Buch lesen: "Молитва до Неба. Преподобный Симеон Псково-Печерский", Seite 2

Труден подвиг схимнический

После устройства о. Вассианом подворья-скита на него обратил внимание настоятель владыка Иоанн (Булин). Он предложил ему… наместничество! Но будущего старца это не впечатлило: он знал, что у него другой путь.

«Начальство монастыря хотело возложить на меня большое бремя послушания, поставить наместником монастыря. Видя, что это послушание мне не под силу, стал отказываться; да к тому я очень устал – и на этом основании стал просить схиму, в чем мне впервое отказали и все же настаивали, чтобы я принял наместничество. Но я наотрез отказался от этого еще ввиду внутреннего внушения принять схиму. На это упорно не соглашался епископ Иоанн (Булин), но наконец все же согласился и разрешил постричь меня с именем Симеон – в память Симеона Богоприимца…»

Общее праздничное фото после пострига в Великую схиму иеросхимонаха Симеона. 3 апреля 1927 г. Фото из архива Псково-Печерского монастыря

Точная дата пострига в схиму отца Вассиана (состоялся 3 апреля (н. ст.) 1927 года) стала известна благодаря записи, которую сделал в своей Дежурной тетради иеромонах Павел Горшков (запись с оригинала):

«Воскресенье. 4-я неделя Вел. Постригал Вл. Иоанн в схиму о. Вассиана. Но что вышло необычно, это сфотографировали торжественное шествие у мостика к дому Настоятеля, и вышла длинная пауза “ожидания”, п. ч. фотограф о. Алексей с аппаратом не стоял на месте, но пока уставлял да примерял, народу собралось порядочно, и думаю, что осудили Настоятеля Владыку, что после торжества духовного такого великого сразу же перешли на “мелочи”».

Сам же теперь уже иеросхимонах Симеон говорил так: «Труден путь монашеский, но труднее подвиг схимнический – если идти так, как указал нам Подвигоположник наш Господь Иисус Христос. При помощи Святаго Духа все возможно победить, перенести, претерпеть и достигнуть вожделеннаго, обетованнаго нам Им, неизглаголаннаго вечного наследия в Его Царствии Небесном».

«Зачем ты сюда пришел?»

Схимничество началось с искушений. Батюшку перевели в новую келью, но встретили его там отнюдь не с радостью: «[Владыка Иоанн] перевел меня в келью рядом с храмом Успения Божией Матери, куда привел сам и сказал: “Вот тебе келья, здесь и умрешь”. В действительности эта келья представляла нечто ужасное: грязная, мрачная, сырая, темная, стены мокрые, воздух сырой – одна комната с одним оконцем. Размер комнаты 3 на 5 метров, с длинным темным коридором 2х10 метров; стены голые, песчаные. Много пришлось приложить трудов, чтобы придать вид жилого помещения. Крыша дырявая; сырость попадала на потолок, а с потолка в келью. Пришлось установить три печки, провести трубы вдоль коридора, чтобы осушить, оштукатурить, побелить, и все это – почти своими руками.

Но с Божьей помощью все это проделал и смирился.

Но это еще не все – враг рода человеческого не оставляет в покое человека, а в особенности тех, которые решились последовать Христу и идти Его крестным путем. По прибытии в новую келью… приступили ко мне злые духи, которых стала полная келья. Страшные такие. Я их раньше никогда не видел и страшно испугался и не знал, что и делать. А они начали на меня кричать, дергать и гнать. Говорят: “Зачем ты сюда пришел? Уходи отсюда, все равно мы не дадим тебе здесь жить”, и тому подобное. Я закрыл лицо свое руками, чтобы их не видеть, а сам трясся от страха да только говорил: “Господи, приими дух мой”. Думал, что и не переживу этой страсти, от которой даже не мог перекреститься. Во втором часу они скрылись, а я не мог уже уснуть.

Такие страхи продолжались много раз, но мне уже не так были страшны при помощи Божией, как в первое время; и я уже научился отражать их силою креста и молитвы. Вот так и дожил до конца моей жизни – в этой келье, по благословению епископа Иоанна».

Впоследствии старец поучал: «Знай: бесы есть – многи, но бессильны они – без попущения Божия. Бог сильнее сатаны; Он – наш Всесильный Помощник. Когда без Христа боремся, тогда и бываем побеждаемы».

«Диавол перед Богом бессилен: он просит у Бога позволения сделать зло Иову, просит разрешения войти в свиней (животных) – сам не может. Презирай их, бойся же одного Бога. Правая жизнь и вера в Бога – орудие на них».

Поучения батюшки Симеона ценны тем, что говорил он от своего опыта, говорил о том, что пережил сам. Просто и понятно, не скрывая своей человеческой немощи. По-человечески ему было очень-очень страшно, но сила Божия в немощи совершается, и хоть враг силен, но Господь всесилен. И Он не посрамил уповающего на Него подвижника.

Иеросхимонах Симеон

Сразу же после пострига в схиму владыкой Иоанном он был назначен духовником всей монастырской братии и паломников. Иеросхимонах Симеон почти полностью отдался молитвенному подвигу в стенах полуподземной древней кельи.

Старец по дарованию от Бога

Воспоминания Феодора (Иртеля)

О жизни отца Симеона в начале 1930-х годов сохранились краткие воспоминания схимника Феодора (Иртеля), проживавшего некоторое время в Печерском монастыре. Всю жизнь он интересовался духовным опытом иноков-делателей Иисусовой молитвы. Воспоминания записаны им в 1973 году, когда он находился в США.

«Жил он в келье Печерского монастыря – двадцать ступеней под землей. Это была келья очередного духовника братии.

“Не зашибись-то головою”, – говорил он откуда-то из-под земли, когда я, постучав с молитвой Иисусовой в наружную дверь, спускался к нему на исповедь.

Он встречал с тонкой восковой свечечкой в руке, садился со мной у угла покрытого темной скатертью стола. На стене висела большая икона-картина Воскресения Христова – с припавшей к ногам Воскресшего св. Марией Магдалиной. Говорил Симеон просто, с псковским акцентом, – о впадающем в грех послушнике: “Только бы не прилакомился”.

Днем отец Симеон работал в столярной мастерской или на Святой горе с пчелками. До избрания своего на должность духовника братии Печерского монастыря жил он много лет на монастырском хуторе Мустыщево с послушником, братом Константином, в безмолвии и уединении. Вспоминал мне о своем начальном послушании, когда вступил в братство Печерского монастыря, – ламповщика. Он заправлял по монастырю лампы, кроме других работ.

В последние годы отец Симеон страдал ревматическими болями от жизни под землей и потому на уклоне горы, где протекал ручей Каменец, насупротив епископского дома, искусно построил себе деревянную келью для дневного отдыха.

Большой толпой шли к нему печерянки за советами и для исповеди – это походило на старчество.

Также прилеплялся к нему печерский юродивый Васенька Чарский, тридцатилетний, но детски простой и наивный молитвенничек. Отец Симеон на собранные по Печорам Васенькины копейки покупал ему сапоги и одежду.

Во время чтения Евангелия за ранней литургией в подземном Успенском соборе отец Симеон часто плакал, прерывая чтение. Я прислуживал ему за этими ранними литургиями.

“Собирался я до войны на Валаам, – говорил мне отец Симеон, – да не доехал. Война задержала, да я после и не жалел; говорили мне, что там много зависти между монахами: кто более молится”.

Отец Симеон был прост, ревнитель безмолвия, старец по дарованию от Бога – в этой простой и суровой внешней оболочке таился дивный огненный цветок любви Божией».

Иеросхимонах Симеон стал ежедневно служить раннюю литургию в Успенском пещерном храме, эту церковь в народе стали называть «Симеоновой».

Он никогда не оставался в праздности: если было свободное время, то трудился по столярному делу или на пчельнике, выполнял и другие работы, но все больше отдавал свое сердце и время молитве, духовничеству и душепопечительству. Не замкнулся в себе, был приветлив с братией и паломниками. Все больше и больше становилось жаждавших его молитвенной помощи, его ободряющих и утешающих советов, в прихожей его кельи собиралось все больше народа.

Кроме того, приходилось старцу нести особенно трудное и даже не безопасное в духовном смысле послушание – так называемое отчитывание бесноватых, которое ему как многоопытному иноку доверило монастырское начальство. Но строгий пост, постоянная сердечная молитва и столь всегда естественное для отца Симеона смирение были безотказным и победным его оружием над «князем тьмы».

К этому периоду его жизни (январь-февраль 1939 года) относится краткая заметка, опубликованная в одной из эстонских газет. Ниже приводится ее текст.

Тихая обитель

«Сказочно-чудесно в зимний полдень в Петсерской обители. Деревья и храмы сверкают голубовато-снежной белизной. На синем небе отчетливо вырисовываются купола и главки Успенского собора. Благостная тишина царит здесь в эти минуты. Кругом – ни души. Исчезли до весны шумливые туристы, и отдыхает в своих келиях перед вечерней службой монастырская братия. Как сквозь сон веков слышится неумолчное журчание ручья Каменца да изредка раздается бой башенных часов…

Вдоль главного спуска в монастырь, начиная с Никольского храма, установлены теперь перила из цементных тумб красивой формы, с железной перекладиной; это – работа монастырского схимника иеромонаха Симеона. Несмотря на свой преклонный возраст – 1 марта ему исполнится 70 лет, – он в вечных трудах, и много, очень много сделано им для украшения родной обители.

Круглый год служит о. Симеон раннюю обедню в Успенском соборе. К тому же он – монастырский духовник, и множество грешных и печальных признаний пришлось ему выслушать за долгие годы своей подвижнической жизни. За год у него исповедываются тысячи богомольцев».

Второй съезд РСХД. Печоры, 1929

Иеросхимонах Симеон вместе со своими собратьями исповедовали (об этом есть запись в дневнике съезда) и собравшихся летом 1929 года в Псково-Печерском монастыре участников Второго съезда Русского Студенческого Христианского Движения во главе с диаконом отцом Львом Липеровским и Иваном Аркадьевичем Лаговским (убитым впоследствии большевиками, ныне он прославлен Зарубежной Православной Церковью). Поскольку участников съезда было довольно много, то немало, конечно же, было и исповедовавшихся…

Приведем отрывок из сборника «У родных святынь», изданного в Ревеле в 1930 году и хранящегося в архиве монастыря.

«…члены Движения и их друзья собираются вместе и проводят неделю в молитве, богомыслии и дружеском общении, увенчивая этот труд общей исповедью и Причащением Св. Таин. Съезды всегда устраиваются вне города, – для того чтобы участники их чувствовали себя вырванными из обычной суеты жизни и могли прожить эти несколько дней в условиях духовной свободы и несвязанности земными интересами. Строго налаженная жизнь, совместные трапезы, общежитие – все это совершенно избавляет членов съезда от каких бы то ни было забот, и таким образом они могут отдаться исключительно духовным интересам, забыть на некоторое время об условиях ежедневной жизни с их экономическими, социальными и прочими неравенствами и трудностями. Слова Херувимской песни “всякое ныне житейское отложим попечение” получают, таким образом, в жизни съездов полное осуществление…

Молитвенная жизнь съезда составляет его основную ось, то центральное и существенное содержание, вокруг которого вращается все остальное. Все наши съезды литургичны. Каждый день съезда начинается божественной Литургией, и это кладет священную печать на все остальные его дела. Молитвенно проходят и все работы съезда: начало и окончание собраний, как общих, так и частных, трапезы и чаи – все предваряется и оканчивается молитвой, поемой хором, всем съездом. Заканчивается день обычно вечерней, после которой в церкви или в дортуарах читается вечернее правило. Эта молитвенная жизнь для многих является школой: члены съезда приучаются молиться, втягиваются в молитву, и к концу съезда хор, который обычно вначале пугается и ошибается, поет громко, радостно и уверенно. А у многих это остается на всю жизнь, и молитва, пережитая на съезде, повторяется затем каждый день.

Духовным центром съезда является его храм. Это легко и просто, когда съезды устраиваются в монастырях (в Печерах, в Преображенской пустыни под Митавой, в Хоповском монастыре в Сербии).

“Вспомним горы, вспомним долы, наши нивы, наши сёлы”, – гремит песня, вырывается из окон вагона, а за ними – и горы, и долы, и нивы, и села. По́том политый, кровью взрощенный край Печерский. Здравствуй, Русь. Твои дети пришли к Тебе ради общего дела, и Тебе и им нужного и Тебе и им близкого.

Поезд уменьшает ход. Станция Печеры. “Приехали!..” В момент приезда в Печеры в вагоне нас было свыше 70 человек. На платформе толпятся печеряне встречающие. Председатель съезда Л. А. Зандер спешит к вагону. Чуть ли не с буйным восторгом происходит высадка. Надо торопиться. Из окон летят вещи, из дверей льется поток движенцев. В небе смеется солнышко, вокруг смеются горы, лесами поросшие, на вокзале, как дети, смеются и радуются движенцы. Господи, как хорошо!.. Уехал доверху нагруженный вещами грузовик. Шумной лентой растянулись мы по дороге… Вьется дорога по холмам, долам, идут по ней люди, и открывается им ширь родная… слезы стоят у многих в глазах. А с одного из холмов увидали уже мы цель своего пути – белые храмы Псково-Печерской обители.

Вскоре открылись Печеры, типичный русский провинциальный городок, с одною площадью, с Гостиным двором на ней, с множеством чайных, с домиками-избами деревянными, с садами, с улицами широкими и даже с традиционными животными на них. Весело и приветливо встретили Печеры движенцев, весело и приветливо здоровались движенцы с Печерами. Чуялось родное, а родное все мило. Там и тут слышалось: “Хорошо!” и “Чудесно!” Поистине чудесно было!

Помолились мы на приходские церкви Сорока Мучеников и Варвары Великомученицы, завернули за угол – открылся нам монастырь. Широко распахнулись перед нами ворота. Низко кланялись сидевшие по бокам нищие. Весело улыбнулся стоявший в воротах послушник. Благоговейно вступили мы под вековые своды. А из-за деревьев донесся до нас мелодичный звон монастырских часов. Словно встречу пробили нам колокола. Какое-то новое чувство зажглось в наших душах – было это обаяние святости, веков и мира-покоя бытия монастырского. Поднялось у нас всех это чувство и заполнило всю душу, и не покидало нас до самого конца съезда, и уехало с нами благодатное, укрепляющее».

Вид на приходские церкви Сорока мучеников Севастийских и Варвары Великомученицы, 1930-е гг.

В Дневнике Съезда находим запись: «10-VIII-29.

День исповеди.

В 4 часа началась малая вечерня, после которой читались Правила. В церкви стояла мертвая тишина, которую нарушал только голос чтеца. Все готовились к таинству. Исповедь началась непосредственно после чтения Правила, длилась всю всенощную и продолжалась до поздней ночи – до двух часов. Исповедывали все священники, бывшие на съезде, схимонах Симеон и отец Иоанн Богоявленский, который к великой радости своих духовных детей приехал в этот самый вечер в Печеры. О. Сергий Четвериков служил всенощную, а по окончании ее также исповедывал до поздней ночи.

Потрясающей была эта служба, во время которой шло всеобщее очищение. Всюду – у чудотворной иконы, около раки Преп. Корнилия, в темных переходах храма – стояли аналои, и к ним стремились умиленные члены съезда. Не было ни спешки, ни суетливости. Каждый мог молиться, сколько хотел, и когда чувствовал себя готовым сложить свое духовное бремя к ногам Христа – шел и очищался от своих грехов. Исповедь как бы сливалась со службой, и мы видели, как молились вместе с нами наши духовные отцы – в те минуты, когда наступал перерыв в исповедниках.

В этот вечер мы познали, что темный пещерный Успенский храм может сиять ослепительнее полуденного солнца, опытно поняли, зачем уходили от света дня в свои пещеры первонасельники святой обители. И если бы огонь молитвы мог быть зрим чувственными очами, то зрелище того, что ощущалось душой, – ослепило бы наши глаза и пронзило сердце своей потрясающей святой красотой…»

Мост к райскому бытию

Имя отца Симеона упоминается в живых и ярких воспоминаниях Л. Башкировой о ее паломничестве в Печерскую обитель на Страстной седмице (в период 1928–1932 гг.).¹ Мы будто окунаемся в благодатную атмосферу монастыря того времени.

«…Пасха …Перефразируя Пушкина, можно сказать: как много в этом слове для сердца православного слилось, как много в нем отозвалось.

Давно, давно, когда я была еще девочкой, Бог даровал мне счастье: увидеть кусочек русской православной старины – “благолепие, почти забытое” (из письма Шмелева), в старинном, русском Псково-Печерском монастыре. И не только жить там по нескольку месяцев летом, но и совсем особенное счастье: провести Страстную неделю, говеть и причаститься. Пасха в том году была ранняя…

Чистый снежок, как белый плат, у стен и у главных врат монастыря, а сбоку, справа, на малом пригорке, веселая стайка четко темнеющих елочек, чуть припудренных снежком. Горит, как всегда, лампадочка у иконы над воротами, и светится – далеко его видно – золотой крест на башенке. Расчищенная дорожка ведет внутрь. Идут по ней люди. Идем и мы. Будем жить в самом монастыре, в том доме, что теперь отведен под гостиницу. Старую гостиницу давно забрали эстонцы под полицию, ну, и Бог с ними, все-таки их бело-сине-черный флаг охраняет нашу святыню от красного молоха.

…Ласково улыбается нам и благостный хозяин, Владыка Иоанн, и милый схимник, тихий о. Симеон; Сысой Иваныч из хора и последний монастырский мальчишка-прислужник, безымянный, которого мы за вздернутый носик прозвали между собой “Утка”. Даже нищие нас помнят и узнают, а зрячие объясняют подслеповатым (мы слышим): это те, из Риги, дама с дочкой.

Владыка Иоанн (Булин) в своей келье

Ранние мартовские сумерки наплывают за окном. Начинают звонить у Успенского к всенощной, в большой колокол, тихо, неторопливо, печально-великопостно. Мы идем приложиться к чудотворному “Успению” и к раке Св. Корнилия. В храме полумрак, горит уже много свечек около чтимых святынь. По углам и за толстыми колоннами густые тени. Хорошо встать там, никто не видит, как молишься. Служит старенький о. Симеон, Владыка – за чтеца. Как всегда, удивляюсь чудесному его голосу, неутомимому. Он может петь и читать целый день, с утра до вечера; ясно читает, не спеша, все можно понять. И “Чертог Твой” поет он, знакомый с детства. Тонко струится ладан, благоухают восковые свечи. Церковь наполняется богомольцами.

Когда, после службы, выходим из храма, небо осыпано трепещущими звездами, крупными, близкими. После тепла церковного ночь кажется особенно морозной, щиплет за нос и щеки, а снег славно хрустит под ногами. Холодно, a приятен свежий воздух. Ну, надо идти! Завтра – вставать к ранней, и вообще надо жить по монастырскому уставу, а в монастыре уже мало где светится свет.

…Идем к вечерне. Опять читает Владыка, черный клобук на плече, сам тонкий и моложавый, голос певучий. Вечером, под уже привычными мигающими звездами, бредем к себе. Чувствуем усталость с непривычки, ломит спину от стояния на коленях, и мускулы ног дают себя знать. Завтра среда – мы исповедуемся, а причащаться будем в четверг у самого Владыки. Служить будут в Михайловском соборе, он больше, вместительней, народу ожидается много. Мне жаль покидать Успенский собор, он древний, намоленный, видел и польскую осаду и немецких рыцарей. А Михайловский собор – сравнительно новый. Правда, и в нем святыни – чудотворные иконы “Одигитрия”, “Умиление”, “Троеручица” и моя любимая, старая “Казанская”, вся унизанная мелким, тусклым жемчугом из Псковского озера.

Люблю я наблюдать, как стройно подходит народ к иконам, чинно делает поклоны перед святынями, два раза перед тем, как приложиться, и один после того. И мы делаем так. Иконы слабо поблескивают под синими бархатными балдахинами в венчике из лампадок.

В среду вечером мы исповедуемся у схимника отца Симеона. Исповедует он неторопливо. Исповедников много, и мы выходим из собора позже обыкновенного. Небо – сизо-синее, мороз крепчает, по временам слышен сухой треск. Звезды низкие и ясные – необыкновенные: будто и они исповедывались и чуть увлажнились слезами раскаяния.

…Великий Четверг! Мы встали особенно рано, дочитали начатое вчера вечером правило и идем в Михайловский собор. Поднимаемся по новой бетонной лестнице, построенной трудами Владыки Иоанна на пожертвованные деньги. Чудесный с нее вид – на Святую Гору с главками Успенского собора, на дубы и стены с башнями.

Великая Пятница… строгий пост. Я вкушаю полученные вчера просфорки. Их так много, что мы отбираем несколько и решаем увезти и сохранить. Много лет спустя, бывало, взглянешь на просфорочку, и вспомнится и монастырь, и говение. Вот и сейчас – пишу эти строки, и лежит у меня просфорка с миниатюрным изображением Успения…

Вечером на 12 евангелий созывает нас опять великопостный звон. Сегодня продают особые свечи – зелёные. Свечи делаются тут же, на маленьком свечном заводе монастыря, в них ничего не примешивается, и горят они перед бесчисленными иконами, как когда-то в старой России, благоухая и роняя чистые, янтарные слезы. Здесь и пахнет совсем особенно – не так, как у нас в Риге, где свечи уже с парафином. Свечи монастырские тонкие, а горят долго. Воск собирают на пасеке, на Святой Горе, где под святыми дубами стоят пчельники и неторопливо ходит между ними схимник о. Симеон. Это его работа. Всегда он там, и резко выделяется его черное схимническое одеяние, с черепом и костями. Сам он кроткий и всегда улыбается, монахи про него говорят, что пчела его любит, не боится.

Цветов на Святой Горе много, много, и кусты разные, а весной – чуть стает снег – цветут фруктовые деревья, насаженные в монастырском фруктовом саду: вишни, груши, яблони. Расположен по склону этот сад. Когда смотришь на него сверху, даже не поймешь: что это такое? Всё бело! Белые клубы-шатры, стволы выкрашены белой краской, и трава вся усыпана опадающими белыми лепестками. А пчелы так и вьются над этими белыми видениями, запасая мед и воск для Дома Пресвятой.

…Вся церковь залита светом горящих свечек-огоньков, и все уже сияет светлыми облачениями. И мы возжигаем свечи. У нас – особенные – подарок, красные, с золотой разрисовкой спиралью. Долго у меня хранился огарок этой свечи, а потом пропал где-то в скитаниях.

Стройно звучит пение на свежем воздухе, когда обходим церковь с крестным ходом. А вот и ликующее “Христос Воскресе!” Дивная, радостная служба, ангелами на небесах сложенная!

Евангелие читается на 12 языках. Сам Владыка читает по-славянски, эстски и сэтски (он ведь по рождению сэт), потом читает благочинный Агафон по-латышски (он латыш), потом читают по-русски, по-польски, потом опять Владыка по-немецки, по-французски и по-английски, потом – по-гречески, по-латыни и по-древнееврейски.

Часов в пять идем к Владыке разговляться. У него приготовлен русский пасхальный стол, но самого еще нет: пошел на колокольню звонить. Он любитель и мастер колокольного звона. Выходим послушать – звон чудесный, по одному этому звону можно сказать, что Пасха! Радостный звон, ликующий. Ну, да ведь и колокола в Печерах – чистое серебро; бывало, летом пойдем куда-нибудь подальше, вечером возвращаемся, и уже за несколько верст доносится певучий привет монастырского звона.

После долгого поста съедаю яичко и кусочек кулича, и мне кажется, что сыта. В тепле непреодолимо начинает клонить ко сну. Скоро уходим. И спим, спим, а поздним утром просыпаемся под радостный, пасхальный трезвон. Сегодня вечером мы уезжаем – это единственное, что омрачает мою радость, хотя я еще и не знаю, что это останется единственным разом, когда я побывала в Печерах на Пасху. Тогда я думала: вот, кончу гимназию, поступлю на службу, накоплю денег и куплю домик в Печерах, чтобы можно было приезжать, когда захочется…

А теперь думаю – зачем домик? Его всякая власть может отнять! Зато у меня есть воспоминания, которых никто у меня отнять не может, воспоминания о неделе, когда я ближе всего подходила к мосту, ведущему от нашей земной, грешной жизни к райскому бытию. Этот мост – монастырь…

Сеаттль, 27/3/53»

Уже в довоенные годы иеросхимонах Симеон становится духовником и советчиком многочисленных своих духовных чад из иноков и мирян. К сожалению, основная часть воспоминаний о старце относится ко второй половине 1940-х и – еще больше – 1950-х годов: о жизни его в предвоенные годы почти ничего не известно. Но даже и немногие свидетельства, относящиеся к этому времени, позволяют представить (пусть и в самых общих чертах) образ отца Симеона в его шествии по святоотеческому пути монашеского делания и стяжании тех благодатных даров старчества, которыми он так щедро делился со своими чадами во Христе.