Buch lesen: "Подлинная царица. Воспоминания близкой подруги императрицы Александры Федоровны", Seite 3

Глава 3

Почти сразу после приезда в Царское Село я познакомилась с Анной (Аней) Вырубовой, городской фрейлиной и моей дальней родственницей, – в родстве состояли ее дед и моя бабушка.

Мне чрезвычайно трудно обсуждать Анну Вырубову, поскольку я постоянно сталкиваюсь с предвзятым отношением к ней. В Англии ее привыкли считать кем-то вроде героини из фильмов про семейство Борджиа, чувственной истеричкой, любовницей Распутина и злым гением императрицы. Предполагают, что ее политическое влияние могло сравниться с влиянием Сары Дженнингс, фаворитки королевы Анны, или Екатерины Дашковой, подруги и сподвижницы Екатерины II; во всяком случае, распространена точка зрения, согласно которой она обладала огромной властью при русском дворе.

Отрицая подобные обвинения, я рискую тем, что меня саму сочтут ее сторонницей и в высшей степени ненадежным хроникером. Невзирая на такие последствия, я имею право писать лишь о той Анне Вырубовой, какую я знала с 1907 года до того мартовского дня в 1917 году, когда нас обеих по приказу Керенского увезли из Царского Села.

Отец Анны был статс-секретарем, и среди ее родни имелось немало придворных. Анна вышла замуж в один год со мной. До замужества она была страстно влюблена в генерал-майора Орлова, командира Лейб-гвардейского уланского полка и большого друга императрицы. Справедливо или нет, их величества решили, что Орлов слишком стар для Анны, и, хотя Орлов ее любил и ничего так не желал, как жениться на ней, Анна подчинилась воле императрицы и приняла предложение лейтенанта Вырубова, с которым ее обвенчали в дворцовой церкви в Царском Селе. Их семейная жизнь окончилась полной катастрофой; по-моему, повышенное внимание императрицы к Анне отчасти объяснялось тем, что Александра Федоровна считала себя косвенно в ответе за ее неудачный брак. Императрица очень серьезно относилась к своему долгу, так как самыми яркими ее чертами можно назвать основательность и обостренное чувство справедливости. Ей нетрудно было выказывать больше доброты к той, кого она уже любила и чье несчастье стало таким мучительным. Анна принадлежала к числу тех, кто как будто постоянно кем-то обижен; к ней хотелось относиться по-матерински, баловать ее, выслушивать ее признания и смеяться над ее преувеличенными радостями и печалями.

Внешне Анна сильно отличается не только от той Анны Вырубовой, какой ее изображают в фильмах и в романах, но и от более серьезных описаний. Среднего роста, она обладала каштановыми волосами, большими, трогательными серо-голубыми глазами под длинными ресницами и маленьким вздернутым носиком. Ее румяное лицо можно было назвать детским. Увы, по сравнению с «вампиршей Анной» из романов она была слишком полной. Зато она могла похвастать очаровательной улыбкой и красивыми губами. Она была податливой, как вода, и прилипчивой, словно самый упрямый плющ. Императрица обращалась с ней скорее как с беспомощным ребенком. Анна отличалась крайним простодушием и всегда бросалась на помощь другим. В окружающих она не видела ничего дурного. Такая добродетель (полагаю, эту черту можно назвать добродетелью) в конечном счете и погубила Анну. В силу своей доверчивости она без труда поддавалась самым разным влияниям. Она обожала императорскую семью с преданностью сторонника Стюартов, но, хотя моим следующим словам, скорее всего, не поверят, – она не обладала никаким политическим влиянием; она никак не могла влиять на императрицу. Императрица ласкала ее, дразнила ее, бранила ее, но никогда ни в чем не советовалась с Анной, за исключением благотворительных дел.

Впрочем, императрица и ее бывшая фрейлина были едины в вопросах веры; в их довольно черством и завистливом окружении их объединяли одни и те же религиозные предпочтения. Поскольку Анна не ладила с придворными, у императрицы появился лишний повод защищать свою подругу. По словам Анны, некоторые фрейлины не любили императрицу исключительно из-за дружбы Александры Федоровны с нею. Анна неоднократно просила императрицу дать ей какой-нибудь официальный пост, считая, что после назначения завистникам придется прикусить языки. Однако императрица отказывалась удовлетворить ее просьбу.

Потом, когда я ближе подружилась с императрицей, она объяснила мне причину своего отказа.

– Я никогда не дам Анне официального поста. Она мой друг, и такой я хочу ее сохранить. Императрица – тоже женщина и как таковая имеет право сама выбирать своих друзей. Уверяю вас, Лили, немногочисленных настоящих друзей я ценю гораздо больше, чем многих придворных.

Через четыре года после замужества Анна попала в железнодорожную катастрофу. После того она могла передвигаться только на костылях, превратилась в инвалида. И даже тогда клеветники ее не щадили. Злые языки в столице уверяли, что Анна Вырубова не только подруга императрицы, но и любовница императора! После несчастного случая императрица подарила Анне экипаж и пару лошадей и часто ездила с ней кататься. Жила Анна в красивом домике, который когда-то принадлежал Александру I, и обедала обычно дома после того, как проводила утро во дворце. «Дети» ее любили; ее любили все, кто знал по-настоящему, и лучшее доказательство ее полнейшей безобидности можно усмотреть в том, что после революции ее не приговорили к смерти. Если бы она была тем злым гением, каким ее изображают, новая власть, бесспорно, уничтожила бы ее первой! Но Анна Вырубова жива и, может быть, когда-нибудь выскажется в свою защиту.

Как-то в понедельник, вскоре после моей свадьбы, я получила от Анны записку; она приглашала меня вечером поужинать с ней. Капитан Ден уже несколько дней находился в Петербурге, и, поскольку мне было одиноко, я с радостью приняла приглашение. Ужин прошел очень весело. Среди гостей были несколько офицеров и Эмма Фредерикс, дочь министра двора. В половине десятого мы услышали скрип колес, и у дома остановилась карета. Анна тут же вышла из салона, а через несколько минут дверь открылась и, к нашему огромному изумлению, вошли император, императрица и великие княжны. Все они смеялись; сюрприз был устроен императрицей. Заняв место за столом, она велела нам тоже садиться, а меня подозвала к себе.

– Я говорила, что мы очень скоро снова увидимся, – улыбаясь, сказала она и затем заговорила со мною весьма дружески и просто.

У меня снова возникло странное, необъяснимое ощущение надвигающейся трагедии, но в той ярко освещенной, веселой комнате трудно было думать о плохом. Вскоре меня представили императору, и мои мрачные мысли развеялись.

Тогда я впервые говорила с его величеством; он показался мне таким же обаятельным и дружелюбным, как императрица. Меня сразу же поразили его добрые глаза и его улыбка; казалось, его окружает ореол доброй воли, а особое, завораживающее обаяние его манер отмечали даже его враги. Даже А.Ф. Керенский признавал, что император обладал благороднейшим характером из всех, кого он знал!

Император, поразительно похожий на своего кузена, английского короля Георга, оказался весьма занимательным собеседником, наделенным прекрасным чувством юмора. Рядом с ним я сразу же почувствовала себя непринужденно. Кроме того, я познакомилась с великими княжнами, тогда совсем девочками. Позже наши с ними отношения перейдут в близкую дружбу.

Поскольку императрица выразила желание поиграть в уголки, мы сыграли две или три партии. Она очень любила эту игру, хотя и обладала одной маленькой и вполне простительной слабостью: не любила проигрывать! В соседней комнате император играл в домино, а после Эмма Фредерикс пела, а императрица ей аккомпанировала. Ее величество была очень хорошей пианисткой и играла с редким чувством, но чрезмерная застенчивость часто мешала ей играть в присутствии других.

В полночь императорская семья отбыла. На прощание императрица прошептала мне:

– Au revoir, увидимся завтра!

Она не забыла своих слов. На следующий день, во вторник, меня вызвали во дворец. Помню, как я обрадовалась. «Все хорошее случается во вторник», – повторяла я свое старое поверье.

После встречи с императрицей в доме Анны я часто ходила в Царское Село; мы с великими княжнами катались с деревянной горки, установленной в одном крыле дворца. Нам было очень весело; мы часами катались и играли вместе, и я совсем позабыла о том, что я – замужняя женщина и через несколько месяцев надеюсь стать матерью. Однако императрица заметила мое положение, и однажды, когда они с Анной наблюдали за нашими играми на горке, Анна отозвала меня в сторону.

– Лили, – сказала она, – я должна кое-что вам передать. Императрица просит вас сейчас быть очень осторожной. – Она игриво погрозила мне пальцем. – Так что больше никаких горок!

В последующие месяцы императрица проявляла ко мне величайшую заботу. По ее настоянию за мной наблюдал ее личный врач, а за две недели до родов, когда императорская семья собиралась отправиться в плавание на яхте, мой муж получил приказ сойти на берег и остаться со мной. Такая предупредительность была свойственна императрице, хотя и вызывала, как прежде поздравительная телеграмма, мелкую зависть и многочисленные сплетни.

Ребенок задерживался с появлением на свет, и, когда императорская семья вернулась в Царское Село, император сразу же спросил моего мужа:

– Родился ребенок?

– Нет, государь, еще нет.

– Ну, ну, не волнуйся, Ден, такое случается, знаешь ли.

Мой сын родился на следующее утро; вскоре после того пришла Анна Вырубова, чтобы от имени императрицы осведомиться о нашем состоянии. Она принесла с собой две красивые иконы и пакет, завернутый в папиросную бумагу и обильно украшенный плетистыми розами. В пакете лежал тонкий шерстяной платок. Я испытала величайшее счастье, услышав от Анны, что императрица хочет стать крестной матерью моего сына.

Большая честь была сопряжена с некоторыми трудностями. Дены, чтобы получить какое-то наследство, должны были креститься в лютеранской вере. Императрице об этом сказали, и, хотя в то время она не возражала, позже я поняла, как глубоко она прониклась верой принявшей ее страны. При первом крещении императрица присутствовала лично и держала на руках младенца, которого назвали Александром Леонидом. Она подарила мне красивую брошь с сапфиром и бриллиантом и множество других вещей. На протяжении семи лет вопрос о вере ребенка между нами не возникал. Но через семь лет императрица пожелала, чтобы Тити (так она называла моего сына) приняли в лоно православной церкви.

– Лили, это больше чем желание, – серьезно сказала она, – это приказ. Я настаиваю, чтобы мой крестник был православным. Он должен быть крещен до Рождества.

Такое тихое упорство, по-моему, служит одним из самых убедительных доказательств того, насколько русской стала императрица. Можно возразить: такое рвение обычно проявляют многие новообращенные. Однако в случае Александры Федоровны все было не так. При ее «основательности», которую я назвала одной из ее главных черт, императрица стала более русской, чем большинство русских, более православной, чем большинство православных. Она верила пылко. Ее любовь к Богу и вера в Его милосердие шли для нее прежде любви к мужу и детям, и она находила величайшую радость в вере в то время, когда ее окружала имперская пышность. Ей пришлось искать утешение в вере и в печальные годы. Если правда, что она встретила смерть в зловонном екатеринбургском подвале, не сомневаюсь, что та же пылкая вера поддерживала ее и в последний миг мучений. Она рассказывала мне, что не решалась принять предложение императора, пока не поняла, что совесть позволит ей так поступить и она сможет, не кривя душой, сказать: «Твоя страна станет моей страной, твой народ – моим народом, а твой Бог – моим Богом».

Второе крещение Тити проходило во время войны в Феодоровском соборе. Я приехала в Царское Село из Ревеля; церемонию назначили на 8 утра. На первой службе присутствовали великие княжны Мария и Анастасия. Императрица, которая плохо себя чувствовала, пришла с императором и придворными ко второй службе, а потом причастилась. Тити, обязанный присутствовать на обеих службах, держался превосходно и не выпускал из рук зажженную свечу.

После таинства мы вернулись во дворец, и императрица расчувствовалась больше, чем при первом крещении. Я поняла, насколько глубоко вопрос веры задевал ее все прошедшие годы. Она призналась, что испытывает огромное облегчение и радость; теперь, по ее словам, она уверена, что с ребенком все будет хорошо. Она подарила крестнику чудесную икону святого Александра и крест со своими инициалами.

Вернусь к более ранним дням – я отклонилась от рассказа, чтобы привести пример того, насколько русской стала императрица. Она верила не по принуждению; те, кто ее знал, не могли сомневаться в ее искренности.

С Тити императрица всегда была милой. Она обожала детей и часто приезжала ко мне, нянчила ребенка и насвистывала ему разные мелодии. Это ее забавляло, и она объявила, что Тити узнает ее и всегда открывает глаза, когда слышит ее свист. Помню, на следующее утро после «лютеранского» крещения императрица неожиданно нанесла мне визит.

– Я пришла проведать малыша, – сказала она. – Позвольте мне зайти в детскую и взять его.

Я последовала за ней на второй этаж; она достала Тити из колыбели и понесла в гостиную, где час играла с ним, сидя на ковре.

Думаю, я не ошибусь, сказав, что наша нежная дружба началась с рождения Тити. Именно тогда императрица впервые назвала меня «Лили». Моя подпись «Лили» во время революции стала причиной многочисленных недоразумений – считалось, что за ней кроется некий тайный смысл.

Часть того года царская семья провела в Финляндии; мой муж сопровождал их, а мы с малышом поехали к его родителям. Зимой я находилась в столице, часто виделась с членами царской семьи и полюбила их всех. Они вели самую простую жизнь; по вечерам император часто забавлялся игрой в домино, а я шила с императрицей и великими княжнами. То была настоящая «семейная жизнь», которая нравилась им как людям, но не нравилась высшему свету, с которым у Александры Федоровны было так мало общего. То было мое первое Рождество в Петербурге, и мне ради Тити хотелось нарядить елочку. В канун Рождества я вернулась домой с покупками уже под вечер, а в 6 часов прибыл курьер с большой коробкой, полной всевозможных «сюрпризов». То был подарок императрицы – такую же коробку она присылала на Пасху, и ее всегда приносили в 6 часов вечера. Подарок доставляли столь пунктуально, что мой муж в шутку часто прятал коробку и притворялся, что о ней забыли, – но я-то знала!

Нас пригласили провести Рождество с царской семьей. У них нарядили огромную елку, великие княжны и цесаревич, радуясь от всей души, раздавали подарки друзьям. Кстати, у императрицы имелась одна любопытная причуда: она всегда настаивала на том, чтобы самой задувать свечи, и очень гордилась тем, что ей удавалось погасить самую верхнюю свечу благодаря невероятной силе дыхания.

Попробую теперь рассказать о подлинной царице, об императрице, чья личность известна столь немногим – о самой несправедливо поносимой и несчастной царице из всех. В глубине души я понимаю: время, лучший историк, прольет свет на многие тайны. Даже сейчас многое постепенно проясняется, хотя и не до конца. Все больше людей начинают сомневаться, в самом ли деле императрица проявляла прогерманские настроения и в самом ли деле она была той истеричной, экзальтированной особой, какой ее привыкли изображать. Она не считала нужным защищаться от клеветы и лжи, какую распространяли о ней в России; по ее мнению, такие невзгоды должно было выносить молча. Но я видела ее слезы, когда они с императором узнали о том, что «Хэмпшир» подорвался на мине, и о гибели Китченера. То не были иудины слезы; то было горе женщины и правительницы при вести о гибели храброго солдата. И все же всякий раз, как в Англии произносят ее имя, многие бездумно говорят: «А, ведь это по ее приказу торпеды потопили „Хэмпшир“… и разве не была она любовницей Распутина?»

Сторонница Германии – и любовница Распутина! Неужели такой должна быть эпитафия друга, которого я знала, и императрицы, которую я уважала как подданная? Я не слепая и понимаю, что чрезмерно пылкая защита способна причинить ее памяти еще больший вред; тем не менее я напишу о такой императрице, какой она была у себя дома и в наших сердцах.

Я прочла и услышала почти все, что вменялось ей в вину. Писательница я неопытная, в политике почти не разбираюсь, зато смею надеяться, что кое-что знаю о представительницах своего пола. В страшные дни революции императрица часто говорила со мной как женщина с женщиной. Мыслями она часто переносилась в те времена, когда жила у своей бабушки, королевы Виктории, и в дни ее несчастного детства в Гессен-Дармштадте.

Царь Николай II стал любовью всей ее жизни. По ее собственному признанию, он был ее первой любовью. И, чем прочнее становилось ее чувство, тем сильнее она боялась, что окажется недостойной. Выйдя замуж, она всей душой отдалась России и приняла Россию как священный дар. Вместе с тем они с императором всегда были больше мужем и женой, чем императором и императрицей – они жили семейной жизнью счастливой пары, они любили простоту, они бежали от публичности, и их любовь к уединению стала источником многих злых наветов, окруживших царскую семью.

По словам императрицы, узнав о том, что ее брат женится, она заплакала; и тогда отыскались те, кто уверял, что ее слезы вызваны завистью, поскольку ей якобы не хотелось, чтобы брат затмил ее.

– Но, Лили, я вовсе не завидовала! Я плакала, потому что вспоминала маму; свадьба брата стала первым праздником в нашей семье после ее смерти. Мне казалось, что я вижу ее повсюду.

Она описывала скучный дворец, строгий режим, доброго, но непоследовательного отца и то, с каким нетерпением ждала она поездок к бабушке в Виндзор. По-моему, благодаря близости с бабушкой в ее характере невольно развились черты, характерные для ранневикторианской эпохи. Она, несомненно, обладала такими чертами, так как во многих отношениях была типичной викторианкой; она разделяла любовь королевы Виктории к закону и порядку, ее приверженность семейному долгу и недоверие к современности. Кроме того, императрице свойственна была «простота» Кобургов, которая так раздражала петербургское высшее общество. Русские аристократки не понимали, почему их императрица вяжет шарфы в подарок друзьям или дарит им отрезы на платье. Они считали, что императорские подарки должны быть совершенно другими, и не догадывались о том, сколько любви вложено в столь презираемые ими вязаный шарф или теплую шаль… а императрица, с ее викторианскими представлениями о ценности дружбы, не допускала мысли, что в этом отношении ее считали несостоятельной. Во многом императрица была такой же экономной, как ее бабушка, но она не разделяла скаредности своего дяди, великого герцога Саксен-Кобургского. Ее отец был небогатым; более того, в Дармштадте время от времени с трудом сводили концы с концами. Императрицу с детства приучали к бережливости – и она была бережливой.

– Знаете, Лили, после помолвки я показала бабушке некоторые украшения, подаренные мне женихом. Как вы думаете, что она сказала?

– Не знаю, ваше величество!

– Она посмотрела на мои бриллианты и заметила: «Аликс, не слишком гордись!» Королева Виктория не отличалась высоким ростом и носила длинные шлейфы… однако была очень властной. – Императрица задумчиво продолжала: – Нам с сестрой Эллой всегда нравились маленькие английские домики… красивые домики посреди красивых садов. Когда-нибудь вы их увидите, а я уже не увижу никогда.

Королева Виктория научила внучку всем обязанностям Hausfrau, хозяйки дома. В своем неизменном следовании примеру библейской Марфы императрица была совершенной немкой и совершенной англичанкой – и, разумеется, не русской. Я уже упоминала ее ужас, когда она приехала в Петербург и обнаружила, что слуги не умеют пользоваться графитом. Александру Федоровну это озаботило всерьез.

– Я хотела, чтобы мои каминные решетки начищали графитом каждый день, – вспоминала она. – Решетки находились в очень плохом состоянии, поэтому я вызвала горничную и велела ей заняться ими, однако оказалось, что это не ее дело. Послали за слугой-мужчиной, но представьте, Лили, мне пришлось самой показывать ему, как начищать решетку графитом!

Такая практичность царицы не нравилась придворным; они смеялись над ней и критиковали ее дружбу с людьми, которых они ни в коей мере не считали достойными дружбы с российской императрицей. В категорию «недостойных» попали и мы с Анной; хотя обе были из хороших семей, мы не принадлежали к числу носителей «голубой крови», как некоторые дамы, которые очень хотели войти в очарованный круг. Императрицу обвиняли в том, что она изменяет своему классу, но в одном отношении она была непоколебимой: вмешательства в свою дружбу она не допускала. Иногда я гадала, почему она предпочитала «простых» друзей более блестящим. Когда я отважилась задать ей этот вопрос, она ответила: как мне известно, она отличается почти болезненной застенчивостью; посторонние люди ее страшат.

– Мне все равно, богат человек или беден. Тот, кто стал моим другом, навсегда останется моим другом.

Да, ее верность в самом деле была выше всяких похвал; дружбу и предъявляемые ею требования она ставила гораздо выше материальных соображений. Наверное, как женщина она была права; как императрица ошибалась.

Аристократы никогда не пытались по-настоящему узнать подлинную царицу. Им мешала их гордыня; она не находила одобрения в их глазах. Помню один случай, который доказывает мои слова; в свое время он широко обсуждался.

Княгиня Барятинская, одна из фрейлин двора императрицы, была очаровательной женщиной, но, подобно многим знатным дамам, отличалась крайней гордыней. Однажды, узнав, что императрица собирается выйти, княгиня приготовилась сопровождать ее, но императрица вышла из дворца через другой подъезд в сопровождении Е.А. Шнейдер, гофлектрисы и подруги Александры Федоровны, которая давала ей уроки русского языка.

Такое невольное пренебрежение тяжело подействовало на княгиню. Она, в прямом и переносном смысле, надела шляпу и ушла, чтобы больше не возвращаться, заметив: «Quand une Bariatinsky met son chapeau, c'est pour sortir»².

Императрица питала отвращение к снобизму любого рода. Однажды во время Русско-японской войны она работала в Зимнем дворце вместе с дамами из своего кружка. Окна салона выходили на набережную Невы, и со своего места императрица видела, как туда-сюда ходят солдаты и офицеры. Вдруг она пристально посмотрела в окно – на ее лице появилось выражение крайнего отвращения – и в досаде вздохнула. Один офицер отважился спросить ее, в чем дело. Императрица указала на набережную.

– Вот в чем! – Она указала на офицера, которому только что отдали честь несколько солдат, но он не ответил им тем же. – Почему офицер не приветствует тех, с кем рядом он, возможно, когда-то падет? Не выношу снобизма, – холодно добавила она.

Увы, в скандалы, которые пропаганда и сплетни связывают с именем императрицы, будут верить еще долго. Ей приписывают склонность к оккультизму, веру в спиритизм и даже попытку вызвать известного мертвеца, чтобы повлиять на императора, который, по слухам, принимал участие во многих спиритических сеансах в Зимнем дворце. Возможно, такие истории более или менее связаны с уединенной жизнью императрицы. Ее уединение часто оказывалось вынужденным; она не отличалась крепким здоровьем. Хотя многие утверждают, что болезнь сердца была наследственной и передалась ей по отцовской линии, она никогда не упоминала о ней при мне. Сердце у нее было слабым из-за стремительных родов; она часто страдала одышкой. Однако я никогда не наблюдала у нее даже малейших признаков истерии. Несмотря на некоторую вспыльчивость, императрица обычно умела держать себя в руках.

Если не считать хрупкого здоровья, для долгих периодов уединения имелась еще одна причина. Цесаревич и великие княжны часто болели, и императрица, преданная мать, непременно находилась рядом с детьми и окружала их заботой. В ней были сильно развиты материнские черты; она никогда не бывала счастливее, чем во времена, когда она за кем-то «ухаживала». И впоследствии она живо интересовалась малейшими подробностями жизни тех, кому удавалось завоевать ее привязанность и доверие.

Ее оккультизм сильно преувеличивают. Она разделяла самые распространенные суеверия. Например, считала, что погожий день благоприятен для путешествия, а икона в подарок – не к добру. Свастику же она любила не как талисман, а лишь как символ. По ее словам, древние считали свастику источником движения, эмблемой Божества. Императрице и в голову не приходило, что свастика «приносит удачу». «Вера, любовь и надежда – только они и имеют значение», – говорила она. Не стану отрицать, у нее была склонность к мистицизму, которая оказывала сильное влияние на ее жизнь; судя по всему, подобные пристрастия она унаследовала от своего деда, принца-консорта Альберта, и его окружения. На новой же родине ее склонность лишь выросла. Английские биографы осуждают в ней эту черту. Передо мной лежит книга, автор которой приводит мнение одного из самых ожесточенных врагов императрицы. «Александра Федоровна, – пишет он, – любопытный тип для будущих психологов, историков и драматургов… немецкая принцесса, получившая образование в Англии, очутившись на русском престоле, обратилась в языческую религиозную секту и стала сторонницей оккультизма. Она слеплена из того же теста, что и ужасные, тиранические принцессы XV–XVII веков в западноевропейских странах, которые объединяли в себе деспотических правительниц, склонных к ведьмовству, и фанатичных провидиц, которые становились марионетками в руках своих реакционных советников и вкравшихся к ним в доверие коварных духовников».