Buch lesen: "Девочка с зелёными волосами"

«Не уходи, побудь со мною…»

Старинный романс.

Глава 1

Эта история произошла в одном подводном царстве, таинственном, как и все подводные царства, и загадочном. Простиралось оно от берега вдаль и вглубь огромного моря. Порой тихого, с бескрайней, голубой гладью или лёгкой зыбкой. А порой и беспокойного, бурного, с бегущими вдогонку одна за одной пенящимися волнами, или даже со вздымающимися, тёмными валами, с рёвом и грохотом под вой и свист ветра обрушивающимися своими громадами на сушу.

Правил водным царством грозный Царь морей, и граничило оно с красивым городом на берегу.

И была у этого властителя дочка, Русалочка, девочка с зелёными волосами, младшенькая в семье, и особенно поэтому всеми любимая. Самые диковинные рыбки были её игрушками и ходили у неё в услужении. Быстрые дельфины катали её на своей спине по синим волнам, а морские коньки – в безмолвной и сумрачной пучине. Могучий кит радовался, когда Русалочка устраивала на его необъятной, как остров, спине весёлые игры со своими сестрёнками и подружками. Собранные старательными крабами причудливые ракушки, изумрудные, вьющиеся водоросли и сияющие всеми оттенками радуги жемчужины украшали жилище Русалочки – маленький дворец из розовых кораллов. Грозные зубастые акулы и крупные, прозрачные, жгучие медузы охраняли её сон. А стремительная меч-рыба и подозрительный, пучеглазый силач-осьминог, будто верные псы, готовые наброситься на любого обидчика, сопровождали её во время прогулок.

Всё было прекрасно в жизни Русалочки, но однажды старшенькая, самая бедовая из её сестричек, спросила:

–– Почему ты никогда не плаваешь в город? Неужели тебе не хочется посмотреть, как живут люди?

–– Но ведь папочка не разрешает нам общаться с людьми, – возразила послушная девочка.

–– А мы и не будем с ними разговаривать, – шёпотом и оглядываясь по сторонам, пообещала сестричка. – Только глянем одним глазком и обратно.

Русалочка, как и все девочки в её возрасте, была очень любопытна. Она и сама втайне мечтала посмотреть поближе на изрезанный реками и каналами, с великолепными дворцами и парками, сияющий по ночам огнями улиц и домов, раскинувшийся на берегу прекрасный город. Взглянуть, как живут люди – мужчины и женщины, которых она наблюдала лишь издали, прогуливающимися в красивых одеждах, с тросточками и под солнечными зонтами по набережным, или купающимися в разноцветных купальных костюмах и загорающими на пляжах, или плавающими на лодках и парусниках по волнам. Поэтому она согласилась.

–– Оставайтесь здесь и ждите меня, – велела она своим телохранителям – меч-рыбе и силачу-осьминогу, прежде чем заплыть вместе с сестричкой в широкую, разделяющую город надвое, впадающую в море, реку.

Глава 2

Устье реки венчал горбатый каменный мост. Он служил продолжением морской набережной, по нему проезжали кареты и повозки, и ходили люди, чтобы попасть из одной части города в другую. Края этого трёхпролётного моста опирались на крепкие береговые устои, а посредине его крутые своды поддерживали две башни – быки, так эти грузные каменные сооружения называли строители. По обеим сторонам моста тянулись отделённые поребриками от проезжей части, вымощенные плитами пешеходные дорожки, с десятью ступеньками со всех четырёх концов для подъёма с набережной. И по всей длине эту величественную, облицованную гранитом переправу ограждал широкий каменный парапет.

В обращённых к морю стенах быков Русалочка заметила по одному окну с решётками, за которыми виднелось тёмное пространство. А проплыв с сестричкой под мостом, она увидела такие же зарешеченные окна с другой стороны.

Сквозь прутья одного из них протягивал руку седой, лохматый старик и жалобно умолял:

–– Подайте, ради Христа!

–– Кто это? – испугалась Русалочка.

–– Не обращай внимания. Это заключённый.

И старшенькая объяснила девочке, что внутри каждого быка строители оставили по широкому сквозному отверстию. Через них проливалась вода, уменьшая тем самым свой разрушительный напор на мост, при налетавших с моря то и дело штормах и наводнениях. Но жители города здраво рассудили, что глупо пропадать такому удобному пространству в промежутках между бурями впустую. И устроили в этой каменной дыре долговую тюрьму. Кроме заточения, эти мрачные застенки были призваны ещё и резко увеличить скорость возврата долгов. Потому что узник, не успевший рассчитаться до шторма и наводнения, погибал в них мучительной смертью. Морские волны, поднимаясь всё выше и выше, захлёстывали темницу, заливая беднягу вначале по щиколотку, затем по колено, пояс, грудь и доходили до горла. В конце этой пытки обезумевшие от ужаса заключённые обычно пытались спастись, барахтаясь на поверхности и хватая ртом воздух. Но всё было напрасно – вода неумолимо заполняла острог до потолка, и наступал жуткий конец.

Поэтому-то узники и кричали без устали, умоляя помочь. Их крики не давали покоя прогуливающимся по набережной и отдыхающим в саду и в небольшом дворце поблизости на берегу реки. И напоминали им, а главное – родственникам и знакомым должника, не только о хрупкости и бренности бытия, но и о том, что нужно побыстрее собрать нужную сумму и вызволить несчастного из темницы.

Глава 3

На мосту Русалочка заметила свесившиеся с парапета, похожие, как отраженья в зеркале, две миленькие девчоночьи головки. На них были одинаковые розовые, с кружевами и лентами капоры, одинаково завязанные под маленькими подбородочками шёлковыми бантами. Отличались отражения лишь приколотыми к их капорчикам брошами. У одной красовалась у височка жёлтая, как солнышко, искусственная ромашка, у другой – синяя, как небо, фиалка.

–– По человеческим поверьям ромашка – признак нежности и добродетели. А фиалка – невинности и чистоты, – объяснила старшенькая и добавила с завистью: – И у обеих малахитовые бусы – лучшая защита от порчи и сглаза!

«Скорее дело не в поверьях. Скорее цветочки нужны, чтобы отличать близняшек, – подумала Русалочка. – Они ведь похожи, как две капли воды».

Двойняшки опускали вниз, к решётке, привязанную к верёвочке коричневую бумажку. А когда старик натруженной, морщинистой рукой пытался схватить её, дёргали бечевку вверх и звонко смеялись – так дети обычно играют с котёнком.

–– Дай я его подразню!

–– Нет, я! – нежными, как колокольчики, голосочками спорили малышки.

В конце концов всклокоченный старик, воспользовавшись их распрей, сумел ухватить милостыню.

–– Что же вы мне подали? – тут же горестно возмутился он. – Это же разрисованная бумажка! Коричневая, я надеялся – три рубля! Зачем вы обманули меня?

Но близняшки не слушали его. Они с кулачками в длинных, до локотков белых лайковых перчаточках, набросились друг на друга.

–– Это ты виновата!

–– Нет, ты!

–– Девочки, если будете драться, я вас накажу! – окликнула спорщиц из окна стоящей на мосту кареты, с умилением наблюдавшая до этого за их шалостями, мама. – И не дам вам карандашей, чтобы нарисовать ещё одну денежку – сторублёвую, разноцветную и с портретом. И завтра вы не поедете к этому долговому цугундеру играть в добрых самаритянок.

Закрывающая почти всё окно кареты мамина шляпа напоминала цветочную клумбу. На ней можно было обнаружить и такие же, как у дочурок, тканевые свидетельства нежности и добродетели, а также невинности и чистоты. А в дополнение к ним на полях и тулье были раскиданы и жёлтые розы, означающие ревность и неверность, и гроздья пурпурной сирени, указывающие на неистовую страсть, и тут же – белой, намекающие, по всем поверьям о цветах, на презрение. По четырём сторонам шляпки, будто криком кричали, исходя из тех же поверий, о нестерпимой душевной боли, ядовито-лимонные гвоздики. А вблизи каждой из них приютился почему-то скромный синий василёк, несущий на языке цветов кроткое и жалостливое послание: «Не смею выразить свои чувства». Ну, а из середины шляпы, из-под трёх высоких, красных, как на киверах гусарских трубачей страусиных перьев, словно трубным гласом взывали «Обратите на нас внимание!» самые крупные, а значит и главные цветы клумбы – нарцисс и белая лилия, символы самовлюблённости и смерти.

Глава 4

На мосту остановилась ещё одна карета. Это был куда более богатый, нежели у обладательницы шляпы-клумбы выезд. Рессорный экипаж сверкал золотом и стеклянными окнами. По сторонам от облучка сияли латунью фонари с набалдашниками в виде расправивших крылья орлов. Дверцы кареты украшал фамильный герб: на светло-синем щите, обрамлённом бело-голубыми цветами, скачущий белый конь-единорог, над ним сине-красный рыцарский шлем, золотая с жемчужинами корона, и вздыбленный, ещё один, тоже белой масти, единорог.

Экипаж легко катила шестерка запряжённых цугом крупных каретных лошадей. Вся обслуга выезда – форейтор-подросток на передней лошади, два здоровенных гайдука на запятках, тучный кучер на облучке – были наряжены в красные, с рядами медных пуговиц, с жёлтыми галунами и позументами ливреи, и в треуголки наискосок.

Гайдуки дружно соскочили с запяток, поставив тем самым карету на тормоз. И один из них поспешил к ступеньке, чтобы опустить её и открыть дверцу. Но она распахнулась сама, и на мостовую спрыгнул мальчик.

«Принц, принц!» – мысленно ахнули и раскрыли рты от удивления и восхищения близняшки.

Мальчик был одет в тёмно-синюю бархатную курточку с золотой вышивкой, и такие же бриджики с широким шёлковым кушаком. Из-под курточки виднелась белоснежная рубашка с отложным вандейковским воротником и кружевными манжетами на запястьях. На ногах были белые чулочки и коричневые туфельки. И на всех металлических украшениях его наряда – на золотых пуговицах, на броши, приколотой к бархатному, в тон костюмчику берету, и на застёжках туфелек – красовался тиснённый фамильный герб.

Принц из-под светлых локонов, обрамлявших его добродушное личико, весьма надменно глянул на близняшек и ручкой в белой лайковой перчатке бесцеремонно отодвинул их от парапета. Подъезжая, он видел и слышал их ссору, и жалостливые упрёки узника, и понял, что девочки обманули несчастного.

«Ах, даже так! – мысленно возмутились не ведавшие, тем не менее, за собой никакой вины, близняшки. – Вы не оценили по достоинству наших восторженных взглядов!» – И они дружно показали принцу свои розовые язычки.

Тот, не обращая на них внимания, положил золотую монету в приготовленное кем-то для подаяний приспособление, похожее на птичью кормушку, лёг грудью на парапет и на верёвочке осторожно опустил милостыню к решётке окна.

–– Не знаю, кто ты! Но спасибо тебе, добрый человек! – раздался благодарный голос из темницы. – Может быть, этот золотой спасёт меня от смерти! – Слышно было, как старик даже всхлипнул от радости и умиления.

–– Не стоит благодарности! – Лёжа, но, тем не менее, очень учтиво умудрился поклониться невидимому арестанту маленький принц.

Он вытянул кормушку на парапет, исподтишка показал двойняшкам белый лайковый кулачок и чинно направился к карете. Девочки, всё также тараща на него свои восхищённые глазки, снова дружно высунули ему в ответ язычки. Затем, потряхивая высокими турнюрчиками с бантами на шнурованных меховыми тесёмками пряменьких спинках, бегом вернулись к мамочке, с любопытством наблюдавшей за происходящим из окна своей кареты.

Её дочурки были разодеты как взрослые модницы. Шёлковые, розовые, со стразами и бисером, пышные платьица с узорчатой вышивкой. На затянутых в корсетики талиях – широкие ленты, завязанные сзади в напоминающие огромных бабочек банты. Расклёшенные, сборчатые, с воланами и с несколькими нижними – юбочки на кринолинах. Роскошные лифы платьиц малолетних модниц венчали ажурные пелеринки. А плечики прикрывались рукавчиками гигот, похожими то ли на воздушные шарики, то ли и в самом деле на ягнячьи окорочка – так переводится это название. И если бы не укороченные юбочки, из-под оборочек которых выглядывали благопристойные, с кружевными рюшечками панталончики, порхающих словно мотыльки на каблучках светлых туфелек близняшек вполне можно было бы принять за игривых барышень или дам, только маленьких – лилипуток.

Глава 5

–– Старик сможет до наводнения собрать нужные деньги? – с тревогой спросила Русалочка.

–– Он уже однажды собрал. Но, как видишь, снова оказался в тюрьме. Его сын опять задолжал. И заимодавцы снова упрятали старика в кутузку, – объяснила старшенькая.

–– Сын задолжал, а отца в кутузку? – удивлённо переспросила Русалочка.

–– Они сами так решили. Вернее, сын уговорил старика. Мол, он молодой, быстрее отработает долг.

–– И не сумел?

–– Да он и не собирался ничего отрабатывать, – усмехнулась старшенькая. – Он игрок. В карты. Может быть и надеялся отыграться. Но игроки ведь больные – даже если им повезёт, они тут же всё снова ставят на кон. И снова остаются ни с чем.

Сестрички помолчали, глядя из-под воды на решётку с лохматым, седым видением.

–– «Заимо-давец». Какое ужасное слово, – нарушила молчание Русалочка. – Как будто давит кого-то.

–– У картежников вся речь ужасная. Как гавканье: вист, куш, пас, штосс. Слова подлиннее тоже не лучше: абцуг, атанде, плие, мирандолить, понтировать. Фу, противно!

–– Ведь можно же выпустить должника перед бурей! – со слезами в голосе предложила кому-то неведомому Русалочка. – Под честное слово! Чтобы он не погиб! Или пересадить в другую тюрьму!

–– Ты это серьёзно? – с удивлением спросила сестрица. – Вся соль именно в затопленном наводнением застенке. В том ужасе, который испытывает заключённый, когда его камеру постепенно заполняет вода. И в мучениях родственников, воображающих себе эту картину. Заимодавцы делают из смерти должника кошмарный урок для всех остальных: «Чтоб никому не повадно было!» И они ничем не рискуют – одного из родственников сажают на место утопленника. Люди зарабатывают по-разному, – добавила старшенькая. – Обычно трудом, знаниями, способностями. Иногда – хитростью. Ростовщики промышляют жестокостью. Безжалостность – это их орудие производства.

–– Судьба должна наказывать таких людей, – твёрдо заявила Русалочка.

–– Да кто ж тебе такую глупость сказал? – расхохоталась сестрица. – Это всё мечты слабых, униженных. Что некая судьба вступится за них, и жизнь накажет злодея. Никто, ни за кого, никогда не вступается. И за обиженных не мстит.

–– Тогда это несправедливо! Хорошо, согласна, пусть даже так – судьба это нечто призрачное, что-то в будущем, можно сомневаться, произойдёт или нет. Но люди-то прямо сейчас могут их наказать! Злодеи должны быть изгоями общества! На них должна лежать печать отверженности! – с негодованием воскликнула Русалочка.

–– Какая печать? Какой отверженности? – продолжала удивляться наивности сестрички старшенькая. – Ты что, с Луны свалилась? Ростовщики преуспевающие люди. Спят, едят, растят детей, заседают в солидных учреждениях. И вообще все люди грешны. И если так по-твоему рассуждать, тогда на каждом втором, да на каждом первом должна лежать печать этой твоей отверженности! Наверное, в виде таблички. Так ты это себе представляешь? К примеру, на этом господине, целующем мопса, – показала она на мужчину рядом с красивой женщиной на набережной, – можно будет повесить табличку «Живодёр». Потому что все эти лелеющие и холящие своих собачек обычно ненавидят людей. А некоторые ещё и обожают травить сворой борзых прохожих, помявших случайно в их имениях покосы. Или сторожевых псов на сопливых шалунов спускать, когда те в их сад за сладкими яблочками залезут. А перед его разодетой половинкой, наверное по-твоему, должен скакать трубадур и возглашать, что она неверная жена. И её новорожденный не от мужа. И про свои болезни она ему врёт. Чтобы он её деньгами на курорт снабдил. Да не скупясь. Так, чтобы и на процедуры, и на гульбу с молодым любовником хватило. Так ты себе это представляешь? Такими должны быть эти твои печати? Эти твои отверженности!

–– Я хочу, чтобы всё было честно. Чтобы зло было выявлено и наказано! – Русалочка готова была зарыдать.

–– Да мало ли, что ты хочешь. Есть закон существования общества: все неприглядное делается за ширмой. Люди злы и дурны. Но никто не выставляет свои грязные дела напоказ. Целование мопсов, кормление драных кошек у подворотни, прилюдное чмоканье мужа в щёчку, умильные променады под ручку – всё это ширмочки, – нырнув в глубину, сердито продолжила рассуждать старшенькая. – Такими занавесками каждый со всех сторон обвешан. Надо только уметь видеть, что за ними происходит.

–– Но ведь есть же и действительно добрые люди. Взгляни, – в отчаянии показала Русалочка на несколько блеснувших на дне, видимо, уроненных при подаяниях, монет.

–– Встречаются. Иногда, – небрежно отмахнулась сестрица.