Солнце футбольным мячом закатилось за пивную бочку цвета недозрелого апельсина с красной надписью и полуголой девкой в пене, эдакая местная Афродита. Из-за бочки вместо солнца выкатился брюхатый мужик с большими корзинистыми подмышками, из которых торчали волосы банными вениками. Он радостно отливал гладкой лысиной на всю округу, из-за чего Тарабаркин даже подумал, а не солнце ли это, но два больших полосатых арбуза в руках мужика навели на Саньку непотребное смущение, он понял, что ошибался. Мужик, несмотря на лысину, ворчал, громко кого-то ругал, шумно пыхтел, обливаясь потом. Вдруг навстречу брюхатому выскочил Пауль Буйвол в полосатой майке, коротких пляжных трусах с дамской плетёной сумкой через плечо. Он остановился перед несущим арбузы, критично осмотрел его и деловито толкнул в яму, после чего, посвистывая, затрусил по тротуару в сторону городского парка. Арбузы упали на асфальт и с хрустом раскололись, обнажая сахаристую сущность. Мужик мешковато плюхнулся на дно ямы, ломая широким задом редкий кустарник. Через некоторое время он вылез на край тротуара, посмотрел на разбитые арбузы и весело рассмеялся.
– Зря ругался на чернявого, – похохатывал он. – Арбузы-то знатные, не обманул, сразу видно, что процент сахара зашкаливает.
Он отряхнул штаны и категорично, вздёргивая палец кверху куда-то в сторону солнца, заявил Тарабаркину:
– Есть на свете ещё честные люди, от этого на душе легко.
– Верно, – невольно согласился с ним Санька.
– Жить-то стало лучше, жить стало веселей, – уже голосом Цитатника бодро заявил мужик, чем удивил Тарабаркина. Он заёрзал в кресле и вдруг понял, что дремал, а сейчас слышит голос старика Видлена в соседней комнате. Санька поднялся и заглянул за дверной косяк. Цитатник уже сидел за столом, потирая руки, а хозяин дачи возился у кастрюли.
– Во как! – полковник развернулся и поставил перед стариком тарелку с борщом. – С чего вспомнил усатого?
– Погода загляденье, настроение поёт, весна, – неопределённо пояснил Цитатник. В это время на улице послышался звонкий девичий голос:
– Дома есть кто? Ау, Георгий Илларионович!
– Зося, ну надо же, – спохватился полковник, быстро скинул фартук, кинулся к двери, распахивая её. – Заходи, девочка, я уж не чаял тебя увидеть.
– Как же так, – ответила ему девушка, – мы с вами договорились о посадке картошки, вот я и явилась, как солдат по призыву.
– Когда ж это было, почти два месяца назад, – Илларионыч взял её за руку и ввёл в комнату, – я уж думал, что ты запамятовала.
– Сейчас скажите, что девичья память, старика забыла…
– Уже не скажу, ты опередила, – рядом с девушкой полковник светился от радости. – Вот господа-товарищи, позвольте представить вам Зосю, дочку моего боевого товарища. Жаль, не дожил он до этого, сейчас бы любовался красотой неземной.
– Ой, Георгий Илларионович, вы меня в краску загоните, какая ж я красавица?
– Что ни на есть писаная, и не спорь, мужчине в моих годах видно лучше.
Зося была невысокого роста, в чистой опрятной юбочке в небесный горошек, коротком вязаном свитере. Весёлые мелкие веснушки придавали лицу смешливое выражение, казалось, что она вот-вот прыснет от смеха. Небольшой курносый носик, задорно вздёрнут, а глаза, широкие, тёмные, окаймлённые густыми ресницами, в самом деле были великолепны. Она робко прислонилась к открытой двери, посмотрела на собравшихся друзей Илларионовича и смущённо чуть поклонилась.
– Ты не стой, не стой в дверях, тут знаешь какие толстые сквозняки, продуют до стеклянной прозрачности, – хлопотал полковник.
Девушка сделала шаг, второй, и оказалось, что она прихрамывает, а когда подошла к столу, стало ясно, что одна нога у неё короче, и даже туфля с высоким каблуком не могла помочь скрыть дефект. Она села, робко посмотрела на молчаливых мужиков, с интересом выглядывающих из разных щелей дома, сжалась, подобрав ноги под стул. Повисла тишина, как неудобная паутина в заброшенной комнате.
– Эй, славяне, – зашумел на них хозяин, – вы зачем девочку смущаете, вылупились как бараны на бухарской ярмарке, красавиц не видели?
– Я просто сражён, у меня нет сил, чтобы выразить своё восхищение, – заплевался словами Тарабаркин, но его оборвал Илларионович.
– Ты смотри, Санька, обидишь девочку, будешь иметь дело со мной. И не забывай, у тебя самого две малые, она им в сёстры годится.
– Несдержанность в половой жизни – буржуазна: она признак разложения, – деловито поддержал полковника Цитатник, но под его испепеляющим взглядом тут же сник, тихо проговорив, – это не я, это Ленин Леонид Ильич.
– Помолчал бы, уже Ленина в Брежневы записал. А тебя, Растарабаркин, я предупредил.
– Зря вы ругаетесь, – окончательно сник Вид-лен, – я ведь только предупредить, опираясь на силу мысли вождей пролетариата. Ведь не зря был лозунг: «Случайная связь промелькнёт как зарница, а после, быть может, болезнь и больница».
– Выключите этот партийный вестник, или я ему динамики попорчу! – возмутился полковник.
– Георгий Илларионович, вы о чём? – притворно возмутился Санька.
– Всё о том же. Знакомься, Зося, – он взял девушку под руку, потянул за собой, а другой обвёл окружающих, – мои друзья, можно сказать боевые. Этот, без зубов, с прокуренными усами, балабол Александр Тарабаркин, фамилия полностью соответствует представленной физиономии. Следующий – Костя Шансин, доктор наук, романтик, женатый на своих букашках, и, как это ни странно, имеет двоих пострелов, то бишь сыновей. Следующий по списку интеллигентов, художник Владимир Драперович, талант неимоверный, пьяница беспробудный, чуткий огородник с душой, похожей на концертный рояль, но только всегда ненастроенный. Дальше следует, вернее, выглядывает из-за шкафа знаменитый полярник Пауль Буйвол, мужественный и строгий, да выйди ты на свет божий, покажись. Во, уже лучше, представляешь, – он пододвинул стул к Зосе, – его боятся даже полярные медведи, а пингвины от восторга писают в море.
– Что ни слово, то печать царская, – попытался встрять в разговор Тарабаркин, но Илларионович погрозил ему пальцем. – Замыкает наш фееричный список представитель пролетариата, Видлен Афанасьевич, эрудит, знающий наизусть наших классиков – Ленина, Сталина, Мао и других, не говоря про лозунги и речёвки, как ты уже заметила.
– Кстати, пингвины не писают, – заметил Шансин.
– И как после этого тебя называть романтиком? – скривился Тарабаркин.
– Покушаешь? – полковник был полностью поглощён девушкой. – Борщ на славу вышел, наваристый, душистый.
– Нет, что вы. Я пока ехала, по пути пару пирожков съела. Потом, после работы. Пойдёмте лучше в огород, а то скоро темнеть начнёт.
– Да какой, всего третий час дня, – Тарабаркин не мог себя унять, от чего вихлялся, как кобель на весеннем призыве.
– Она права, – Илларионович снова показал кулак Саньке, – пора приступать к посадке.
– Наши цели ясны, задачи определены. За работу, товарищи! – возбудился старик Видлен. – Я, кстати, привёз три сорта картофеля, все новинки, а один загляденье, почти тропическая бабочка, весь в глазках с подведёнными ресницами.
– Заинтриговал!
– Вперёд на баррикады! – мужчины от присутствия хорошенькой девушки невольно пытались завладеть её вниманием, даже Драперович сбегал наверх, сменил рубаху, но полковник строжился, он открыл сарайчик с инструментом и приказал, – хватит попусту воздух сотрясать, разбирай шанцевый инструмент.
– Лопата – друг солдата! – Цитатник вытащил небольшую лопату и взвесил её в руке. – Легковата, но для женщины в самый раз. Ведь не зря говорили классики: «Красота девушки не в бровях, а в трудоднях».
– Кажется, нашего Видлена несёт не по тому руслу, – сердито заметил Буйвол.
– Так, Санька с Владимиром таскают картофель, я, Костя и Пауль с лопатами, Зося и Видлен раскидывают корнеплоды. Диспозиция всем ясна? Приступаем! Навалимся хором на картофель, и по осени будем слушать ораторию в кастрюле.
– А вы, товарищ полковник, поэт, можно сказать, пиит, – принимая вёдра, с восхищением подметил Санька.
– Вот твоих восторгов мне не надо, – оборвал его Илларионович.
– Скажи мне, кто тебя хвалит, и я скажу, в чём ты ошибся. Владимир Ильич строго относился к бахвальству, – поддержал его Видлен.
– Да уймитесь вы, наконец! – взорвался полковник. – Пора работать не языками, а руками.
– Правильно, – подхватил старик Цитатник. – Великий мечтатель революции Эрнесто Че Гевара говорил: «После революции работу делают не революционеры, её делают технократы и бюрократы. А они – контрреволюционеры».
– Ведро взял! – приказал Илларионыч. – Кругом! Шагом марш, контра, и, не останавливаясь, пошёл кидать. Ещё одна цитата, мы тебе могилку выроем, положим туда твоё жалкое тело, закопаем, а сверху посадим картошку. Будут над тобой колоситься цветы заморского гостя.
У Видлена вскинулись белесые брови, он сжал губы, отвернулся, хотел возразить, но почувствовал спиной опасность, исходящую от бывшего полковника, понуро взял ведро и, обиженно хлюпая носом, двинулся в огород. За ним, посмеиваясь, пошёл Пауль. Тарабаркин и Драперович с гиканьем побежали наперегонки к погребу, где рядом с откинутой крышкой уже лежал картофель на солнечном прогреве. За ними быстро зашагала Зося, переваливаясь с боку на бок, как молодая утка с выводком. Илларионович, оглядев вспаханный огород, вытащил из сараюшки новую серебристую лопату, перехватил её, как винтовку, и решительно направился в конец огорода.
– Сажать начнём от конца и до моей усадьбы, – приказал он.
– До чего содержательно, ёмко и точно, – восхитился Тарабаркин, подтаскивая ведро с картошкой, – так могут высказываться только настоящие полковники.
– Отставить смешки в строю, приступить к посадке! А ты Зося, не бегай за этими брандахлыстами, раскидывай овощ по окопам.
– Какие ж это окопы? – звонко рассмеялась девушка.
– Какие ни на есть, но для картошки это земляное укрытие. Строго по агротехническому предписанию, а оно, если ты не знаешь, приравнивается к воинскому уставу, хоть и звучит по-огородному.
Зося задорно посмотрела на Илларионовича, хотела ещё что-то спросить, но лишь улыбнулась и бросила первый клубень в лунку. Работа пошла своим чередом и довольно споро.
Через несколько пройденных рядов, они приблизились к загадочной трубе, торчащей в огороде. Пауль постучал по ней лопатой и обратился к хозяину:
– Что за перископ среди бескрайних просторов нив и перелесков?
– Я бы знал, – не переставая копать, ответил полковник. – Раньше тут была воинская часть, вот с тех пор и торчит. Я пытался выкопать её, но не получилось, потом махнул рукой, пусть торчит, хоть трактористы не одну порцию мата выдают, опахивая её.
– Нужно выдернуть эту занозу из нашего высокочтимого участка! – заявил Санька.
– Для этого нужен неординарный подход, – заметил подошедший Цитатник. – «Пытаясь разбудить тигра, используй длинную палку», как говаривал товарищ Мао.
– Трудно с этим не согласиться, но ты, товарищ Видлен, не задерживай конвейер, кидай, языком будешь молоть вечером, – Илларионович был слишком сосредоточен на процессе посадки корнеплодов, не давая своим друзьям расслабиться в пустопорожней болтовне.
Не останавливаясь, раскидывая картофель, Зося обратилась к Буйволу:
– Правда, вы были на Северном полюсе?
– Да.
– И на Южном?
– Нет, но был на стации «Мир», а это полохматей полюса, мне в какой-то момент показалось, что там начинается ад, – не останавливаясь, ответил Пауль.
– Ужас какой.
– Верно, только тогда я понял, что ничего не бывает страшнее холода. И почему нас пугают адским огнём? Адский холод сильнее жара. Об этом знал гениальный Данте, провидец, он описал девятый круг Ада, где властвует холод и где страдают самые страшные грешники, виновные в измене и восставшие против Бога. Послушай, насколько точно им сказано:
…но капли горьких слёз,
Струясь из глаз, от холода застыли,
И на устах слова сковал мороз.
Я сразу всем телом вспоминаю ужас холода, особенно когда промерзаешь настолько, что уже в тепле, рядом с горячей батареей, после стопки спирта, начинаешь чувствовать свои кости, промёрзшие, но не оттаявшие. Страшное ощущение, будто дыхание смерти.
– Пауль, не нагоняй на девушку жути, она впечатлительная, видишь, рот открыла, впору картошку там сажать, – не переставая копать, заметил Илларионович.
Зося смутилась, но через некоторое время вновь закрутилась вокруг Пауля.
– А белых медведей видели?
– Да, они меня чуть не схарчили, причём пару раз.
– Опять за своё, – буркнул полковник. – Лучше бы рассказал что-нибудь весёлое.
– И красивое, – попросила Зося.
И Пауля понесло, первый раз в жизни так разговорился. Он в красках описывал северное сияние, изумрудные льды, свинцовые воды, яркие цвета полярного лета, шумные птичьи базары, лукавых песцов. Тут же примешивал истории из антарктических экспедиций, материковых маршрутов. Из него лилось таким потоком, так выразительно, сочно, образно, что его даже не останавливал строгий полковник, а сам с удовольствием слушал. Под рассказы Буйвола они незаметно посадили всю картошку. А Пауль неожиданно удивился, отчего он не мог остановиться и откуда возникло непреодолимое желание рассказывать, но не своим друзьям, а этой неуклюжей девчонке. А почему девчонке, ведь ей уже далеко за двадцать пять, она девушка, причём красивая, мало ли что с ногой случилась такая незадача. И тут круговерть мыслей понесла Пауля, да так лихо, что он неожиданно для себя бросил лопату, выпрямился и громко заявил Зосе:
– Знаешь что, выходи за меня замуж!
Девушка опешила, посмотрела на него юркой собачонкой, но вдруг что-то разглядела в нём, тайное, глубокое. Она выпрямилась, солнечно улыбнулась, и, пытаясь очистить руки от земли, робко ответила:
– Я согласна.
– Не понял! – выдавил из себя Илларионович.
– Здорово, – восторженно прошептал старик Видлен и громко добавил, – верно заметил товарищ Мао, женщины занимают половину неба, и это правильно. Ура, товарищи!
– Что за шум? – спросил подошедший Драперович.
– У нас свадьба, – засветился Цитатник.
– Какая свадьба? С кем? У кого? – засыпал вопросами Тарабаркин, бросая пустые вёдра.
– Да вот, Пауль сделал предложение Зосе, и она любезно согласилась, – Видлен уже взбодрился и чувствовал себя почти сватом, но его окоротил полковник.
– Какая свадьба, какая женитьба, а меня кто спросил? – он не на шутку разозлился и наступал на Зосю. – Я ведь у тебя почти за отца, а ты вот так с бухты-барахты, и потом, разница в возрасте.
– Какая разница! – воскликнул старик Цитатник. – У них с трудом наберётся пятнадцать лет, я уже сосчитал.
– Отдел кадров нашёлся, – сутулясь, отвернулся полковник. Он даже как-то постарел от столь неожиданного поворота событий.
– Что ж ты, Георгий Илларионович, решил воспрепятствовать счастью молодых? – витиевато начал Шансин.
– Да нет, я только «за».
– Тебе не нравится наш жених? – Драперович был настроен агрессивно.
– Нет, мужик он хороший, только по командировкам много болтается.
– На себя посмотри, – рассмеялся Санька, – всю жизнь по захолустным гарнизонам протаскался, а жена с ребятишками возилась.
– Эх, что верно, то верно, а девчонку жалко.
– Благословите, Георгий Илларионович, – тихо обратилась к нему Зося.
Полковник окончательно остолбенел, потом махнул рукой.
– Женитесь, только по-людски, а не по-свинячьи, как сейчас водится.
– Поясните, командир, – нахмурился Видлен.
– Сам знаешь, – оборвал его полковник.
– Тогда, горько! – заорал Драперович.
Все подхватили, особенно отличился Цитатник, он дребезжал своё «Горько!», как станционная дрезина на переезде. Так и свершился первый поцелуй Зоси с Паулем. Друзья возбуждённо шумели, Буйволу тянули руки, перепачканные в земле, норовили чмокнуть вновь образовавшуюся невесту, раскрасневшуюся от неожиданно свалившейся на неё радости, но полковник на правах назначенного отца жёстко пресекал пустые поползновения.
– Как же нам быть со свадьбой? – в возникшей суматохе вопрос Драперовича ошарашил всех, а Зося не на шутку испугалась, но тут на сцену выступил полновластным хозяином взлохмаченный Тарабаркин с оттопыренными от возбуждения усами.
– Не вижу причин унывать и прекращать торжество. Небольшое отступление на пару часов, и мы сможем продолжить на полную катушку, а поутру Пауля отправим на станцию. Зося поедет за ним чуть позже, и на берегу славного Ледовитого океана они проведут свой солнечный медовый месяц. Медведи будут к ним захаживать на чаёк, чайки петь восхваляющие оды, а песцы приносить пушистых леммингов на завтрак. Сейчас предлагаю начать оформлять торжественный стол, Шансин с Драперовичем в магазин.
– А деньги? – молодым голубем встрепыхнулся художник.
– Володя, не будьте мелочны.
– У меня есть, командировочные получил, – попытался встрять в разговор Буйвол.
– Это радует, – менторски отметил Тарабаркин, – но вам они будут нужны на медовый месяц, затраты большие, то в ресторан сходить, то в аквапарк, в конце концов белых медведей чем кормить будете?
– Не издевайся, я еду на смену метеорологу, буду там один, вернее, теперь вдвоём. Кстати, Зося должна будет ехать сразу со мной, а то борт на точку к нашей избушке не сразу полетит. Может сподобиться через месяц или два, – Буйвол обнял Зосю, она счастливо прижалась к нему, высвечивая на всю округу согласие с будущим мужем.
– В любом случае необходимо вас официально зарегистрировать, – у полковника прорезался командирский голос, – я иду в сельсовет, там у меня много друзей, решим в одночасье. Тарабаркин остаётся за старшего, мойте полы, прибирайтесь, столы на улицу. Видлен, за сараем есть железные дуги для парника, установишь их и натянешь плёнку, будет лёгкая летняя крыша. Ждите гостей, по пути буду приглашать поселковых. Время «Ч» в семь вечера.
– Сегодня праздник у ребят, ликует пионерия, сегодня в гости к нам придёт родной товарищ Берия! – проорал Цитатник.
– Видлену больше не наливать, – строго велел Илларионович и направился к калитке.
Зову в собеседники время.
Юрий Кузнецов
Шемон шил с тех пор, как дед, старый портной из Харькова, сунул ему нитку с иголкой и кусок шерстяной ткани. Он шил для всех и всё, что ни пожелает клиент. К нему приходили военные и грузчики, партийные бонзы и официанты, врачи и артисты, но когда к нему пришли из агитбригады и попросили сшить фрак, Шемон растерялся. В своё время ему ещё дед говорил, что в этой стране ты никогда не будешь шить фрак, потому что это одежда аристократов, а в стране победившего социализма она никому не нужна. И второе, немаловажное обстоятельство, ты не найдёшь достойной ткани. Для фрака тебе нужен будет настоящий креп, шёлк, перламутровые пуговицы и всё должно быть натуральным, жалкие подделки с грубой, мёртвой синтетикой не годятся, потому что фрак, как музыкальное произведение, любая фальшивая нота убьёт всю композицию.
Сейчас Шемон был растерян, грустно улыбался директору клуба и пояснял, что сможет сшить данное изделие, но только при наличии качественных материалов. Дальше набросал на клочке бумаги список необходимого, отвернулся и принялся дошивать брюки для мастерового. Он хоть и не подал виду, но очень разволновался. Прошивая на ножной швейной машинке грубую ткань, он представлял, как сможет сотворить фрак, как он вложит в него свою душу, как будет возиться с белоснежной жилеткой, колдуя с перламутровыми пуговицами.
Через неделю он позабыл о просьбе клубного начальства, а к понедельнику даже не сразу признал в помятом человеке с отёкшим лицом директора клуба. Тот ввалился к нему без стука, открыв дверь, не разуваясь, прошёл в комнату и положил на стол пакет, перевязанный грубой верёвкой. Сверху приложил пару купюр, пятьдесят рублей, и, обдавая его старым улежавшимся перегаром, хрипло заявил:
– Будешь шить фрак, сроку месяц, мальца для мерки пришлю, – шумно икнул, потёр виски и быстро ушёл.
Шемон робко взял купюры, две двадцатипятки с Лениным, внимательно их осмотрел, потом подумал, что любят в СССР головы людей с небольшой частью тела и без, есть тут далёкая аналогия с библейскими историями. Он внимательно вглядывался в изображение Ленина на купюре и невольно вспомнил памятник вождю в столице Бурятии. Там громадная голова кумира коммунистов, похоже, отрубленная, высилась на постаменте на главной площади столицы. Его потряс памятник, он никак не мог понять: или это отголоски времён Чингисхана, когда вражьи головы вывешивали на кольях дабы устрашить врагов, или дар подобно голове Иоанна Крестителя. Он помял в руках хрусткую бумагу, настоящие, прошептал: «Йоханен бен Захария» – и представил роскошь двора Ирода Антипы, безумную пляску Саломеи на фоне красных полотнищ. Ведь каков должен быть танец, если царь решил заплатить за него головой пророка? Так и коммунисты в этой стране рубят головы. Нет пророка в собственной стране, да и откуда ему взяться при жёсткой варварской системе?
Шемон грустно вздохнул, посмотрел на фотографию своей покойной жены, чудесной певуньи Анны с Полтавщины, покачал головой, пощупал запечатанный пакет, не решаясь его открыть. В этот день он решил не работать, отложил шитьё и отправился на кладбище, побеседовать с Аннушкой, спросить совета, пожаловаться на одиночество. Вот уже двадцать лет он так делал перед принятием серьёзных решений. Вернулся к вечеру, утомлённый, разбитый, да ещё попал под дождь, а зонтик забыл, так что пришлось ему быстро переодеться да налить стопку наливки, не дай Бог простынет. И уже в ночи он решился распечатать пакет с тканью.
И вот тогда окончательно потерял покой, до утра ходил по комнате, как загнанный зверь, иногда касаясь то одной, то другой ткани, перебирая пуговицы, щупая тонкие нитки. Такого материала он никогда в жизни не держал.
Как-то раз его дед сказал, с гордостью поглядывая, как его внук рассматривал дорогой отрез: мол, сам Господь наделил его редким даром портного, только он мог точно определить ткань на ощупь, состав, толщину нити, страну происхождения. С дедом он согласился, особенно когда первый раз, касаясь ткани, увидел в ней нити, ощутил её запах, ему даже показалось, что он разглядел черты лица мастера ткацкого станка. Редкий дар.
Поглаживая принесённую ткань для фрака, он здоровался с ней, о подобных сортах ему ещё дед рассказывал, также читал в книгах, но в руки такая не попадалась. Нить кручёная не меньше трёх тысяч раз, шерсть отборная, но не английская, похоже из Новой Зеландии, хотя может австралийская, точно не определить. Перебирая складки, он услышал морской бриз, почувствовал солнце, много солнца, насыщенного эвкалиптом и какими-то диковинными травами.
«Южная шерсть», – подумал Шемон, закрыл глаза, представил себе красноватые глины буша, сплюснутые кроны акаций, развесистые эвкалипты и задремал.
Во сне к нему пришла старая кенгуру с пробитым ухом, в котором висела магазинная бирка, где хорошо читалось: 52-й размер. Во сне Шемон подумал, что на пиджак для кенгуру нужен хороший отрез шерсти. А животное потёрло нос маленькими лапками и строго по-дедовски приказало шить, не откладывая.
К ужасу портного за фраком так и не пришли. В клубе он узнал, что агитбригада пропилась на гастролях в соседнем районном центре и разбежалась. Завклуба посетила белая горячка, что спасло его от тюрьмы, прокурорская проверка установила громадную недостачу в выделенных средствах. Шемон попытался передать сшитый фрак заместителю, но тот испуганно отпрянул от свёртка, наверное, решив, что это взятка, а этого чернявого послало КГБ.
Так и остался у него фрак. Иногда он вывешивал его, любовался, мечтал, как бы он в нём прохаживался по Крещатнику со своей Анной, ведь по молодости он был стройным. А после пошива очередного свадебного наряда для скромной рабочей пары он решил сшить платье для Анны. Заказал в столице через родственников добрый отрез шёлка, дорогой, да ещё переплатил, но в этот раз не скупился. Вечером раскроил и за ночь сшил удивительное платье. Утром повесил его на плечики, рядом вывесил фрак, в центре комнаты поставил стол, достал коньяк пяти звёздочек, нарезал копчёной рыбы, отварил картофель, посыпал укропом, надел чистую рубаху, он называл её «покойницкой», сел за стол и приступил к беседе с усопшей. С тех пор в день их свадьбы он всегда вывешивал фрак и платье, отмечая дату прошлого счастья.
Сшитый фрак провисел у Шемона несколько лет, и вот однажды утром на очередной Первомай он его примерил и тот оказался ему впору.
«Хе, видно усох, старость своё берёт», – усмехнулся он и на радостях решил сходить в нём за коньячком.
Когда он вошёл в гастроном, то обычный праздничный гвалт в магазине утих, все покупатели рассматривали его с ошалелым интересом и даже расступились перед прилавком, чем смутили портного. Шемон кланяясь, тихо извиняясь, подошёл к прилавку и ударился глазами о настойчивую грудь продавщицы, эдакого оплота социалистической торговли. Она смотрела на него сочувственно и, обречённо вздохнув, будто увидела своего безалаберного пасынка, спросила:
– Ну чего тебе, малохольный?
– Коньячку, – смущённо улыбаясь, пожал плечами Шемон, – пять звёздочек.
Она выдал ему коньяк, он его аккуратно положил в сетчатую авоську и зашаркал к двери. Покупатели стояли плотной кремлёвской стеной с молчаливой каменностью на лице, словно часовые у Мавзолея, но когда портной перешагнул через порог, то услышал за спиной едкую вереницу слов, как ползучую змею:
– Вот они-то живут хорошо, ходят при бабочках в ливрее, пьют коньяк, а мы за этих пархатых работаем.
Шемон остановился, но тут же почувствовал спиной жуткую ненависть и подумал: «Зря фрак надел, могут и побить», – после чего заспешил домой, куда дошёл без приключений, но праздничный запал затух, взрыва свежей радости уже не предвиделось. Он, сглатывая слёзы, налил полный стакан коньяка, выпил, шумно глотая обжигающую жидкость. Сел на потёртый табурет и горько заплакал.
Когда Тарабаркин забежал к нему на «огонёк», Шемон сидел за столом, на котором стояло зеркало, в кармашке фрака торчал изрядно помятый матерчатый мак, знак славного весеннего праздника, а сам портной допивал коньяк. Тарабаркин посмотрел на Шемона, молча достал водки и портвейна из своего портфеля, взял из пыльного буфета стакан, плеснул туда водки. Молча чокнулся с Шемоном, они выпили, и, морщась, Санька проговорил:
– Эк вас забрало революционным праздником, дорогой Шемон Натанович!
– Тоска, она материальна, хоть это и противоречит наказам товарища Маркса.
– Нет, сегодня мы не будем трогать покойников-основоположников, не дай Бог опять явятся, – Санька плеснул себе ещё водки, а заодно и портному. – Знаете, Шемон, в этом наряде вы вылитый граф с картинки, но только до подбородка.
– Почему до подбородка?
– Потому что выше, это… как вам сказать… помятая жопа кенгуру.
– Не видел кенгуру воочию, только на картинках и во сне, – смиренно поглядывая в зеркало заметил портной.
– Тогда давай опрокинем за то, что мы не видели, – согласился Тарабаркин.
– Да, чтобы нам хватило здоровья ещё чего-нибудь не увидеть, – облегчённо улыбнулся Шемон.
– Хороший тост, душевный, – поддержал его Санька, а когда они выпили, он хрустнул огурцом и попросил портного: – Я чего к тебе забежал, ты мне можешь зашить брюки прямо на мне, так сказать, скорой рукой?
– Если зашить, то Шемон может, а вот если пришить, то тебе надо на Кировскую, – пьяно икнул портной.
– Зачем? – оторопел Тарабаркин.
– Там КГБ, они хорошо пришивают, крепко, не оторвёшь, не меньше десяти лет будешь носить.
– Ой, не дай бог! Лучше я без портков останусь. Так что, пришьёшь?
– Вставай в позу бегущего египтянина, и я смогу всё зашить, даже жопу кенгуру.
– Всё не надо, только брюки, – нагибаясь, встревожился Тарабаркин. Шемон подслеповато вставил нитку в иголку, пододвинул стул к Саньке и нетвёрдой рукой принялся шить. Через пару минут прореха на штанах скрылась, но ни Шемон, ни Тарабаркин не знали, что несовсем трезвый портной зашил не только прореху на брюках, но и прихватил трусы Саньки. Поэтому когда тот поздно вечером пришёл домой, с трудом владея языком, то снял вместе с брюками и трусы, а наутро не мог их найти. Спросил жену, но та невозмутимо въехала ему в глаз, коротко бросив, что он кобель и пусть ищет своё бельё на месте вязки.
А старый портной с тех пор больше не надевал свой чудесный фрак.
В своё время Шемону достался небольшой участок в дачном посёлке, и после ухода на пенсию он окончательно перебрался в маленький домишко недалеко от излучины речки. В этот день Шемон уже с утра возился в огороде, подрезая кусты крыжовника, любимой ягоды ещё с детства, рыхля землю под раскидистой вишней, убирая мусор с огорода, как услышал бодрый голос полковника из-за калитки.
– Бог помощь, сосед!
– И тебе благости, – ответил старый портной, с кряхтеньем вытирая руки о штаны.
– Уважаемый Шемон Натанович, мы хотим пригласить вас на свадебное торжество, – после этих слов Георгий Илларионович открыл калитку и пошёл навстречу Шемону.
– Как-то неожиданно, – подслеповато жмурясь, произнёс портной.
– Ой, не говори, с обеда ещё не знал, что будет свадьба.
– Кто же женится?
– Жениха вы не знаете, а вот невеста, наш маленький колокольчик, солнышко Зося.
– Что вы говорите! – всплеснул руками Шемон. – Мне казалось, что она ещё школу не закончила, а уже невеста. Правда, сейчас другие нравы, но как Зося могла пойти на такое, а вы куда смотрели?
– Окстись, Шемон, ей уже двадцать пять, можно сказать в девках засиделась.
– Двадцать пять, – недоумённо повторил Шемон. – Как быстро время летит. А почему такая спешка?
– Видишь ли, сосед, пожениться они решили сегодня, но сам жених метеоролог, ему надо на станцию лететь на полгода, вылет завтра утром.
– Это хорошо, но ведь можно было заранее всё предусмотреть – там, цветы, шампанское, могли бы у меня заказать костюм, платье.
– Они познакомились в обед, сегодня, а пожениться решили после посадки картошки.
– Какой задор, почти комсомольский, в моё время они так быстро всё решали, торопились, женились, разводились, некоторые тут же вешались, даже стрелялись.
– Шемон, не говори глупостей и не будь занудой, через два часа у нас на даче торжество. Я пока сбегаю к Михайловне в деревню. Она у них за председателя сельсовета, распишет.
– А как же платье, костюм?
– Будем женить, в чём мать родила, э-э, в смысле, в чём пришли на посадку картошки.
– Всё меняется в этом мире, а я всё-таки предпочитаю по старинке, так сказать, классическую свадьбу.
– Кто ж спорит, согласен.
– Жалко, я бы сшил им такое…
– Некогда, мы тебя ждём. Приходить можно без подарка, главное участие.
– Хорошо, хорошо, – качал головой Шемон, раздумывая, как ему быть. Потом он встрепенулся и спросил: – Зосю я знаю, а каков жених?
Der kostenlose Auszug ist beendet.