Buch lesen: "Мой сетевой ангел"
«– Василий, расскажи, как ты обрёл такую глубокую веру в Бога?
– А во что мне ещё верить, когда я утратил веру в других? Всё произошло внезапно, и для меня это было как озарение или просветление. Возможно, именно так и происходит, когда человек обретает истину.
– Можешь рассказать поподробнее?
– Однажды я устал от мирской суеты, пришёл в святой храм и заговорил с Ним.
– С кем?
– С Ним.
– Вслух?
– Нет, про себя, но тем не менее и о себе – пожаловался на свою жизнь, на свою тяжёлую судьбу, попросил прощения.
– В форме молитвы?
– Нет, просто так, как мог, без лишней формальности.
– И что же?
– Он ответил.
– Сам?
– Как мне показалось – да.
– Неужели ты увидел Его?
– Нет, но услышал, говорю же.
– И что же Он сказал тебе?»
Василий, являясь планктоном не чистого загородного водоёма, стал фантомом для своих близких. Его существование в социальной среде стало абстрактным, хотя в прошлом подобное могло восприниматься для него как норма.
Вера и Любовь, казалось, успокоились и свыклись с ворохом жизненных проблем, которые порой разрастались, как снежный ком, катящийся с горы, а иногда таяли, словно снег по весне. Они стали сильнее и объединились вокруг Нэта. Сын. Для Любови он был приёмным, а для Веры – родным. В нём они находили своё умиротворение и воплощение несбыточных мечтаний, которые были у них обеих в прошлом. Мальчик был похож на Василия, хоть и развивался не по годам и обладал высоким интеллектом.
Вера и Люба восхищались Нэтом, удивлялись его способностям и, схватившись за руки, радовались его достижениями. Они были так увлечены его успехами, что едва не перешли дозволенные границы нравственности в отношениях между собой.
– Как твои успехи, мальчик? – Любовь старалась не называть его по имени, но, смутившись, взглянула на Веру. – Наверное, это бестактно спрашивать такое, ты же безупречен?
Нэт же не стеснялся называть вещи своими именами, как и людей:
– Конечно, Люба, ты сама всё знаешь. А если нет? Спроси у Веры.
Вера, «случайно» громыхнув стеклом посуды, разливала чай.
– Ну да, спрошу, она же ведь такая, мать не будет врать, – Любовь грустно усмехнулась, бросив взгляд в унылость за окном. – Вера?
– Что? – раздалось Верино недружелюбно.
– Как мальчик?
– Всё также, – она развернулась к ним, «одаряя» улыбкой, – утром в холодной воде плещется, как морж, и в чтении, и в прилежании почти во всём хорош, в «недра» интернета вхож и…
– И на Василия похож, – закончила за неё Любовь, топя лимон в чае цвета коньяка.
– Ну вот, как он и сказал, – Вера надрезала часть черничного торта лезвием ножа, – ты сама всё знаешь. Что нового у тебя самой?
– С прошедшего вчера?
– Ну да.
– Рутина, как всегда, – Любовь переняла унылость непогоды на своё лицо.
– И всё же? – лишь только поднял бровь Нэт, его глаза отражали свеченье монитора. – Не так что-то.
– Ничто не скроешь от тебя, – Люба наигранно возмутившись согнала с себя унылость.
– Даже любовь? – Мальчик приподнял по-отцовски бровь.
Василий, или то, что от него осталось, в этот момент внезапно ощутил беспокойство. Возможно, его разбудили раскаты грома или молнии, непрерывно сверкавшие за толщей воды. А может быть, его тревожили крупные капли ливня, стучащие по её поверхности. Или же подводные обитатели, микроорганизмы и микрофлора, ворошили его спокойный слой, покрывавший дно заводи, куда стекались и сточные воды.
Две женщины вспыхнули, их лица зарделись, словно в них прилила кровь.
– К тебе, милый, – то ли утвердила, то ли спросила Вера.
– К нам обоим, – совсем недобро рассмеялся мальчик.
Вера и Любовь покраснели ещё сильнее, Вера даже поднялась над столом.
– Что такое? – высказалась за них обеих её подруга, так же остро переживающая разлуку с Василием.
– Ну… – Мальчик снова поднял бровь. – Вы же тоже любили отца, Люба? – Теперь он покосился на неё, затем на мать. – Хотя такое не мне, ребёнку, в создавшихся условиях обсуждать…
– Ну почему же…
– Что ты…
– Ты в полном праве…
– Тогда ещё мы друг друга не знали…
– Отец твой хоть и не в себе, но всё ещё вполне… – дополняя друг друга и где-то поэтично выражаясь, две молодые женщины пытались что-то объяснить ребёнку.
А мальчик… Он играл с «мышкой», беззвучно шевеля губами, словно, не замечая их слов, уже смеялся где-то там внутри себя. По крайней мере, его глаза выражали это. Он успокоил их обеих, спросив, как будто между делом о погоде:
– Так что же с этим вирусом? Всё так серьёзно, Люба? – теперь он смотрел на неё, без тени веселья в глазах.
Две молодые женщины застыли одновременно, возвращаясь с высоты вязких объяснений, ненужных для Нэта.
– И очень…
– Он необычен? – мальчик словно нагнетал атмосферу.
– Так же очень… – Любовь ломала пальцы, смущаясь под взрослым взглядом Нэта.
– А если конкретизировать?
– У пациентов лёгкие поражены … – Она взглянула на встревоженную Веру. – И многие из врачей уже заражены… – делилась врачебной тайной Люба, не страшась огласки. – Но откуда ты? – и, «нашлась» сама же, понимая, – сервер…
– Да…
Любовь, устав или охладев немного к фото, пошла работать на полставки. Тоже дело, опять же польза людям, что ни говори. Но от специфики не удалось далеко уйти. Флюорография. Конечно, не праздничные снимки, вовсе не калейдоскоп событий и не гламур. Но в общем-то похожи, а где-то даже схожи. Инфекции, инородности и переломы. Она считала их эмоциями. «Пропорциями и выражениями отражения людских грехов» – как-то за неё додумала в разговорах Вера. «Возможно и похоже…» – согласилась смиренно с ней Любовь. Тут тебе и разочарование в травме, и искривление в кривой улыбке. Одним словом, Люба погрузилась в медицину, то, что не любо ей было ранее совсем. Лишь два дня в неделю открывала дверь в свой салон фотографии для раздачи указаний работающим там, на неё, конечно.
– Люди умирают в страшных муках, – Любовь при этом заламывала руки, словно хотела, сострадая, эти муки испытать. – Это может разрастись до эпидемических масштабов. Ну ты же ведь читал отчёты, мальчик?
– Да, и не только…
– В смысле? – Вера, наморщив лоб, смотрит на сына.
– Переписку некоторых врачей, специалистов в этой области, о поисках необходимого лекарства. И их ответы о неудачах в его применении…, впрочем, это не так важно.
– А что же важно? – Не унимается его мать.
– Важно то, – Нэт откинулся на спинку стула, скрипнув, и взглянул за окно, словно впервые заметив ненастье., – что всё это так похоже на него.
– На кого? – Неосознанно задрожала Любовь.
– На Грюмо.
Сверкнула молния, осветив гостиную, до этого погружённую во мрак. Раздался раскатистый гром. Это имя внутренне было обусловлено не произносить всуе. И женщины даже собрались было осудить подростка за это. Но получилось лишь повторить друг за другом:
– Грюмо?! – Схватилась за голову Вера.
– Грюмо… – Любовь за подругой оторопела.
– Такой же вирус… – словно и не было ничего произнесено, продолжил задумчиво мальчик, – был обнаружен четверть века назад, унёс с десяток сотен жизней и исчез. Врачи вздохнули облегчённо, известили друг друга, словом, открестились. Но вот появился снова, более сильный, словно вырос за своё отсутствие, стабильный…
– Но здесь, – Любовь сидела ближе к источнику информации в сети, – говорится, что он природного происхождения, как ты узнал?
– Формулу его я распознал, – Нэт потёр указательным пальцем лоб – обе вспомнили – так делал Василий в размышлениях порой, – теперь он тот же, но другой – составные на несколько порядков выше по шкале и плюс два новых вещества… Один уж точно не природный, композит, а второй как паразит…
– Что? – Не выдержала Вера, она сейчас не читала, как Люба страницы интернета, она читала сына – его движения, мимику, выражение глаз.
-… Второй – проблема, постоянно меняет кристаллическую решётку вещества…
– И всё же, причём здесь… Ну… – Люба с тревогой в глазах взглянула за окно – молния осветила, и грянул гром, – он?
Все поняли, кто в этот раз и без имён.
– Количество вещества – это прежде всего цифра, да и активность в интернете очень странная, давно такого не было. Трафик то ускоряется, то замедляется, то встает, замирая…
– И всё же, он-то, – Люба облегчённо вздохнула – не было ни вспышек молний за окном, ни грома – стабильный серый мрак. – Здесь при чём?
-… Скорость интернета, – задумчиво повторял Нэт, – ускоряется… замедляется и встаёт на определённом отрезке времени…
– И что же? – не выдержала Вера.
– На шесть секунд ускорение, на шесть замедление, на шесть остановка…
– Шестьсот шестьдесят шесть, – произнесла Любовь, содрогаясь.
– Он… – гром всё-таки грянул, но без вспышек молний, прерывая Нэта, – словно тем самым заявляет о себе… Подтверждая все теории о его возвращении.
В подтверждение его слов погасли все источники света, и даже ноутбук поник, обесточенный.
– Ну, – усмехнулся недобро мальчик, – что я говорил?
Снаружи раздался раскат грома, сотрясая стёкла, заставив вздрогнуть всех, похожий больше на демонический смех. Тела двух женщин задрожали, глаза их выражали страх и удивление. Затем всё стихло, запищали, включаясь, электроприборы, лицо Нэта осветилось монитором. Но Вера и Любовь по-прежнему дрожали, не заметив, как сами прижались друг к другу, словно сёстры. Вера шептала молитву, а Люба, не зная слов, повторяла за ней.
Лишь мальчик, казавшийся со стороны в этот момент взрослым и запредельно красивым – ангелом, смотрел на текущие по стеклу окна капли – потоки дождя, которые окрашивались вспышками молний, уже не сопровождаемые громом. Отсутствие, которого, наоборот, угнетало, а в вакууме тишины под шёпот молитв напуганных женщин Нэт видел в высвеченных молниями каплях воды знаки, понятные только ему. Предназначенные только для него.
Василий беспокойно шевельнулся. Его движение привлекло внимание окружающих. Водоросли и стебли кувшинок выразили недовольство. Семейство бобров в своей гостиной недовольно перешептывалось. Ондатра, дернув хвостом, напомнила Василию о его прошлом, когда он переворачивался с боку на бок, чтобы стряхнуть кошмар и продолжить мирный сон. Он снова всколыхнулся уже всем слоем.
«То ли напомнить о себе, о своей инородности, о своей непохожести…» – так думали его соседи. «Только зачем?» – перешёптывались они. «Все итак знают, что он не наш, иной, был и при жизни никакой, а здесь смешался с илом, будучи золой. Словно свой…» – смеялись они.
Если бы Василий понимал их, то отреагировал бы так же. То есть никак. Покой – всё, что ему было необходимо.
«Ил такой теплый и родной! Наверное, самое приятное, что я знал – спи не хочу, лишь бы ни единый не мешал…»
Вот и непогода утихла. А бормотание местных жителей напоминало ритуал около подъездных бабушек – поговорят, поговорят да забудут. Но всё-таки что-то было не так. Вот! Металлическая трубка воткнулась в дно, нарушая покой – слоя ила, сон ондатры и самого Василия.
«Непогодой сломило…» – успокоившись, подумал Василий.
Но из трубки что-то вытекло. Ил предательски отодвинулся, открывая слой Василия.
«Спасибо от души…»
Однако дальше было не до благодарностей – вытекшая жидкость перемешалась с сущностью Василия – со слоем золы, что прахом лёг когда-то на дно. И вся эта масса задрожала, завибрировала, «ожила» и вдруг застыла, окрепла.
«Возможно, так встаёт бетон после вибрации…» – как-то раз он писал репортаж о стройках, и ему понравилось само понятие «вставание бетона» – затвердевание.
Вокруг царила тишина. Уплыла ондатра. Замерли бобры.
Теперь Василий сам себе казался листом твёрдого картона или алюминия, точно и не определить – под водой его окружала невесомость, созданная самой природой.
И вот что-то пронзило его насквозь и потащило против воли, хотя какая может быть воля у праха, даже окрепшего не по своей воле? Василий с радостью цеплялся бы за ставшее родным дно, за мусор, за коряги, за логово бобров, будь у него руки. Но он был сейчас лишь листом твёрдого материала, созданного химической реакцией, который вибрировал и «парил» под водой.
«Всё!» – подумал Василий. – «Это крах! А ведь ещё вчера я был вполне счастливый, милый прах. Пусть с окружающей средой и не в ладах. Зато неуязвим и сам по себе. Кто здесь пожил, тот знает, как быть независимым в воде».
– А мальчик сильный, правда, Вера? – Любовь лениво отгоняла мошкару, ожившую после долгой непогоды.
– Слава Богу!
– Ну да… – Люба никогда не разделяла её взглядов на набожность, только в самых крайних случаях, когда извне зло вторгалось в бытие.
Они стояли на берегу и любовались сценой странной рыболовной охоты Нэта. Стоя на лодке, арендованной у сторожа гаражей, он проделывал манипуляции с предметами, абсолютно незнакомыми обеим женщинам. Поэтому Любовь и наслаждалась ловкими движениями развитого не по годам мальчика, не забывая при этом попивать вино прямо из горлышка бутылки.
«Отчего ж, никто не видит, а сторож, глотающий слюну, не в счёт».
Вера, будучи далеко не Евой, кусала яблоко и под резкие движения сына периодически что-то невнятно и нервно восклицала.
– Не беспокойся, справится, – сделала очередной глоток Любовь.
– Думаешь, получится? – Вера замерла, глядя на снасти удочки, которые словно парили в воздухе.
– Ну а чего? Чем не шутит ч… – Любовь осеклась под укоряющим взглядом подруги, морща лоб и пряча за спиной с бутылкой руки. – Думаешь, он вернётся?
– Василий? – Вера поморщила лицо. – Не знаю. Я думала тут как-то… Я и хочу, и нет. С ним вроде бы спокойно, но тут же рядом с ним, а значит и со мной, целый комплекс проблем из ничего. Порой трясло от этого всего.
– Да… это всё похоже на него. Но я сейчас не о нём.
– О том… другом? – Чёрные глаза Веры расширились во взгляде на подругу.
– Ну да, ты же ведь думала и о нём.
– Когда-то чаще, – Вера закусила нижнюю губу, – сейчас отношусь как к должному ему. Зло априори должно быть в этом мире.
– Зачем? – Любовь отпила красного вина, но далеко не тем количеством, которое требуется для таинства причастия.
– Страх людям порой просто необходим, – Вера вздохнула тяжело. – Некоторые, не видя присутствия Бога рядом, зачастую только в последнюю минуту, когда зло уже склонилось над ними, вспоминают Бога и обращаются за помощью к нему.
– То есть, другими словами, – Любовь икнула, прикрывая рот ладонью, – зло и его представители – это как плётка, подстёгивающая на пути к добру и милосердию, к преклонению основной высшей силе?
– Ну что ты всё усложняешь, с вином, наверно, уже перебираешь… – Вера отмахнулась рукой, держащей яблоко, и мизинцем указала Любе на центр водоёма. – Смотри!
Там Нэт что-то напряжённо тянул, раскачиваясь в лодке, как на штормовых волнах. Мальчик триумфально стоящим на берегу подал знак рукой со сжатым кулаком и, сев в лодку, завёл мотор, взяв курс на берег.
Василия по жизни таскало очень часто, по-разному, и редко он скользил по облакам из эйфории, разве что в нечастой наркотической прострации и в чистых мысленных полётах во время медитаций. Теперь же он бился лицом о волны, созданные мотором лодки. Было больно, и для его усилий бесконтрольных и сопротивлений бесполезно. Казалось это всё бесконечным. Но вскоре гул затих. Скорость спала. Василий на воде поник. Открыл глаза устало. Его достали из воды и положили бережно на мягкую траву. Перед глазами кружила мошкара на фоне облачного неба. Василий вздохнул, как показалось, лёгкими, но вовсе не легко. Воздух крадучись, как вор, проник в него. Снова боль, но уже внутри. Вполне терпимо…
Рядом раздался знакомый голос:
– Нет, ну посмотри!
Его поддержал второй женский голос и то же ему знакомый:
– Ага, страшён…
– В такой беспомощной и сжатой форме ещё и удивительно смешон.
Раздался смех. Нарастающий. Из ушных раковин влагу удаляющий.
Теперь он видит их. Лица. Женские. Два, но кажется, одно. Возможно, и в глазах двоится. Над ним склонились. Он простонал от боли. Обе снова рассмеялись.
– Ну всё, кажется, он нас узнал…
Василий мог бы их обматерить, наговорить такого! – скопилось много в бытность далеко не офисного планктона, но беда. Не мог он говорить. Склонившиеся над ним это понимали и все его изъяны, не стесняясь и весело, над ним же стоя обсуждали.
Но вскоре пришли другие. Двое. Голос одного он знал – часто тот над местными водными просторами звучал, сквозь толщу воды проникая, всех жителей «подводья» донимал. Сторож. Часто пьяный матюгался и частушки срамные орал, а что всем особенно не нравилось – преимущественно по поздним вечерам.
– Сначала лодка, – произнёс сторож недовольно, – потом тачка, теперь ещё и «помоги!».
– Один я не справлюсь, здесь женщины, пойми! – убеждал его молодой звонкий голос.
Сторож, хоть и нехотя, согласился:
– Тогда скажи вон той кудрявой, чтобы она всё не выпивала, оставила бы старику на полбокала.
– Идёт! – рассмеялся молодой. – Но будь осторожен с материалом, неси как тело.
– За выпивку, внучок, всегда готов – совсем другое дело.
Василия не аккуратно, скорее небрежно, положили на деревянную поверхность. Он ясно видел следы обработки древесины: рубанок, наждачную бумагу, пропитку. Ему стало не по себе, словно рабочие инструменты прошлись по нему забирая при этом все жизненные силы.
Василий заметил на материале и следы природных катаклизмов: жару, дожди, морозы. Он подумал: «Да, много повидало это древо».
Женские весёлые голоса что-то говорили под скрип колёс. Порыв ветра донёс до Василия едва различимую молву, которой провожают в дорогу. Кувшинки на водной глади колыхнулись: «Уезжает».
Камыши шептались: «Он как-то странно создавал уют среди корней, никчёмный вроде, но теперь его даже как-то не хватает».
Василий не стал слушать бобров, ондатр и остальную органическую микро-мелюзгу – они из тех, кто обычно лихом поминает.
Он старался мыслить и понять, кем ему теперь быть или не быть, а главное, зачем и для кого теперь он будет прозябать?
В глазах обывателей он мог бы показаться бесформенной кучей, сохнущей на солнце в порывах ветра. Бумажной. Возможно, что-то большее и на существо похожее разглядел в этом хаотичном художник-сюрреалист. Но сторож не был даже ни портретист, ни маринист. Он не оценил и ушёл к себе то ли счастье, то ли горе, но однозначно топить в вине.
Остались трое. Вокруг тачки суетилась Вера. Любовь, подставив лицо солнечным лучам, закрыла глаза. Нэт просто сёрфил в просторах всемирной паутины.
– Долго ещё? – Волновалась Вера, разглядывая бумажную массу.
– Пусть окрепнет. Слишком много влаги.
– Да уж… – Любовь громко зевнула, тоскуя по отчуждённому вину. – Досталось Василию, бедняге. А может, поделом ему?
– Люба! – Вера не терпела сарказма, хотя порой сама была не прочь его применить.
– Найти бы только, – Любовь зевнула снова, – его возрождения смысловую нить…
Нэт услышав это громко рассмеялся в машине.
«Покой» нарушила группа лиц. Одетые прилично, они внимательно осматривали всё и жестикулировали по-хозяйски. «Комиссия муниципальная» – так их определить было бы логично.
– Так, а что здесь у нас? – спросил один из них, тот, что выглядел всех моложе, и его взгляд был деловым и строгим.
– Так вот же, – Любовь с энтузиазмом ответила, – мы вывозим всякий хлам. Не будем же мы засорять окружающую среду, ведь мы ни чета вам.
– Что? – молодой человек возмущенно округлил глаза.
– Ну что ж, похвально, – его прервал жилистый, сухой старичок с умными глазами, который, на солнце казалось, был посеребрён сединой. – А главное, ведь это рационально. Вот Юрий вам пример людской – вывозить и утилизировать личное дело каждого, а значит, и вашего частного предприятия тоже.
– Ну Влад Петрович, – молодой человек с планшетом в руках поспешил за активным старичком, – опять вы о том же самом, ну каждый день…
А Вера сосредоточилась на человеке, который отстал от общей группы. Он был как бы в комиссии, но в то же время и не в ней. Этот мужчина выглядел очень прилично, его одежда явно была сшита в дорогом ателье. В его глазах не было тревоги обычного обывателя, а на губах играла надменная усмешка.
– Зачем он вам? – спросил он, обращаясь к Вере.
– Это старьё? – вопросом на вопрос ответила Любовь.
– Ну да, – мужчина улыбнулся, – можно его так охарактеризовать, так как такого я давно не встречал, хотя и повидал на свете многое.
– А вам он на что? – Любовь мгновенно прониклась интересом. – Купить хотите?
– Вы можете его продать? – с интересом спросил незнакомец, разглядывая обеих женщин. – Хотелось бы узнать цену.
– Может быть, вам уже пора? – Вера несмело указала на комиссию, которая стояла вдалеке на берегу.
Никто не обратил внимания на её слова, возможно, потому что она говорила неуверенно.
– Мне он не нужен, – продолжил незнакомец, глядя на Любу. – А вот моя жена… У неё какой-то музей, я даже не вникал…, она бы не пожалела денег. Она собирает разные вещи, нет не антиквариат, по большей части подобный хлам. Коллекционирует, пропагандирует, идеализирует… а здесь бумага, причём какой-то арт-объект… что это, баннер, транспарант? – Он глубоко вздохнул и выдохнул. – Я с ней сейчас в ссоре, сам, конечно, виноват, но для налаживания отношения был бы рад ей уступить.
– Сколько? – спросила Любовь.
– Люба! – с укором воскликнула Вера.
Нэт с интересом выглянул из машины. Потенциальный клиент сделал снимок щелкнув звуковым «затвором» телефона, и получив сообщение воскликнул:
– Ого, какая активность! – Через минуту он обратился к женщинам, которые спорили между собой. – Пишет, всё простит, если она украсит этим экспонатом свой полулегальный «Эрмитаж».
– Нет! – твёрдо сказала Вера, воинственно развернувшись. – Мы сами создадим с ним в гостиной уютный и вполне презентабельный коллаж.
– И всё же сколько? – смеялась звонко Люба.
Нэт и Вера пихали бесформенное еще пока не тело из бумаги на заднее сиденье минивена.
Незнакомец показал Любови экран телефона с потенциальной ценой.
– Ого! – Теперь уже поперхнулась и улыбнулась Люба, оглянувшись на очередное невербальное возмущение Веры. – Поверьте, он ни одного нуля из этой суммы не достоин. Мы из-за его присутствия в квартире постоянно спорим. И если я докажу его никчёмность внутри семьи, сама же лично вам в дар его преподнесу.
– Но как вы меня найдёте? – Смеялся незнакомец, не теряя визуального контакта с Любой.
– Уверена, что «Эрмитажей», озвученных недавно вами, не так уж много на Земле, тем более в нашем «полу мегаполисе» – «полу селе».
– Согласен, буду ждать! – произнёс задержавшийся участник комиссии, обращаясь к остальным. – Но помните, что со временем цена может упасть.
– Я же сказала – «В дар!» – прокричала Любовь из окна медленно движущейся машины.
– Люба! – порицательно покачала головой Вера.
– А что? Если он уже не тот, то можно отдать его в музей старьёвщиков. Вот будет анекдот!
Василий покачивал головой в такт движению машины, как будто он был не из картона, а из резины. Но его все равно вырвало на сиденье бумажной мишурой с запахом тины.
– О-о-о, – раздался насмешливый женский голос, – вернулся к жизни! Даже стонет и хрипит, значит, скоро заговорит. Готовьтесь!
Женщины засмеялись и вздохнули с облегчением. Василий не знал, что и как сказать. За столько времени он отвык говорить, и, возможно, снова нужно учиться. Но мысленно он готовил гневную тираду. И, вероятно, с отборным матом.
– Смотри, Вера, он с нами всего четверть часа, а уже создал нам проблемы, – возмутилась женщина, сидевшая рядом.
– Это восстановление после длительного отсутствия, – мягко заметила другая, сидевшая впереди.
– Хорошо, а ты не вертись, вперёд гляди.
– На дорогу?
Василий слушал их веселый диалог, трогал свою челюсть, губы, поднимал голову, помогал себе рукой. Его глаза слезились.
– Нет, я не об этом, я глобально, Вера. Василий, как ты? – спросила его соседка, и ее рука мягко сжала его плечо.
– Я.. – выдохнул он, наконец-то заговорив. – Нормально. Но на солнце… слишком жарко… с непривычки.
– Терпи, солнце подсушит тебя. Оно ведь жизнь дает, не забывай. Мы не в пустыне, где оно только сушит и убивает зноем. – Сидящая рядом вытерла влагу с его глаз платком.
Василий молча согласился, кивнул. Но через минуту оживился:
– Где он?
– Мальчик? Сын? – раздались одновременно голоса двух женщин.
Василий повернулся и поднял глаза. Фокус был сужен, но он увидел перед собой глаза другие. Смеющиеся. Светящиеся. Не Верины. У той черны как сажа. «Да и Вера же впереди правит экипажем!»
– Нет… – отвернулся Василий к окну, вздохнул полной грудью, улыбаясь ветру, который вместе с солнцем сушил его лицо. – Его я вижу. Где тот, кого я всем своим сердцем, но крепко ненавижу?
– Его здесь нет, – разочаровалась Вера, погладив сына по голове, не отвлекаясь от дороги. – Такой вот у тебя отец…
– Странно… – Василий не обратил внимания на недовольство, повисшее в воздухе. – Он должен быть здесь. Я знаю, что моя последняя попытка оказалась бесполезной, а его активность я только на короткое время отсрочил.
– Василий, ты головы нам заморочил, – мягко толкнула его женщина, сидевшая рядом. – Выходи, не торопи события. Всё, что будет, неизбежно впереди.
Любовь – конечно Василий её узнал. Как реагировать пока не знал. Он вышел из машины и улыбнулся восстановлению зрения цветению каштанов и их аромату.
«Деревья, зелень – здесь всё то родное, чего так не хватало в недрах ила отстойных сточных водоёмов.
– Сколько времени прошло? – Спросил он глубоко вздохнув.
– Уже год как. – Донеслось Любино словно упрёк.
– Как будто и не было его! – воскликнула Вера, хлопнув дверью машины.
Василий не совсем понял, кого она имела в виду – года, Грюмо или его самого.
– Восстановились, – прошептал он, оглядывая дома напротив, оживлённый перекрёсток, витрины магазинов и ряды кафе.
– Ну что ты, жизнь бьёт ключом! – с усмешкой сказала Люба. – Разве ты не рад?
– Жизни? – глубоко вздохнул Василий.
– Нам обеим! Сыну! – она возмущённо остановила перед дверью подъезда.
– Рад, – он обвёл их взглядом, остановившись на мальчике, и улыбнулся. – Сын, ты вернул меня к жизни. Спасибо. За жизнь свою, же данную мною, с лихвой отплатил.
Вера раздражённо хлопнула руками по бокам. Любовь недоумённо покачала кудрявой головой.
– Идёмте! – Василия качнул внезапный порыв ветра. – Я всё объясню вам.
Обедали всей семьёй, казалось, полноценной. Правда, было неясно, кто её глава – одна из женщин или спрессованный бумажный «истукан», который пока ещё не совсем понимал происходящее, но старался правильно говорить и даже пытался учить остальных чему-то.
– То, что он не появился на так называемом моём «возрождении», вызывает во мне недоумение, – сказал Василий.
– И даже где-то отупение, – успела вставить Любовь и отмахнуться от почти раздавшегося Вериного: «Люба!»
– Да, но после моего забвения это не такое уж сильное отклонение, скорее недоразумение, – парировал Василий.
– А слог-то какой? – Люба нарочито громко отпила столового розового вина. – Вы, Василий, точно возродившийся живой? В ваших оборотах я вязну словно в иле и отдает от них чем-то замогильным, как в дешёвом и «недоснятом» о вурдалаках мыле.
– Хм-м, Люба, но и ты не на высоте… – начал Василий, неспешно жуя.
– Возможно, хватит вам, – Вера слегка ударила по поверхности стола, – не стоит так зацикливаться на себе.
– Так вот, – Василий, подкрепившись бульоном из краба, начал рассуждать, – если он позволил мне так легко ожить, то, само собой разумеется, должно произойти что-то значимое…
– Что это может быть? – прервала его Люба, – нечто масштабное, война или стихийные бедствия?
– И правда, что-то слишком тихо в этот год… – Вера задумчиво посмотрела в окно. – И в мире, и на небесах…
– Ты о погоде? – подняла бровь Любовь.
– Да… – махнув рукой не стала вдаваться в подробности Вера.
– Василий, будь добр, продолжай, – Любовь налила себе ещё вина, – и не тереби так нож. Врагов здесь нет вокруг тебя. Надеюсь, мы всё ещё друзья?
– Странно, – за монитором, оставив скучную беседу и обед, оживился Нэт.
– Что там? – Раздалось за обеденным столом всеобщее. – Сын?.. – Да, мальчик, что?
– В сети твориться что-то…
– А точнее? – Василий поднялся на почти уже окрепших ногах из-за стола, и остальные последовали его примеру.
Подойдя к сыну, он впервые коснулся его, положив руку на плечо по-отцовски. Вздохнул и услышал:
– Ах! – Вера, искривив ужасом лицо, пальцем указала на окно.
Никто из них никогда не видел такого в живую, разве что в фантастических фильмах. В небо медленно поднимались ракеты. Пять или шесть, насколько позволяла увидеть панорама. Явная угроза для планеты. Тревожно завыла сирена за окном. В телевизионном источнике и динамиках компьютера за мальчика столом.
Василий резко распрямился. Треснула даже основа всей его бумажной конструкции. И заявил отважно:
– Вот вам и война! Времени нет, берите всё необходимое и немедленно в подвал. Я был готов. Но серьёзности такой не ожидал.
Война была недолгой, но она не щадила никого и ничего. Возможно, именно для этого она и была создана – неизвестно, где: на небесах или в недрах пылающего чрева. Создал ли её Бог или нет, но, как гласят различные дошедшие до нас писания, даже боги воевали, и не раз. Однако это мифология, а наш Бог един. И ход событий, как и результат его решений, необратим.
В этой войне явно прослеживалось влияние зла. Василий и его близкие узнали его и, глядя друг на друга широко раскрытыми глазами, произнесли:
– Точно.
– Он.
И хором подтвердили:
– Грюмо!
Согласился со взрослыми и Нэт. Которому был доступен интернет. Каким-то странным образом он был подключен к сетевым источникам военных и, соответственно, быстро обо всём узнавал. В первый час войны он первым близким рассказал, что ракеты были выпущены не из одной страны. Несколько сильных держав, альянс и один анклав без предупреждения, вероломно и одновременно начали войну друг с другом. И объединил их всех порочным кругом не кто иной, как Грюмо.
«Хотя какой же он ещё, если не иной?»
Как заявили позже военные, ракеты самопроизвольно вышли к целям, непроизвольно наведённые. Сработали системы защиты и подавления. Словом, было целое «свето-представление». Военные клялись под присягой, под гимны встав, под поникшие флаги склонив головы, что системы сработали сами, без их приказов. «Какое-то проведенье, злой рок, ужасная проказа…»
– Вот же зараза! – Охарактеризовала это всё или самого Грюмо Любовь.
Уже месяц они живут в подвале и привыкли к этому, словно другой жизни и не видали.
Сама война закончилась, но оставалась угроза рецидива. Системы были не в порядке, точнее сказать, не в полном порядке. Нужна была проверка на всех уровнях, обновление всех защит, систем и систем защит всех этих же систем, известных только военным. В целом, всё сложно понять. Но в данный момент даже и само любопытство не стало бы туда вникать.
