплый, надтреснутый шёпот где-то в глубине черепа: «Ты моя!» Вижу не разноцветные огни, а его глаза, полные муки и того же немого вопроса: «Почему?» Ловлю себя на том, что сканирую толпу, ищу в полумраке его силуэт, его взгляд. Я знаю, что он где-то здесь. Следит. Ревнует. Страдает. Слышишь ли ты сейчас, как кричит моя душа, Ральф? Чувствуешь ли эту разрушительную силу? Или ты тоже оглох от нашего общего ада?

Ральф

Я действительно здесь. Сижу в машине уже два часа, уставившись на неоновую вывеску. Видел, как она вошла — гордая, неприступная, в этом чёртовом платье. Видел, как к ней сразу подкатил какой-то хрен и как она ему улыбнулась. Улыбнулась! Ему! Мне кажется, что грудную клетку раздирают изнутри ржавыми крючьями. Каждый раз, когда она смеётся, запрокидывая голову, каждый раз, когда мужская рука ложится на её талию, я стискиваю зубы так, что сводит скулы.

Я ненавижу себя за то, что сижу здесь, как жалкий шпион. Но уйти не могу. Что-то держит меня здесь — та самая химия, о которой она говорит. Проклятая, невыносимая, единственная правда моей жизни.

Она выходит из клуба под утро. Одна. Ловит такси и уезжает. Я смотрю, как красные огни растворяются в предрассветном сумраке, и чувствую внутри только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту.

Завожу мотор. Ехать домой? У меня нет дома. Есть квартира матери, где пахнет щами, старыми обидами и бесконечными упрёками. Но больше мне некуда.

Витта

Возвращаюсь домой под утро. Одна. Квартира пуста и темна, как склеп. На полу всё ещё лежат осколки телефона — хрустальные слёзы моей разбитой души. Перешагиваю через них, как через руины ещё одного сражения в этой бесконечной войне. Подхожу к ноутбуку. Открываю вкладку. Бангкок. 31.12. Вылет 20:14. Одно место. Подтверждено. Оплачено. Билет на свободу. Якорь спасения в бушующем море безысходности.

Потом взгляд падает на забытый блокнот для эскизов. Открываю его. Не думая, рисую два силуэта. Мужской и женский. Связанные верёвкой, сплетённой из острых битых стёкол и бархатных лент. Каждый дёргает в свою сторону, разрывая друг друга на части, истекая кровью, но не в силах разорвать связь. Химия. Не рай. Ад. Звучащий немым криком.

Швыряю карандаш. Закрываю глаза. В ушах ещё стоит грохот музыки, но внутри — только тишина выжженной пустыни, оглушённая недавним душевным землетрясением. Открываю новую вкладку браузера. Набираю: «Интенсивный курс тайского языка онлайн». Нахожу. Покупаю. Первый урок начинается автоматически.

Чёткий, спокойный голос диктора звучит в звенящей тишине, как колокол в пустоте:

— Сава́т-ди́ ка… (Здравствуйте…)

— Сава́т-ди́ ка… — повторяю шёпотом, глядя на осколки на полу — осколки телефона, осколки души. Мои зелёные глаза в предрассветном полумраке горят не слезами (слёзы слишком слабы для такой боли), а холодным, решительным огнём выживания. Бой продолжается. Адский дуэт всё ещё звучит в моей крови. Но билет на свободу уже в моих руках. И я научусь говорить «Прощай» на языке, который он никогда не поймёт. Скоро. Скоро этот немой крик любви и боли обретёт форму последнего слова. Ла ка́н. Прощай.

Ральф

Паркую машину у подъезда матери. Серый, облупившийся дом. Окна на пятом этаже уже горят — мать не спит, ждёт. Поднимаюсь по ступеням, чувствуя, как с каждым шагом на плечи ложится новая тяжесть.

Открываю дверь. В нос ударяет запах щей, старых вещей и чего-то неуловимо тоскливого. Мать сидит на кухне в халате, перед ней — остывшая чашка чая. Поднимает на меня глаза, и я вижу в них знакомую смесь упрёка и торжества.

— Ну что, Ральфушка? Нагулялся? — её голос сочится ядом. — Я же говорила, что из этой стервы ничего путного не выйдет. Опять она тебя до ручки довела?

— Мама, не сейчас, — бросаю я и прохожу в свою комнату.

Закрываю дверь. Сажусь на кровать и смотрю в стену. На обоях — выцветшие рисунки из детства. Я ненавидел эту комнату тогда. Ненавижу и сейчас. Но это единственное место, куда мне позволено возвращаться после каждого сражения — проигранного, разбитого, уничтоженного.

Ложусь на спину и закрываю глаза. Перед внутренним взором — её лицо. Её голос. Её запах. Химия, которая не отпускает. Никогда не отпустит.

Я знаю, что завтра снова буду звонить, искать, требовать, унижаться. Потому что не могу иначе. Потому что она — мой единственный яд и моё единственное противоядие.

И я знаю только одно: эта ночь — ещё одна зарубка на стене нашего общего ада. И утро ничего не изменит. Ничего.