Buch lesen: "Малиновое варенье с горчинкой"

Глава 1. Рябиновый двор открывается

Малина в этом году уродилась на совесть.

Я смотрела на таз, полный ягод, и думала: это судьба. Или просто хорошее лето. Или то и другое одновременно.

— Тимофей, — сказала я, — не трогай малину.

Тимофей посмотрел на ягоды с выражением «я понятия не имею, о чём ты», после чего демонстративно обнюхал бортик таза. Я вздохнула и включила плиту.

Пятое июля. День торжественного открытия гостевого дома «Рябиновый двор». Первые гости приедут к часу дня. Было десять утра. У меня имелось три часа, чтобы: сварить малиновое варенье для приветственных корзинок, накрыть стол на кухне-гостиной, вымыть полы (Тимофей протащил что-то с улицы ночью, лучше я не буду знать что именно), и успокоить нервы.

С нервами было сложнее всего.

«Рябиновый двор» — это бывший купеческий дом конца девятнадцатого века на набережной Тихоречья. Два этажа. Деревянная резьба на наличниках, которую Антон три месяца чинил с такой любовью и сосредоточенностью, словно реставрировал Эрмитаж. Палисадник, рябина посередине — старая, узловатая, ей лет сто, не меньше. Пять гостевых номеров. Большая кухня-гостиная с самоваром, длинным деревянным столом и полками, уставленными банками варенья.

Бабушкин дом. Мой дом. Теперь официально — гостевой.

Бабушка рассказывала про купца Рябинина по вечерам — когда варенье уже закатано, чай налит, за окном темнеет. Я сидела на скамье, болтала ногами и слушала. «Купец Рябинин, Полиночка, был человек основательный. Торговал мехами, зерном — всё Волгой шло, до самой Астрахани. Дом этот построил в тысяча восемьсот девяносто втором году — кирпич возил из Ярославля, резчиков нанимал из Костромы. Всё делал на совесть, не на показ.»

Бабушка замолкала в этом месте — всегда, сколько я помню. Смотрела на рябину за окном и замолкала. А потом добавляла — тише: «Говорят, спрятал он в этом доме кое-что. Ценное. На чёрный день. Только чёрный день наступил раньше, чем он думал. В девятнадцатом году пришли, дом перевернули, а он — ни слова. Через месяц умер. И тайна умерла с ним.»

Я спрашивала: что спрятал? Где? Бабушка качала головой: «Не знаю, Полиночка. Может, и нет ничего. А может — и есть. Старые дома умеют хранить свои секреты. Иногда — слишком хорошо.»

Бабушка знала что-то ещё — я всегда это чувствовала. Но не рассказывала. Варенье у неё получалось слой за слоем — ягода к ягоде. Может, и секреты она хранила так же: одно в другом, одно под другим. Никому не открывала до конца.

Я насыпала сахар в таз с малиной, взяла деревянную ложку и начала помешивать. Делать это нужно осторожно — бабушка всегда говорила, что малиновое варенье не терпит суеты. «Помешивай медленно, Полиночка. Дай ягодам раскрыться.»

Легко ей говорить. У бабушки не было гостей к часу дня.

Телефон зазвонил в 10:15. Номер мамы. Я ответила, не отрывая взгляда от варенья.

— Полиночка! — Мамин голос обладал уникальным свойством: она говорила так, будто сообщала немедленно и лично мне плохие новости. — Ты ещё не раздумала?

— Мама, варенье на плите.

— Я понимаю, что варенье. Я спрашиваю про гостиницу. Ты уверена? Может, вернёшься в Москву? Ты журналист. Тебя там знают.

Меня там знали. Именно поэтому я уехала.

— Мама, всё хорошо. Ремонт закончен. Гости едут. Я уверена.

— Ты помнишь про день рождения тёти Нюры?

Я не помнила про день рождения тёти Нюры. Я никогда не помнила про день рождения тёти Нюры. Это был один из законов природы.

— Когда?

— Двадцать второго. Смотри, не пропусти! Я сказала, что ты позвонишь.

— Мама, сначала дай мне пережить сегодня.

— Ты поела?

— Мама, десять утра.

— И что? Нервные люди забывают есть. Ты нервничаешь. Я слышу.

Она слышала. Конечно, она слышала — мама слышала интонации, которые я тщательно прятала за ровным голосом. Такой талант невозможно отрицать.

— Я поем после варенья, — пообещала я. — Всё хорошо. Правда.

— Ладно. Но ты позвони, как приедут гости. Просто чтобы я знала.

— Обязательно.

Я положила телефон и посмотрела на варенье. Тимофей успел переместиться на стол. Смотрел из таза с сахаром.

— Тимофей!

Кот невозмутимо выпрыгнул обратно на пол, оставив в сахаре вполне живописный след лапы.

Сахар пришлось пересыпать.

Когда варенье начало густеть, я перенесла его в кладовую остывать, накрыла стол, расставила цветы (ветки рябины — цветут белым в начале лета, к июлю уже ягоды, но ветки всё равно красивые), наполнила самовар и к половине двенадцатого добилась того состояния, которое можно было бы назвать «готово» при условии некоторого оптимизма.

Кухня-гостиная в «Рябиновом дворе» была моей любимой комнатой в доме. Высокий потолок с деревянными балками. Широкие окна на набережную — если встать на цыпочки, видна Волга. Полки вдоль стен: банки с вареньем (малиновое, земляничное, крыжовенное — прошлогодние), связки сушёных трав, старая керамическая посуда. У стены — самовар, который я купила на рынке и которым безмерно горжусь, хотя польза от него исключительно эстетическая, поскольку обращаться с самоваром по-настоящему я не умею.

Стол — длинный, деревянный, на десять человек. Сейчас накрыт скатертью с вышивкой, которую я нашла в бабушкином сундуке. Букет в центре. Плетёные корзинки на каждое место — в каждой: банка варенья, пакетик чая из местных трав, открытка с приветствием и картой Тихоречья, которую нарисовала Надя.

Смотрелось хорошо.

Я съела оладью — специально испекла для себя, пока все не приехали, — посмотрела ещё раз на кухню и позволила себе думать, что, может быть, всё получится.

Тимофей прыгнул на стол и начал нюхать корзинки.

— Нет, — сказала я твёрдо.

Тимофей посмотрел на меня. Потом на корзинки. Потом снова на меня. После чего лёг посреди стола, вытянувшись во всю длину рыже-белой шерсти, и зажмурился.

— Ты серьёзно?

Тимофей не отвечал. Тимофей спал. Тимофей был совершенно уверен, что стол — его территория. Аргументы он не принимал.

Первыми приехали Сизовы. Точнее — Сизов Игорь Валентинович с племянником.

Я узнала его по голосу раньше, чем увидела: громкий, уверенный, с московским прищёлком «я привык говорить и быть услышанным». Игорь Валентинович был крупным мужчиной лет пятидесяти двух: хорошо одет, хорошо подстрижен, хорошо улыбается — так хорошо, что сразу чувствуешь: улыбка отработана до автоматизма.

— Хозяйка? — он протянул руку. — Полина... Сергеевна, верно?

— Верно. Добро пожаловать в «Рябиновый двор».

— Да, да, — Сизов окинул взглядом двор, рябину, резные наличники, Тимофея, сидящего на заборе. — Атмосферно. Значит, здесь и жил купец Рябинин?

Я удивилась: большинство гостей не знали историю дома.

— Именно. Вы знаете историю?

— Историческое место, — коротко сказал Сизов и потерял ко мне интерес. — Дима! Заноси.

Дима — племянник — появился из-за угла с двумя чемоданами. Лет двадцати восьми, нервный, с дёрганым взглядом, который не задерживается на одном месте дольше секунды. Пожал мне руку коротко, как будто делал одолжение.

— Номер три — самый лучший, — сказала я. — С видом на Волгу.

— Отлично, — Сизов уже шёл в дом. — Тащи, Дима.

Дима потащил.

Я проводила их, показала номера (Сизов — номер три, с видом на реку; Дима — номер пять, мансарда), объяснила про завтрак, про Тимофея («это кот, он живёт здесь, он безвредный, если не трогать его варенье»), про самовар в кухне-гостиной, который всегда работает.

Сизов слушал вполуха. Разглядывал стены.

«Ищет что-то», — мелькнула у меня мысль. Я тогда отогнала её — гость приехал отдыхать. Наверное.

К полудню приехали остальные.

Второй — Бергман Олег Тарасович. Пятьдесят пять лет, крепкий, уверенный в себе мужчина с сединой и дорогими часами. Назвал меня «хозяюшкой» при первой же фразе — что меня немного раздражило, но я решила считать это просто манерой речи, а не попыткой определить иерархию.

— Номер два? — он просмотрел номер быстро, как оценщик. — Хорошо. Дерево аутентичное?

— Конец девятнадцатого века, — подтвердила я.

— Хорошо, — повторил Бергман и ловко вытащил откуда-то визитку. — Если будут вопросы по антиквариату — звоните. Я специалист.

Антиквар. Я положила визитку в карман передника.

И в этот момент я заметила кое-что интересное: когда Бергман вошёл в кухню-гостиную и увидел там Сизова, между ними промелькнуло что-то — секунда напряжения, почти пауза — а потом оба продолжили как ни в чём не бывало. Представились друг другу незнакомцами.

Они знали друг друга. Я была уверена. Но зачем делать вид, что нет?

Следующей приехала Марина Геннадьевна Холодова. Сорок восемь лет. Элегантная, тихая женщина с такой идеальной выдержкой, что рядом с ней я немедленно почувствовала себя взлохмаченной и немного провинциальной. Стильное платье, лёгкий макияж, дорогой чемодан. Представилась: «Писательница. Приехала за вдохновением.»

— У вас хорошее место для вдохновения, — сказала она, глядя в окно на рябину. — Спокойно. Красиво. Я уже чувствую, что напишу что-нибудь здесь.

Улыбнулась — тепло, искренне.

Или нет. Мне сложно было понять, искренне ли. Марина Геннадьевна говорила совершенно правильно. Слишком правильно — как человек, который давно знает, что нужно говорить в каждой ситуации.

Последней приехала Лена. Казанцева Елена Дмитриевна, тридцать три года. Тихая, хрупкая девушка с большими глазами, которые смотрели куда-то мимо меня — в Волгу, в горизонт, во что-то такое, чего я не видела. Взяла самый маленький номер (первый, для одиночек) без лишних слов.

— Хорошо тут, — сказала она. — Тихо.

— Тихоречье вообще тихое место, — подтвердила я.

— Это хорошо, — повторила Лена и закрыла за собой дверь номера.

Я стояла в коридоре и думала: она приехала от чего-то. Или к кому-то. Но это не моё дело. Люди приезжают в маленькие города по разным причинам.

В шесть вечера я позвала всех к ужину.

Ужин был простым и честным: запечённая рыба (местный судак, купленный утром у Степаныча), молодая картошка с укропом, овощи с огорода, хлеб от тёти Шуры, варенье — малиновое, конечно, первая банка этого сезона.

Гости расселись вокруг длинного стола. Я разлила чай.

За окнами догорал июльский закат — густо-оранжевый, с малиновой полосой у горизонта. В открытую форточку тянуло рекой и нагретой за день листвой. На столе горели свечи — три штуки, в бабушкиных медных подсвечниках, и свет от них падал на скатерть тёплыми жёлтыми кругами. Рыба исходила паром, картошка блестела маслом, а в центре стола, на деревянной подставке, возвышалась открытая банка малинового варенья — тёмно-рубиновая, с воткнутой в неё деревянной ложкой.

По первым десяти минутам любого ужина можно рассказать о людях больше, чем за день расспросов. Кто как смотрит. Кто как молчит. Кто как держит вилку. Я стояла у буфета — наливала чай, раскладывала хлеб, — и наблюдала.

Сизов занял один конец стола — не физически, а энергетически: говорил громче других, предлагал тосты, управлял ритмом разговора. Когда кто-то пытался перебить, он просто продолжал — чуть громче, чуть увереннее, и собеседник сдавался. Дима сидел рядом с дядей и почти не поднимал глаз от тарелки. Пара раз он открывал рот, чтобы что-то сказать — и закрывал, не произнеся ни звука. Один раз дядя, не глядя, подвинул к нему хлеб — жест, в котором не было заботы, только привычка.

Бергман занял противоположный конец и вёл свою игру. Он отвечал на реплики Сизова чуть позже, чем нужно, и чуть умнее, чем принято за общим столом. Каждый его ответ был чуть-чуть длиннее вопроса — ровно настолько, чтобы показать: я знаю больше, чем говорю. Когда Сизов произнёс какую-то банальность про «настоящий русский отдых», Бергман поднял бровь — едва заметно, на долю секунды, — и я поняла: эти двое знакомы. Не просто знакомы. У них история.

Марина ела медленно, с той особой аккуратностью, которая бывает либо у аристократов, либо у людей, привыкших контролировать каждое движение. Говорила только когда к ней обращались — всегда к месту, всегда со своей тихой улыбкой. Но глаза — глаза жили отдельно от улыбки. Они двигались. Изучали. Останавливались на предметах чуть дольше, чем нужно для простого любопытства: на старом буфете, на резных наличниках, на банках с вареньем вдоль стен. Она сидела с прямой спиной — и не прикасалась к спинке стула ни разу за весь ужин.

Лена почти не ела. Разломила кусок хлеба пополам и забыла о нём. Смотрела в тарелку, иногда — на реку за окном, ещё реже — на Сизова, и в эти моменты что-то в её лице менялось: нежность пополам с болью, как у человека, который смотрит на то, что потерял.

Я принесла вторую корзину хлеба и задержалась у буфета чуть дольше обычного. Не потому что нужно было что-то сделать. А потому что наблюдала.

Вот Сизов спрашивает Бергмана — небрежно, как бы между прочим: «А вы, Олег Тарасович, какими судьбами в Тихоречье?»

«Отдыхаю, — Бергман отпил чай. — Слышал, места красивые».

«Надо же, — Сизов улыбнулся. — Я тоже отдыхаю. Совпадение».

И оба посмотрели друг на друга — секунда, не больше. Но под этой вежливостью что-то шипело, как вода в закипающем чайнике. Они знали друг друга. Знали — и оба сделали вид, что встретились впервые. Зачем?

Вот Лена смотрит на Сизова. Долго. Он не замечает — или делает вид, что не замечает. Когда Сизов потянулся за вареньем, она чуть подалась вперёд — и замерла, словно испугавшись собственного движения.

Вот Марина, пока разговор на другом конце стола, незаметно оглядывает комнату — полки, стены, старый буфет, углы. Как будто что-то ищет взглядом. Один раз её взгляд задержался на дальней стене — той, что граничит с подвалом, — и она чуть нахмурилась, что-то прикидывая.

Вот Дима — внезапно, без повода — резко подвинул стул. Звук получился громким, все обернулись.

«Простите», — буркнул он и уставился в окно.

«Дима вечно всё роняет, — сказал Сизов в пространство, ни к кому конкретно не обращаясь. — С детства».

Дима сжал вилку так, что побелели пальцы. Но промолчал.

«Интересные гости ты себе нашла, Полина», — подумала я. — «Очень интересные. Как ингредиенты для варенья — каждый со своим вкусом, и не факт, что они сочетаются».

А потом в кухню ворвался Тимофей, запрыгнул на стол и сел посреди блюда с картошкой.

— Тимофей!

Кот посмотрел на меня. На гостей. На картошку. После чего деловито начал нюхать укроп.

Лена засмеялась первой — тихо, но засмеялась. За ней — Дима, неловко. Потом Марина. Даже Сизов хохотнул. Напряжение на секунду — одну секунду — растворилось.

— Это ваш помощник? — спросил Бергман.

— Это мой совладелец, — ответила я, убирая кота. — У него нет доли в прибыли, но контрольный пакет по части картошки — его.

Антон пришёл вечером, как и договорились. Скрипела лестница на второй этаж — не страшно, но совершенно неуместно для уважающего себя гостевого дома. Я попросила его посмотреть ещё неделю назад, а он, как обычно, пришёл тогда, когда счёл нужным.

— Вечер, — сказал Антон, поднявшись по ступеням и осмотрев перила. — Пятая ступенька.

— Я знаю, что пятая.

— Просто гнилая доска. Меняется быстро.

— Тогда почему ты ещё не поменял?

Антон взглянул на меня с тем выражением, которое я уже научилась читать: «потому что пришёл сейчас, когда у тебя гости, и это не идеальное время для ремонта». Вслух он этого не сказал, потому что Антон говорил в три раза меньше, чем думал.

— Завтра, — сказал он.

— Сегодня можешь остаться на чай.

Антон остался на чай. Сел на дальнем конце стола — к тому времени гости разошлись по номерам, и кухня снова была моей. Тимофей немедленно занял Антону всю правую сторону скамьи и сделал вид, что они старые друзья.

— Гости сегодня приехали, — сказала я, разливая чай.

— Видел. Один — антиквар.

— Бергман? Откуда ты знаешь?

Антон взял кружку.

— Такие часы носят либо богатые люди, либо те, кто хочет казаться богатым. У него — первое. Хозяйственная жилка, смотрит на предметы как на товар.

— А второй? — я имела в виду Сизова.

— Тот же тип. Только хитрее.

— Ты их видел пять минут.

— Дома много рассказывают о хозяевах. Люди — тоже.

Я посмотрела на Антона. Он пил чай с тем же спокойствием, с каким реставрировал деревянные наличники — неторопливо, внимательно, без лишних слов. Мне нравилось это его спокойствие. Оно было как Волга в тихую погоду: надёжное и немного загадочное.

— Как чертёж? — спросила я.

Антон мгновение помолчал.

— Интересный. Надо сверить с реальным планом дома. Завтра принесу.

«Чертёж» — это была находка месячной давности: Антон реставрировал соседний купеческий дом и в одной из стен нашёл сложенный листок плотной бумаги. Старый, пожелтевший — явно девятнадцатый век. На нём был нарисован план какого-то строения, очень похожего на «Рябиновый двор».

Что именно это означало, мы пока не знали.

— Интересные у тебя гости, — повторил Антон, поднимаясь. — Спокойной ночи, Полина.

— Спокойной ночи.

Он ушёл. Тимофей проводил его взглядом, после чего вернулся на свой подоконник.

Я ещё посидела на кухне — убирала со стола, расставляла чашки, думала. За окном Волга поблёскивала в сумерках. Запах малины всё ещё держался — лёгкий, тёплый, летний.

«Первый день», — думала я. — «Всё прошло хорошо. Гости странные, но не более, чем обычные люди, когда присматриваешься поближе. Варенье получилось. Лестница завтра будет починена. Всё хорошо.»

Я выключила свет на кухне и пошла спать.

Спала я плохо.

В половине второго ночи проснулась от звука шагов в коридоре второго этажа — ровных, тихих шагов, которые шли от номера три к лестнице и потом остановились. А потом — тихий стук. Два раза, негромко.

И ещё: голоса. Не слова — просто голоса, низкие, быстрые.

Я лежала и слушала. Потом голоса стихли. Шаги прошли обратно.

Ничего особенного, говорила я себе. Гости разговаривают. Или один из них встал выпить воды и постучал к соседу.

Тимофей сидел на подоконнике и смотрел во двор. Поза была напряжённая — не расслабленная, наблюдательная.

— Что ты там видишь? — спросила я шёпотом.

Тимофей не ответил.

Я встала, подошла к окну. Двор внизу — тёмный, только рябина светлела в свете луны. Тихо. Никакого движения.

И всё же я долго не могла уснуть.

А утром, вставая, заметила: одна из банок варенья на кухонной полке стояла не на своём месте. Не банка — та же самая, малиновая, новая. Но стояла она лицом назад, этикеткой к стене.

Я всегда ставлю банки этикеткой вперёд. Всегда.

Кто-то был на кухне ночью.

Глава 2. Утро с горчинкой

Говорят, что утро добрым не бывает. В это я не верю. Утро прекрасно само по себе — первая чашка кофе, запах свежего хлеба, Тихоречье в мягком свете шести часов, когда Волга ещё розовая, а чайки ещё не расшумелись.

Это конкретное утро оказалось исключением.

Первым сигналом тревоги была тишина. Гостевой дом никогда не бывает совсем тихим в семь утра: кто-то ходит, кто-то умывается, кто-то включает телевизор на минуту и выключает. Обычные утренние звуки. Сегодня их не было.

Я испекла оладьи. Поставила самовар. Выложила на стол вчерашнее малиновое варенье, масло, хлеб от тёти Шуры. В корзинку — свежие персики (привезли с юга дня три назад, Фаина придержала для меня). Красиво.

Тимофей сидел у лестницы и смотрел вверх.

— Ну что ты там высматриваешь?

Тимофей не ответил. Тимофей вообще редко отвечал, когда у него было своё мнение о ситуации.

В восемь я поднялась на второй этаж с подносом: стучать в двери, будить, приглашать к завтраку. Так было договорено с гостями — завтрак с восьми до десяти.

Номер пять — Дима. Стук. Мгновенно: «Сейчас, минуту.» Голос заспанный, нормальный.

Номер четыре — Марина. Стук. Красивый голос: «Благодарю, иду.»

Номер три — Сизов.

Я постучала. Тишина.

Постучала громче.

Тишина.

— Игорь Валентинович? Завтрак готов.

Ничего.

«Спит», — сказала я себе. — «Или в душе. Или выходил рано куда-то.»

Я вернулась на кухню, разлила чай подошедшим Диме и Марине, поставила на плиту ещё оладьи. Подождала пятнадцать минут. Потом снова поднялась.

— Игорь Валентинович?

Тишина.

Я вытащила запасной ключ.

Это решение я приняла не сразу. Гость имеет право не открывать. Гость имеет право спать до обеда. Гость имеет право на частную жизнь.

Но тишина была другая. Плотная. Неправильная.

Я открыла дверь.

Потом, когда всё закончится, я буду вспоминать это утро кусками — как бывает, когда мозг регистрирует информацию, но не успевает её обработать.

Комната. Утренний свет на деревянных полах. Волга в окне — голубая, спокойная, равнодушная. Запах: коньяк и что-то ещё, едва слышное, растительное, что я тогда не смогла назвать.

Сизов лежал в кровати. На спине. Не двигался.

Я стояла в дверях, держала поднос с оладьями и чаем, и несколько секунд мой мозг отказывался принимать то, что видели глаза.

Потом поднос упал.

— Скорую вызвали? — спросил Костин с порога.

— Вызвала. И вас.

— Правильно. — Полицейский осмотрел комнату с дверного проёма — не заходя, по-профессиональному. — Где гости?

— На кухне. Я попросила не расходиться.

— Вы тронули что-нибудь в номере?

— Только дверную ручку. Ключом.

Костин снял рукой невидимую пылинку с рукава пиджака. Это, как я потом узнаю, была его привычка в момент обдумывания. Как у меня — помешивать варенье.

Виталий Петрович Костин. Единственный следователь Тихореченского отдела полиции. Сорок пять лет, усталый вид, умные глаза под кустистыми бровями. Немного оплыл — жена посадила на диету, о чём он без видимого сожаления сообщил мне при первом же знакомстве. Относился ко мне как к случайной помехе, которая, тем не менее, иногда оказывается полезной.

Мы были знакомы три месяца — с тех пор, как я переехала в Тихоречье, — и за три месяца успели привыкнуть друг к другу так, как привыкают к новой ступеньке, которая скрипит, но держит.

— Кто из гостей последним видел его живым? — спросил Костин.

— Пока не знаю. Вечером за ужином все были. После ужина гости разошлись по номерам.

— Когда?

— Около девяти. Я выходила позже. Около одиннадцати всё было тихо.

— Больше ничего не заметили?

Я секунду помолчала.

— Ночью были шаги в коридоре. И стук. Я думала — один из гостей не спится.

Костин посмотрел на меня. Не спросил ничего — только запомнил.

На кухне гости выглядели по-разному.

Дима сидел у окна и смотрел в Волгу с видом человека, получившего сильный удар под дых и ещё не решившего, как реагировать. Лицо бледное, руки вокруг чашки с чаем.

Лена сидела с закрытыми глазами, прислонившись к стене. Молчала. Марина предложила ей воды — та покачала головой.

Бергман стоял у окна с чашкой кофе и видом человека, который ждёт, пока ситуация прояснится, чтобы понять, как из неё извлечь пользу. Или я была несправедлива. Наверное, все люди по-разному переносят шок.

Марина — вот это было интересно. Марина сидела прямо, сложив руки на столе, с тем же ровным выражением, что и всегда. Пила чай мелкими глотками. Когда я вошла и объявила, что нужно остаться до прихода полиции, кивнула: «Конечно.»

Не побелела. Не задрожала. Просто кивнула.

«Выдержка», — сказала я себе. — «Люди по-разному переживают стресс.»

Может быть.

— Полина Сергеевна, — сказал Костин, появляясь на кухне, — в доме всё?

— В доме — всё.

— Значит так. — Он привычно встал так, чтобы видеть всех сразу. — Меня зовут Виталий Петрович Костин, я следователь. До выяснения обстоятельств прошу никого не покидать дом и прилегающую территорию. С каждым из вас побеседую отдельно. — Пауза. — Мне жаль, что это произошло. — Ещё пауза. — Оладьи можно есть?

— Кофе стынет, — сказала я.

— Тогда налейте.

Следователь начал с Димы. Я не была в комнате, но слышала: Дима говорил громко, захлёбываясь словами. Дядя. Единственный родственник. Не понимаю. Мы поспорили накануне — но это ерунда, это всегда так, дядя был вспыльчивый.

Поспорили. Фаина говорила, что слышала крики из номера пять. Я об этом Костину сказала — не при Диме.

Пока Костин был занят, я убрала со стола, вымыла посуду и думала.

Ночные шаги. Стук в дверь номера три. Кто-то был на кухне. Поставил банку варенья не на то место.

На тумбочке в номере Сизова я видела бутылку коньяка. Початую. Или это стандартная картина — мужчина выпил коньяка и умер во сне?

Я поставила чайник. Тимофей запрыгнул на скамью и начал есть оладью, которая осталась на тарелке у Лены. Никто не возражал. Лена смотрела в стол.

«Она знала его», — думала я. — «Не просто «знакомая». Что-то между ними было.»

Это было не моё дело. Это было дело Костина.

И всё же я разлила чай и пошла к Лене.

— Лена, — сказала я тихо. — Вам лучше поесть что-нибудь.

Лена посмотрела на меня. Большие глаза — карие, светлые по краям, сейчас совершенно сухие, что было странно.

— Я потом, — сказала она. — Спасибо.

Я поставила рядом с ней стакан чая с мёдом — Тихореченский мёд из липы, жёлтый, густой, почти янтарный.

— Я здесь, если вам что-то нужно.

Лена кивнула.

Костин вышел к обеду и сообщил то, о чём большинство из нас уже догадалось:

— Предварительно — отравление. Официальный диагноз после экспертизы. В связи с этим: дом является местом осмотра. Никаких передвижений без согласования со мной. Прошу оставаться.

Бергман поднял голову:

— На сколько?

— На столько, сколько понадобится.

— У меня деловые встречи.

— Перенесёте.

Бергман захотел ещё что-то сказать — и промолчал. Дорогие часы не спорили с полицией. Это, по крайней мере, было мудро.

Дима всё это время молчал. После объявления встал, вышел во двор. Я видела в окно: стоит у рябины, курит. Спина поникшая.

Марина налила себе вторую чашку чая и открыла книгу.

Я наблюдала за ней несколько секунд — и поняла: она не читает. Глаза стоят на одной строке. Она думает.

Думает и ждёт.

— Полина Сергеевна, — Костин нашёл меня в кладовой, где я бессмысленно переставляла банки. — Расскажите про шаги.

Я рассказала. Он записал. Спросил: время? «Около половины второго». Точное место шагов? «Коридор второго этажа». От каких номеров? «Сложно сказать — от третьего к лестнице».

— Банка варенья, — добавила я.

Костин поднял взгляд.

— Что — банка?

— Утром банка малинового варенья стояла не на своём месте. Этикеткой к стене. Я всегда ставлю этикеткой вперёд. Кто-то был на кухне ночью.

— Может, вы ошиблись.

— Нет.

Он смотрел на меня. Потом кивнул — в записную книжку, скорее, чем мне.

— Хорошо. Если ещё что-то вспомните — немедленно.

— Виталий Петрович. — Я задержала его в дверях. — В номере — коньяк.

— Видел.

— Бутылка была полной вчера вечером. Я помню — принесла её с собой при заселении, поставила на тумбочку. Приблизительный набор для всех номеров.

— Примерно полная?

— Запечатанная.

Костин снова кивнул. Записал.

— Отправим на экспертизу.

Он ушёл. Я осталась в кладовой с банками и мыслью, которая никак не хотела уходить.

Кто-то пришёл к Сизову ночью. Постучал в дверь. Был впущен — или вошёл сам. Что-то добавил в коньяк. Ушёл, проходя через кухню, и случайно переставил банку варенья.

«Малиновое варенье с горчинкой», — подумала я невпопад. Была такая фраза у бабушки — когда что-то казалось неправильным, она говорила: «горчит, Полиночка». Это утро горчило.

— Полина Сергеевна, — сказал чей-то голос.

Я обернулась. В дверях кладовой стоял Костин — уже в пальто, с портфелем.

— Я уеду на час. Вернусь. Вы... — небольшая пауза. — Вы умеете варить кофе?

— Умею.

— К моему возвращению сварите. Будьте так добры.

И ушёл.

Я посмотрела ему вслед. Потом на банки варенья. Потом за окно — Тимофей сидел на скамейке во дворе и смотрел в сторону реки.

— Тимофей, — сказала я, открывая форточку. — Всё это — плохо.

Тимофей не ответил. Но ухо шевельнулось — согласительно.

Оладьи так никто и не поел.

Они остались на столе — пышные, золотые, с малиновым вареньем рядом. Первое утро «Рябинового двора». Вместо завтрака — полицейские за работой и пятеро незнакомцев, которые смотрят в разные стороны и думают о разном.

Я убрала тарелку и поставила в холодильник.

— Полина Сергеевна, — сказал Костин с порога — он уже уходил, и задержался. — Вы умеете хранить информацию?

— Умею. Я была журналистом.

— Отлично. — Кивнул. — Вот именно поэтому я прошу вас ничего не рассказывать гостям о деталях, которые вы сообщили мне. Про шаги. Про банку.

— Понимаю.

— Хорошо.

Он ушёл. Настоящий, окончательно.

Я налила себе кофе — плохой, из пакетика, совершенно не подходящий к ситуации — и подумала:

«А вот варенье надо варить дальше. Не потому что я хочу. А потому что когда варишь варенье — думается лучше. Бабушка говорила: помешиваешь, дышишь малиновым паром, и голова сама всё раскладывает по полочкам.»

Малина была ещё в тазу. Хватит на две банки.

Я поставила таз на плиту.

За окном взлетела чайка. Волга была такой же голубой и спокойной, как всегда. В «Рябиновом дворе» пел самовар.

И только банка варенья на полке стояла этикеткой к стене.